Глава 30

Очнувшись, Кейлин поняла, что пролежала без сознания довольно долго: платье ее вымокло насквозь. Ее привел в себя скрип колес: по дороге, подскакивая на рытвинах и ухабах, катилась повозка. В повозке сидели не то четверо, не то пятеро поселян, вооруженных крепкими дубинками, а в нескольких шагах впереди шагали двое дюжих охранников с факелами. Может, это они отпугнули ее обидчиков? Ведь негодяям и впрямь что-то помешало надругаться над своей жертвой после того, как Кейлин сбили с ног.

Кейлин с трудом поднялась с земли, чувствуя, что голова ее того гляди отвалится. Повсюду вокруг валялись мертвые тела; даже несмотря на дождь, разило горелым мясом. Один из факельщиков заметил жрицу и, стуча зубами, спросил:

– Госпожа, ты не призрак ли? Не причиняй нам вреда…

– Даю вам слово, что я никакой не призрак, – отвечала Кейлин, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно тверже. – Я – жрица из святилища, что находится в Летней стране. На нас напали разбойники; меня бросили на дороге – видимо, сочли мертвой.

Только теперь она заметила опрокинутые носилки. Рядом, глядя в небо мертвыми глазами, лежали двое жрецов: им перерезали горло и сорвали с них золотые торквесы. Кейлин похолодела от ужаса.

А потом она заметила обугленные трупы разбойников и поняла: боги свершили то, на что у нее самой недостало сил. Жаль, что ей не удалось спасти молодых друидов, но, по крайней мере, они отомщены.

– Куда ж ты путь держала, госпожа? – спросил селянин, сидевший на передке повозки. Кейлин отвернулась от мертвецов и, постаравшись, чтобы голос ее не дрожал, ответила:

– В Лесную обитель, что под Девой.

– А, тогда понятно. Я слыхал, там еще стоит один из легионов, и дороги охраняются. А у нас тут нонче за дверь носа не высунешь без надежной охраны. Поскорее бы уж избрали нового императора, тогда и порядок вернется – будет кому нас защитить.

Кейлин изумленно заморгала. Селянин говорил по-бриттски: для него этот язык со всей очевидностью был родным. До какой же степени романизировалась Британия, если местные жители сокрушаются о том, что в Риме нет императора!

– Вижу, твои телохранители убиты, госпожа, – промолвил возничий. – И при тебе ведь были рабы-носильщики? Боюсь, их нигде нет – не диво, что они сбежали! – Он подъехал ближе и остановился, потрясенно уставившись на мертвых багаудов. Снова оглянулся на Кейлин – и руки его сложились в древнем почтительном жесте.

– Госпожа моя – тебя хранят сами боги. Сами мы едем в другую сторону, но мы довезем тебя до следующей деревни, а там ты сможешь нанять и носильщиков, и телохранителей.

Селянин подсадил ее в повозку и укутал сухим одеялом поверх плаща. Его спутники перенесли туда же тела погибших друидов. Кейлин, сжавшись в комочек под грубой тканью, горестно размышляла о том, что теперь эти простодушные люди станут предлагать ей все лучшее, что у них есть, но никакая сила в мире не сможет перенести ее в Лесную обитель к Самайну.

Гай с удивлением обнаружил, что дорога на юг от Девы запружена народом. Он не сразу вспомнил, что завтра Самайн: наверняка все эти люди идут на праздник. Местные посматривали на него недружелюбно, и спустя какое-то время римлянин решил, что мудрее будет свернуть с дороги и поехать по тропинке через холмы, так, чтобы выйти к Лесной обители со стороны отшельнической хижины отца Петроса.

