Глава 23
После битвы на Девичьем холме римляне еще не один день преследовали Вóронов. Гаю казалось, будто внутри него живут два разных человека. Один бесстрастно докладывает о разгроме повстанцев командующему легионом в Деве, а затем возвращается в Лондиний и повторяет все то же самое наместнику. А второй все пытается примириться с тем, что образ любимой женщины подменила собою жуткая личина Фурии – там, на холме. Юлия обхаживала его, как подобает заботливой жене, но после первого же ночного кошмара оба согласились, что им лучше будет какое-то время спать отдельно.
Юлию, похоже, это вполне устраивало. Она была все так же нежна и ласкова с мужем, но за те два года, что он пробыл вдали от дома, смыслом ее жизни стали дети. Девочки быстро подрастали, превращаясь в миниатюрные копии своей матери, хотя порою Гаю казалось, что в глазах старшей дочери порою сверкает упрямая решимость Мацеллия. Девочки были послушны и почтительны – но Гай чувствовал, что он для них чужой. Его немного обижало, что стоит ему войти в комнату, как детский смех разом умолкает. Если бы у него только нашлось время узнать дочек получше, то, возможно, эта отчужденность исчезла бы, думал про себя Гай.
Но он никак не мог заставить себя сблизиться с детьми – тем более теперь, когда сердце твердило ему: сверхъестественная Сила, вселившаяся в Эйлан, разметала и уничтожила последние крупицы их любви. Гай от всех скрывал свою боль – и от этого невыносимого напряжения ему порою просто хотелось выть. Он с облегчением выдохнул, когда командующий легионом в Деве вызвал его к себе посоветоваться по некоторым вопросам. В приписке говорилось, что Гаю нет нужды останавливаться в крепости: Мацеллий выстроил себе в городе новый дом и надеется, что сын погостит у него. Гай надеялся, что хоть там сможет преодолеть терзающий его душевный разлад.
– А еще кого-нибудь из беглых мятежников, причастных к заговору Воронов, захватить удалось? – Мацеллий налил Гаю вина и передал ему чашу: добротную, но не броскую, как и сама столовая, как и весь особняк. Отцовский дом был одним из лучших зданий, построенных вокруг крепости – как наглядное свидетельство того, что обстановка в замиренной стране становится все спокойнее. Гай покачал головой.
– Этот Кинрик – он ведь у них вождем, верно? – промолвил Мацеллий. – Ты вроде взял его в плен под горой Гравпий?
Гай кивнул, отхлебнул кислого вина и поморщился: подживающий шрам на боку заныл от резкого движения. Он тогда и не заметил, что кто-то задел его мечом, пока битва на холме не закончилась. Рана была не опасная – на границах Германии ему доставалось куда хуже, – но причиняла некоторые неудобства. Гораздо мучительнее было вспоминать, что Фурией, проклявшей их всех, оказалась Эйлан. Гай так глубоко задумался, что не сразу осознал: отец ждет ответа.
– Да – но он потом сбежал.
– Похоже, бегать он мастер, прямо как этот прохвост Каратак, – отметил отец. – Но Каратака мы в конце концов поймали, так что и этого твоего Кинрика рано или поздно выдаст кто-нибудь из своих же…
«Твоего Кинрика»? Гай неуютно поежился: хорошо бы отец не вспомнил, что Кинрик – приемный сын Бендейгида. Убей он Кинрика, когда ему представилась такая возможность, всем жилось бы куда спокойнее, мрачно подумал про себя молодой офицер.
– Ладно-ладно, никто тебя не винит в том, что он удрал, – продолжал Мацеллий. – Что ж, куда бы уцелевшие заговорщики ни подались, здесь они вряд ли объявятся. – Он обвел взглядом столовую и не без самодовольства хмыкнул.
– Вряд ли, – охотно согласился его сын. – Тебе здесь правда хорошо? – Выйдя в отставку, Мацеллий отстроил себе особняк, почти сразу же был избран декурионом и быстро сделался столпом местного общества.
– О да, место тут приятное. Вот уже несколько лет в Деве все тихо-мирно, город растет. Амфитеатр – это, конечно, огромное преимущество. Торговые лавки прямо на глазах множатся, и я только что выложил кругленькую сумму на постройку нового храма.
– Прямо Рим в миниатюре, – улыбнулся Гай. – Не хватает только колизея для игрищ.
– Да хранят меня боги! – с хохотом отмахнулся Мацеллий. – А то мне бы и за него платить пришлось. Быть отцом города – не столько почетно, сколько накладно. Я уж даже двери боюсь открывать – все наперебой спешат предоставить мне великую честь вложиться в какое-нибудь новое начинание!
Но говорил он посмеиваясь, и Гай подумал, что никогда еще не видел отца таким довольным.
– А вот на что я бы никаких денег не пожалел – так это на то, чтобы отправить тебя в Рим, – продолжал между тем Мацеллий. – Давно пора, знаешь ли. Ты прекрасно себя показал в той заварушке с Вóронами: наместник даст тебе хорошую рекомендацию. А ведь чтобы подняться выше, тебе нужны более могущественные покровители, чем мы с Лицинием. Твой тесть что-нибудь говорил на этот счет?
– Он упоминал об этом, – осторожно проговорил Гай. – Но я не могу уехать, пока здесь неспокойно.
– Прямо жалею, что Веспасиан не прожил дольше, – нахмурился Мацеллий. – Надо отдать ему должное, скаредный старый лис в людях разбираться умел. А этот его щенок, Домициан, похоже, намерен править как восточный деспот. Я слыхал, он изгнал философов. Вот скажи мне, что за вред в унылых старых занудах?