Голые ветви, словно кости, погромыхивали на холодном ветру, хотя дождь до поры прекратился. Самайн – это праздник мертвых; римляне считали этот день несчастливым. «Что ж, мне он точно ничего доброго не сулит», – думал Гай. Но поворачивать назад не собирался. Им владело чувство безысходности, памятное по тем временам, когда он служил в легионе: угрюмое принятие неизбежности, как порою бывает перед битвой, когда важно не столько выжить, сколько сберечь свою честь. Гай понимал, что за последние несколько дней от чести его остались разве что жалкие ошметки, но он постарается спасти что сможет – любой ценой.

Несмотря на мрачное настроение римлянина, а может, и благодаря ему, красота осенних лесов глубоко трогала его душу. Гай понимал, что за последние несколько лет научился по-настоящему любить эту землю. В Рим он не вернется – кто бы ни победил в нынешнем противостоянии. Как бы он ни старался воплотить в жизнь честолюбивые мечты Мацеллия, к отцовскому миру он никогда всецело не принадлежал – и однако ж среди племен всегда ощущал себя самозванцем: сказывалась римская кровь. Но деревья не презирали в нем варвара, камни не питали к нему ненависти как к захватчику. В лесу царили мир и покой. Здесь Гай ощущал себя дома.

Над хижиной отца Петроса курился дымок, и Гай на мгновение задумался, не войти ли. Но здесь все мучительно напоминало ему о Сенаре – этой муки он не вынесет. Кроме того, он вряд ли сумеет сдержаться, если священник снова вздумает пичкать его благочестивыми банальностями.

Гай предполагал, что сбежавшие легионеры отсиживаются до темноты в каком-нибудь укрытии. Он привязал коня, но некрепко, чтобы тот смог вырваться на свободу, если хозяин вскорости не вернется, и осторожно двинулся в обход хижины, прячась под кронами деревьев, подступающих к расчищенной поляне.

Уже сгущались сумерки, когда Гай заметил впереди в кустах какое-то движение. По-кошачьи неслышно он двинулся вперед. Двое солдат сидели на корточках под орешником. Они коротали время за игрой в кости, а вот теперь заспорили, не разжечь ли костер.

– Флавий Макрон! – гаркнул Гай хорошо поставленным командным голосом. Легионер, не задумываясь, вскочил на ноги, вытянулся по стойке «смирно» – и недоуменно заозирался по сторонам.

– Кто тут еще… – второй солдат схватился за меч. Гай с громким треском наступил на сухую ветку, предупреждая о своем приближении, и выступил в догорающий вечерний свет.

– Да это ж Гай Мацеллий, – воскликнул Макрон. – Что ты тут делаешь, господин?

– Полагаю, это я у вас должен спросить, – отозвался Гай, облегченно выдохнув. – В Деве знают о вашей отлучке. Как думаете, что вас ждет, если станет известно, куда вы отправились?

Лицо солдата покрылось смертельной бледностью.

– Но ты ведь никому не скажешь, господин?

Гай сделал вид, что раздумывает, выдержал зловещую паузу, – солдаты неуютно поежились, – и только тогда пожал плечами.

– Что ж, не я вами командую. Если вы поторопитесь вернуться, то, скорее всего, легко отделаетесь – учитывая, что творится в городе.

– Господин, мы не можем уйти, – вмешался второй солдат. – Лонг все еще там.

У Гая упало сердце.

– Оставаясь здесь, вы ему ничем не поможете, – как можно спокойнее проговорил он. – Уходите. Это приказ. Я попробую выручить вашего друга.

Слыша, как эти двое ломятся сквозь кусты, Гай немного успокоился. Но даже один легионер – это слишком много, если его обнаружат там, где ему совсем не место.

Двигаясь бесшумно, как в пограничном дозоре, Гай пересек открытое пространство между лесом и стеной. Где-то тут должна быть задняя калитка – ограда скорее символически отделяет обитель от внешнего мира, нежели и в самом деле служит заслоном и защитой. Рука Гая нащупала задвижку, и он проскользнул на площадку, где когда-то видел сына за игрой в мяч. Сенара много рассказывала о своей жизни в святилище. Вон то внушительное строение впереди – это не иначе как Дом дев. А за кухней темно – оттуда, наверное, удобно наблюдать, затаившись в густой тени. Гай прокрался туда.

Не он один оценил укрытие по достоинству. Опускаясь на колени, Гай ненароком задел чью-то голую руку. Послышался вскрик, завязалась короткая борьба. Гай, навалившись на противника всей своей тяжестью, зажал ему рот ладонью.

– Лонг? – прошептал он. Пленник рьяно закивал. – Ты проиграл заклад. Твои приятели сбежали, и ты, если не хочешь неприятностей, уноси-ка ноги подобру-поздорову. – Лонг вздохнул, еще раз кивнул, и Гай разжал захват. Легионер уже почти пересек двор, когда распахнулась какая-то дверь – и на землю легла широкая полоса света. Лонг замер, точно угодивший в капкан заяц. – Беги, дурень! – прошипел Гай из своего укрытия.

Лонг перемахнул через калитку – и тут вдруг двор заполонили фигуры в белых одеждах. «Друиды!» – подумал Гай. Что они тут делают? Его укрытие вот-вот обнаружат: у жрецов были факелы. Римлянин медленно двинулся в обход здания. За его спиной кто-то выругался по-бриттски, Гай стремительно развернулся и непроизвольно выхватил меч.

Незнакомец истошно завопил – лезвие вошло в живую плоть. Остальные жрецы бросились на крик. Гай сражался как мог и, по-видимому, нанес противнику ощутимый урон, судя по тому, с каким ожесточением друиды пинали его ногами и били дубинами, когда наконец повалили на землю – ведь римлянин был один, а врагов куда больше.

– Ну что, дочка, готова ли ты к празднеству? – Бендейгид, облаченный в ритуальный плащ из бычьей кожи и золотые украшения архидруида поверх одеяния из белоснежной шерсти, выглядел весьма внушительно. У Эйлан заныло в груди, но она в свой черед церемонно поприветствовала жреца.

– Готова, – тихо произнесла Эйлан. Послушницы, как всегда, загодя явились к ней и совершили все, что нужно, – выкупали ее и надели ей на голову священный венок из вербены. «Это в последний раз», – стенало ее сердце. Что ж, по крайней мере, она предстанет перед Богиней очищенная и освященная.

Мгновение Бендейгид, опершись на посох, пристально ее разглядывал. А затем подал знак жрецам и прислужницам выйти за двери.

– Послушай, дитя, больше нет нужды притворяться. Мне рассказали, как Арданос всегда приходил к тебе накануне празднеств и с помощью разных хитростей и уловок подчинял твою волю. Прости, что я обвинял тебя в предательстве.

Эйлан не поднимала головы, опасаясь, что отец прочтет в ее глазах гнев. Вот уже тринадцать лет как она – Верховная жрица, владычица Лесной обители, самая почитаемая женщина в этой земле. С какой стати Бендейгид разговаривает с нею как с ребенком? И это – любящий отец, который когда-то заявил, что, если она спутается с римлянином, он утопит ее своими руками! Но сейчас никак нельзя его злить; во всеобщей суматохе Сенара и Лиа с Гавеном смогли выбраться из Лесной обители только ближе к вечеру. Нужно выиграть время, чтобы дать им уйти подальше.

– Чего ты от меня хочешь? – тем же бесстрастным тоном осведомилась она.

– Римляне рвут друг друга в клочья, – по-волчьи оскалился Бендейгид. – Лучшего времени для восстания нам не представится. Ныне – пора кровопролития, когда распахнуты врата между мирами. Взмолимся же к Катубодве, напустим же на римлян духов наших павших воинов. Подними племена против Рима, дочь, призови их к войне!

Эйлан уняла дрожь. Как бы она ни негодовала на Арданоса, дед ее был человеком умным и проницательным: его не настолько ослепляли собственные надежды – он нередко позволял себя переубедить, если видел и иные способы достичь желаемого. А вот ее отец куда более опасен, ведь он готов принести в жертву своим непоколебимым идеалам все что угодно. И однако ж, чтобы уберечь себя, ей необходимо с ним соглашаться. И тут знакомая боль пронзила висок, и Эйлан вспомнила: что бы она ни сделала, все это ненадолго.

– Отец, – начала она, – Арданос перетолковывал мои ответы так, как считал нужным, и, полагаю, ты станешь делать то же самое, но ты не понимаешь, что такое священный транс и как к нам является Великая Богиня.

Снаружи послышался какой-то шум, и Эйлан осознала, что отец ее уже не слушает. Дверь с грохотом распахнулась; жрецы с всклокоченными волосами и в замаранных кровью одеждах протолкались сквозь толпу, волоча за собою почти утратившего человеческий облик пленника.

– Что такое? – Эйлан вложила в свой голос всю холодную, властную надменность, которой научилась за десять с лишним лет, и гул голосов стих.

– Чужак, госпожа, – отозвался один из жрецов. – Мы его обнаружили рядом с Домом дев. С ним был еще один, но второму удалось сбежать.

– Он убил Динана!

– Небось, пришел за одной из жриц!

– Но за которой?

Теперь уже архидруид заставил всех умолкнуть, ударив в пол посохом.

– Кто ты, человече, и что ты здесь делал?

Эйлан зажмурилась: хоть бы никто не заметил, что изорванная туника пленника сшита из добротной римской ткани! Это был Гай, весь в крови и в грязи, – она сразу его узнала; но, может статься, никто другой не догадается, кто это, если она не подаст знака. «Он пришел за Сенарой – или за своим сыном?» – гадала Эйлан про себя.

– Неужто ты не признал его, о владыка друид? – Вперед протиснулась Диэда. В ее надрывном смехе звенело безумие; Эйлан содрогнулась, словно от боли. – Ну да, сейчас он не такой красавчик. Твои люди уловили в свои тенета славного вепря для нашего пира! Если приглядишься, заметишь на его плече шрам – память о кабаньей яме!

«Твоим отцом должен бы быть Бендейгид, а моим – Арданос!» – в отчаянии думала Эйлан. Друиды вздернули пленнику голову кверху, Гай встретил ее потрясенный взгляд – а в следующий миг глаза его снова закатились.

– Ты! – В голосе Бендейгида звучали изумление и ярость. – Или ты причинил мне и моим близким недостаточно зла, что докучаешь нам теперь? – Внезапно выражение его лица изменилось. – Что ж, больше ты нас не побеспокоишь. Диэда, покажи жрецам, где можно омыть и перевязать ему раны – но не вздумайте освободить его от пут! Гарик и Ведрас, – Бендейгид указал на двух самых старших друидов, – нам надо поговорить наедине. Все прочие, оставьте нас!

Жрецы уволокли Гая прочь, и комната опустела. Эйлан откинулась в кресле, гадая про себя, резь в животе – это предвестие головной боли или страх?

– Вижу, ты этого человека знаешь, – промолвил Ведрас, старейший из оставшихся жрецов. – Кто он?

– Его имя Гай Мацеллий Север-младший, – прорычал Бендейгид.

– Сын префекта! – воскликнул Гарик. – Думаешь, он и в самом деле пришел за одной из жриц?

– Неважно, зачем он пришел, – заявил Ведрас. – Надо убрать его отсюда. Алые Плащи отказывают нам в праве карать даже рядового легионера. Одним богам ведомо, что с нами сделают, если мы поднимем руку на сына одного из их вождей!

– Воистину так, – коварно улыбнулся Бендейгид. – Но, сдается мне, его сородичи не знают, куда он отправился. А здесь, кроме нас и Диэды, никому не известно, как его звать – да и о том, что он римлянин, никто даже не догадывается.

– То есть ты задумал тайно убить его?

– Не тайно. – Глаза Бендейгида полыхнули огнем. – Ты разве не понимаешь? Отдав нам в руки такого человека, боги посылают нам знаменье! Пусть его смерть послужит благой цели! Более благородной жертвы нам не сыскать!

Архидруид обернулся к Гарику.

– Ступай скажи тем, кто охраняет пленника, чтобы его облачили в самые роскошные одежды.

У Эйлан кровь застыла в жилах. Перед ее внутренним взором возник образ Летнего короля в венке и вышитой тунике, шествующего по праздничной ярмарке в день Белтайна.

– А если римляне прознают? – спросил Ведрас.

– Гнев их будет ужасен, – торжествующе отозвался архидруид. – Так ужасен, что даже у тех, кто сейчас призывает к миру, не останется иного выбора, кроме как идти на войну вместе с нами!

Второй друид посмотрел на него долгим взглядом. Затем кивнул и следом за Гариком вышел за дверь.

– Эйлан, Гай пришел сюда с твоего ведома? – спросил Бендейгид, когда они с дочерью остались одни. – Ты встречалась с этим чудовищем все эти годы?

– Нет, – прошептала она. – Нет, клянусь Великой Богиней!

– Полагаю, теперь уж не важно, верю я тебе или нет, – пробормотал архидруид себе под нос. – Костер Самайна откроет нам истину.

– Се! Великая жрица грядет, в венце из священных трав, – пели жрецы. Но сегодня ночью гимн их звучал иначе – к нему добавились новые строки.

Гай застонал – но вынужден был идти дальше, подгоняемый уколами копья. Если бы только эта мерзавка Диэда его не выдала! Мацеллий будет горько скорбеть о смерти сына; но, узнав о том, как именно погиб Гай, сгорит со стыда. И как его только угораздило так сплоховать? Он сам навлек ту самую напасть, которую пытался предотвратить! Ему даже не удалось спасти тех, кого он любит. Единственное, что внушало надежду, – он нигде не видел ни Сенару, ни мальчика.

Тропа к вершине Девичьего холма никогда еще не казалась ему такой крутой. Гай мрачно думал про себя, что предпочел бы явиться туда, как в прошлый раз, с оружием в руках, во главе конного отряда! Богато расшитое облачение больно царапало израненную кожу, священный венок колол лоб. Пленника вымыли и напоили каким-то настоем, от которого прояснилось в голове, но Гай ничуть не обольщался по поводу того, что его ждет.

Поднимаясь все выше, он видел зарево громадного костра. В сознании Гая с ужасающей четкостью воскресали воспоминания о тех временах, когда он еще не вошел в мир отца. Незадолго до того, как римляне окончательно подчинили силуров, племя принесло в жертву одного из мужей правящего дома. Это был брат его матери, и на предплечьях его извивались вытатуированные драконы – знаки королевского рода. Мать Гая попыталась спрятать своего сына, в жилах которого текла римская кровь, но он видел, как уводили Летнего короля. Дядя улыбался, веря, что жертвует жизнью во имя своего народа.

«А ради чего умираю я?» – вдруг подумал Гай.

Но вот, наконец, и вершина. Жрецы окружили пленника тесным кольцом; за его пределами Гай видел целое море лиц, мрачных или ликующих: все внимали пению друидов. Рада ли Эйлан тому, что он оказался здесь, или, может быть, жалеет его? Гаю отчаянно хотелось увидеть ее лицо, но Верховная жрица была под покрывалом.

Эйлан стояла рядом с отцом, за ней – Диэда и еще две жрицы. Впервые Гай задумался: а что, если она тоже пленница? Когда-то эта женщина отвергла его. Казалось бы, он должен только порадоваться ее низвержению, но даже сейчас он страшился за Эйлан куда больше, чем за себя.

Пение стихло, смолк барабанный бой, но над толпой поднялся глухой ропот. Гай знал: это лишь затишье перед бурей.

– Дети Дон! – воззвал архидруид. – Ныне канун Самайна! Настала пора перемен! Начинается новый год – грядет новая эпоха для нашей страны! Пусть же вместе с уходящим годом сгинут и римляне, погубители Британии! Нынче ночью мы порадуем богов войны жертвой! Но сперва нам должно очистить наши ряды от вероломцев и отступников. Предатель, – оборотился он к Гаю, – в нашей власти дать тебе смерть легкую или мучительную. Скажи, зачем ты пришел в Вернеметон?

– Убейте меня, если угодно, но избавьте от глупых вопросов! – прохрипел Гай. – Я скажу лишь одно: я никому здесь не замышлял причинить зло. – Может, жил он и недостойно, но хотя бы умрет с честью.

– Ты вторгся в святилище, куда никому из мужчин, кроме друидов, доступа нет. Ты совратил кого-то из наших дев? За которой из них ты пришел?

Гай помотал головой и задохнулся от боли: острие копья ткнулось ему под ребро. По коже заструился теплый ручеек крови.

– Это Риан, Танаис, Беток? – продолжал монотонно перечислять жрец. С каждым новым именем в него вонзалось копье. Один раз Гай попытался рвануться навстречу острому наконечнику, чтобы разом покончить с пыткой, но его мучители знали свое дело – они крепко держали пленника. От потери крови и недавних побоев у Гая кружилась голова. «Скоро я потеряю сознание – и тогда пусть делают со мною, что хотят», – думал он.

– Сенара…

При звуке этого имени Гай непроизвольно вздрогнул. В следующий миг он попытался сделать вид, будто ничего не произошло, но на него уже никто не смотрел. Вперед выступила Эйлан – и откинула покрывало.

– Стойте! – звонко произнесла она. – Я скажу вам, к кому пришел этот римлянин. Ко мне!

«Что она такое говорит?» Гай в ужасе глядел на нее во все глаза. Наверное, она пытается защитить Сенару и, возможно, ребенка, вдруг догадался он. В эту минуту Эйлан казалась немыслимо прекрасной. В сравнении с этой неземной красотой детская прелесть Сенары была что звезда, меркнущая в сиянии полной луны. Как оно иногда случалось в последний миг перед битвой, перед внутренним взором Гая обнажилась его душа – с пугающей ясностью, до самого дна. Да, ему нравилась Сенара, но его чувство к ней не было любовью. В этой юной простушке он просто-напросто пытался снова обрести Эйлан – такую, какой она предстала перед ним в день их первой встречи; ту чистую, доверчивую девушку, которая осталась в далеком прошлом и которую он потерял навсегда из-за собственных своих ошибок.

Все потрясенно умолкли: в гробовой тишине слышно было лишь потрескивание огня. Архидруид изменился в лице, но тут же овладел собою и перевел взгляд с Эйлан на Гая.

– Ради нее и ради самого себя отвечай мне по чести: это правда?

«Правда…» Слово это прозвучало пустым звуком. Разрываясь между Римом и Британией, Гай даже не знал, кто таков он сам. Как ему понять, кого он любит? Пленник медленно выпрямился и встретил ясный взгляд Эйлан. В глазах ее читался невысказанный вопрос. Гай глубоко вздохнул – напряжение схлынуло, он снова стал самим собою.

– Это правда, – тихо промолвил он. – Я всегда любил Эйлан.

На мгновение Эйлан закрыла глаза: голова у нее закружилась от радости. Гай ее понял – но сказал он то, что сказал, не только ради Сенары. Этот его взгляд – это выражение благоговейного изумления в его лице – она видела только один-единственный раз, когда он сжимал ее в объятиях на празднике Белтайна много лет назад.

– Так, значит, все это время ты нас предавала? – прошипел Бендейгид, склонившись к самому уху дочери. – Ты лгала, когда клялась мне, что он тебя не касался? Или вы спутались позже, когда ты стала посвященной жрицей Вернеметона? Своими любовными речами он учил тебя лжи во благо Рима и ласками склонял к измене своему народу? Где ты отдавалась ему – в святилище или в Священной роще?

Эйлан чувствовала, что отец разъярен, но видела его словно бы сквозь стену из римского стекла. В итоге итогов все оказалось так просто. Смертный приговор вынесен ей давным-давно, вот уже много лет она живет во власти неизбывного ужаса. Но теперь, когда час пробил, она не ощущала ни тени страха.

– Я возлежала со Священным королем только единожды, у костров Белтайна, – спокойно ответила Эйлан. – Таково мое право.

– Что ты такое говоришь? – воскликнула Миэллин за ее спиной. – Это же Диэду отослали прочь – это Диэда родила дитя!

– Ничуть не бывало! – Эхо возмущенных пересудов смолкло: к архидруиду подбежала Диэда. – Меня вынудили согласиться на этот обман. Я заняла ее место, пока сама она рожала, а когда она вернулась в обитель, в изгнание отправили меня! С тех пор она единовластно владычествует в Вернеметоне и строит из себя королеву, как будто чиста и непорочна словно луна, но это все ложь!

– Но я всегда служила Великой Богине, а не римлянам! – закричала Эйлан. При угрозе ребенку от ее невозмутимого спокойствия не осталось и следа. Бендейгид обернулся к ней: в его глазах недоумение уступило место ярости. Люди проталкивались ближе, пытаясь расслышать хоть что-нибудь; все громче звучали голоса – вопрошающие и негодующие. Слухи о смуте среди римлян взбудоражили бриттов: они были все равно что трут, который жарко вспыхнет от первой же искры. Если она воззовет к толпе, не навлечет ли она ту самую катастрофу, которую всеми силами пыталась предотвратить?

– С какой стати я должен тебе верить, потаскуха? – прорычал ее отец. – Вся твоя жизнь – сплошная ложь!

Он уже занес руку для удара. И тут сквозь кольцо друидов прорвался дюжий великан – это Гув с занесенной дубинкой в последний раз кинулся на защиту Владычицы Вернеметона. Жрецы бросились ему наперерез. Не успел Гув добежать до Бендейгида, как в отблесках пламени блеснули бронзовые клинки, и окрасились еще более ярким багрянцем, и снова вошли в плоть. Друиды наносили удар за ударом, и Гув, так и не пробившись к своей госпоже, рухнул без единого крика.

– Унесите этого дурня, – приказал Бендейгид, тяжело дыша. И, резко развернувшись, схватил Эйлан за плечо. – Если бы ты осталась верна нам, я бы велел тебе испросить у Великой Богини благословения для нас. Но теперь ты будешь принесена Ей в жертву!

«Тоже мне, напугал! Всю свою жизнь я жертвовала собою…» – думала про себя Эйлан, когда отец выволок ее в круг и поставил рядом с Гаем. Толпа глухо загудела. Некоторые из тех, кто расслышали обвинения против Эйлан, требовали умертвить ее на месте; прочие же считали, что поднять руку на Верховную жрицу, каковы бы уж ни были ее преступления, – это святотатство.

– Эйлан, сможешь ли ты простить меня? – тихо произнес Гай. – Я никогда не был достоин твоей любви. Ты хотела видеть во мне Священного короля, но я – самый обыкновенный человек…

Эйлан обернулась к нему. Его покрытое синяками и кровоподтеками лицо дышало новообретенным благородством. Ей отчаянно хотелось заключить любимого в объятия, но ее удерживали жрецы – впрочем, она понимала, что ему это не нужно: Гай больше не смотрел на мир взглядом потерянного ребенка. Он, не дрогнув, встретился с нею глазами: он наконец-то был в ладу с самим собою.

– Я вижу в тебе бога, – исступленно проговорила Эйлан. – Я вижу дух, который бессмертен и вечен. Мы свершили то, что от нас требовалось, и если справились хуже, чем сами хотели бы, замысел Владычицы все равно исполнен. Верю: нам дано будет вместе пройти рука об руку по Стране Вечного Лета, прежде чем мы снова возвратимся на землю.

– Ты называешь его Священным королем, – хрипло произнес Бендейгид, – и он умрет как Священный король.

Эйлан видела, как в глазах Гая суровая обреченность, поддерживавшая его до сих пор, медленно уступает место благоговейному изумлению. Пленнику накинули на шею петлю и начали постепенно ее затягивать; он, словно не замечая, неотрывно смотрел на Эйлан. Но прежде, чем под ребра ему вошел меч, неподвижный взор его обратился куда-то за пределы здешнего мира. Римлянина поволокли к костру; из груди его фонтаном била кровь.

– Скажи, о жрица, что за знаменья читаешь ты в совершившемся жертвоприношении?

Эйлан отвернулась от бушующего костра, устремила взгляд на отца, и тот при виде ее лица в ужасе отпрянул назад, хотя сама она не двинулась с места.

– Я вижу – королевская кровь освятила почву, – произнесла Эйлан тихим, ровным голосом. – В этом человеке, коего ты отдал священному пламени, смешалось семя Рима и Британии, и теперь семени этому суждено вечно прорастать на нашей земле.

Эйлан вдохнула поглубже. Голова у нее раскалывалась от боли, в глазах темнело, но это уже не имело значения. Последнее, что ей хотелось увидеть в этом мире, – это торжество в глазах Гая. В ушах звенело. Она чувствовала, что погружается в транс, хотя не пила зелья из священных трав, – и вот над холмом зазвенел голос, принадлежащий не ей:

– Внемлите мне, вы, корновии и ордовики, и все прочие племена, ибо в последний раз жрица пророчествует со священного холма. Спрячьте мечи в ножны, о воины, и отложите копья, ибо Орлы Рима покинут эту страну не раньше, чем спустя девять поколений. Когда же улетят они прочь, те, в чьих жилах смешалась их кровь и ваша, останутся защищать эту землю!

– Ты лжешь! Ты все лжешь! – Голос Бендейгида сорвался. – Ты преступила свои обеты!

Эйлан почувствовала, что снова вернулась в тело: острая боль пронзила висок. Жрица покачала головой.

– Нет, не преступила, ибо Гай был Летним королем. Ты сам сделал так, чтобы это стало правдой, посему моя любовь к нему – не грех!

Бендейгид пошатнулся, лицо его исказилось от неизбывной муки – все его убеждения и представления рушились на глазах.

– Если ты сказала правду, пусть Великая Богиня подаст нам знак, прежде чем я предам тебя огню заживо! – воскликнул он.

Не успел он договорить, как Эйлан померещилось, будто в голове у нее грянул гром; под гнетом этой мощи она медленно опустилась на колени. Отец протянул ей руку, но Эйлан уже заскользила прочь от него по бесконечно длинному туннелю. Сердце билось все тише – точно затухающий барабанный бой, и вот, наконец, резко остановилось – и она обрела свободу.

«Значит, Великая Богиня все-таки нанесла мне удар, – с удивительной ясностью поняла Эйлан. – Но в милосердии, а не в гневе!»

Далеко внизу люди склонились над ее бездыханным телом. Вот он, конец, уготованный ей с тех самых пор, как она возлегла с Гаем, но она оттягивала свою смерть достаточно долго, чтобы возвести мост между его народом и своим. Двое друидов поддерживали ее отца, не давая ему упасть; Бендейгид все еще кричал как безумный, но люди в испуге отворачивались от него и спешили прочь вниз по склону.

Жрецы подняли оставленную ею телесную оболочку и понесли к погребальному костру, где пылали останки Гая. И тогда Эйлан отвернулась от этого меньшего светоча к тому лучезарному сиянию, что уже разгоралось перед нею – ярче огня и прекраснее луны.