Гай, вспомнив, как изнывал от скуки, пока его старик-наставник бубнил о Платоне, про себя решил, что отчасти солидарен с императором.
– Как бы то ни было, придется тебе произвести на него впечатление – если хочешь продвинуться по службе. И хотя мне будет тебя не хватать, следующей ступенью в твоей карьере должна стать должность прокуратора в какой-нибудь из старых провинций.
– Я тоже буду по тебе скучать, – тихо произнес Гай. Это было правдой. Однако ж он сознавал, что ни по Лицинию, ни даже по Юлии с дочками особенно тосковать не станет. На самом-то деле, решил Гай про себя, он будет только рад на какое-то время уехать из Британии туда, где ему ничто не станет напоминать ни о Кинрике, ни об Эйлан.
В августовские иды Гай наконец-то отбыл в Рим. Его сопровождал раб, грек по имени Филон, подаренный тестем. Лициний уверял, что Филон хорошо умеет драпировать складки тоги, так что благодаря ему Гай каждое утро будет выходить из дома в приличном виде, как оно и подобает человеку благородному. В переметной суме лежал годовой отчет прокуратора о состоянии экономики в провинции, что наделяло Гая статусом правительственного курьера и давало право пользоваться армейскими почтовыми станциями.
Погода стояла хорошая, но путешествие оказалось весьма утомительным. Чем дальше на юг они ехали, тем жарче и суше становилось вокруг – глазам северянина здешние края казались настоящей пустыней, хотя офицеры на почтовых станциях смеялись над словами Гая и принимались рассказывать о Египте и Палестине, где среди песков высятся монументы еще более древние, нежели Рим. Гай подумывал о том, чтобы скоротать время за сочинением мемуаров, как Цезарь; но ведь даже если бы он прождал сорок лет, прежде чем взяться за перо, вряд ли кого-то заинтересуют его записки.
Сейчас Гай порадовался бы даже болтовне Юлии, хотя в последнее время все ее разговоры сводились только к детям. Но ведь он и женился на Юлии ради детей, напомнил себе Гай; ради детей и ради положения в обществе. Так что пока все идет более или менее по плану. Вот только пока он ехал по бесконечным дорогам Галлии, милю за милей, мимо поместий, на полях которых трудились рабы, Гай поневоле задавался вопросом, а стоит ли того погоня за должностями и званиями. А потом он добирался до очередного постоялого двора или очередной виллы, принадлежащей кому-то из друзей Лициния. В объятиях какой-нибудь пригожей рабыни, которую посылали согреть гостю постель, Гай забывал и Юлию, и Эйлан, а поутру внушал себе, что сомнения его вызваны просто усталостью – или, может статься, вполне понятной тревогой о том, что его ждет в Риме.
Как только он добрался до Рима, полил затяжной дождь, словно наверстывая упущенное. Родственник Лициния, у которого Гай остановился, был весьма гостеприимен, но молодой офицер быстро устал от его вечных шуточек насчет того, что он-де привез с собою британскую погоду. Тем более что, по чести сказать, это неправда: ведь в Британии дожди настоящие, прохладные, а в Риме не столько холодно, сколько душно и противно от всепроникающей тлетворной сырости. Столица империи навсегда запомнилась Гаю щелочным запахом влажной штукатурки и вонью мокрой шерсти.
Рим – это грязь и закопченные небеса; зловоние Тибра и дым кухонных очагов, пропитанный экзотическими запахами стряпни сотен разных племен и народов. Рим – это белый мрамор, и позолота, и дурманящие ароматы духов; оглушительный трубный рев и пронзительные крики рыночных торговок, и почти за гранью слышимости – неумолчный многоязычный гомон немыслимого множества людей, заполонивших семь холмов, контуры которых давным-давно исчезли под этими напластованиями. Прежде Гай и не подозревал, что на свете существует столько разных наречий! Пульсирующее сердце мира – вот что такое Рим.
– Так ты впервые в Риме? – Красавица, с которой беседовал Гай, удостоила его серебристым смешком – мелодичным, как перезвон серебряных браслетов на ее запястьях. Двоюродный брат Лициния давал прием; в его атриуме толпились женщины с затейливо уложенными прическами и элегантно задрапированные мужчины. Гул разговоров не умолкал, словно гудение пчел в саду. – И что ты думаешь о Властительнице Народов, о жемчужине империи? – Она кокетливо опустила накрашенные веки. Этот вопрос Гаю задавали так часто, что ответ он затвердил наизусть.
– Великолепие города меркнет пред красотою его обитательниц, – любезно отозвался он. Если бы Гай разговаривал с мужчиной, он бы сослался на «мощь» и «славу».
За свою учтивость Гай снова был вознагражден заливистым смехом. Но тут на выручку к нему подоспел хозяин дома и увел гостя в перистиль, где тут и там, подобно скульптурным группам, расположились мужчины в тогах. Гай с облегчением присоединился к ним. В мужском обществе таились свои опасности, но, по крайней мере, мужчин Гай понимал. А перед римскими женщинами цепенел, как при первой встрече с Юлией.
Но в сравнении с римлянками Юлия, по крайней мере, отличалась прямотой и откровенностью. Одна-две прозрачно намекали, что не прочь разделить с ним ложе, но острое чувство самосохранения удерживало Гая от таких ловушек. В Рим стекалось все самое лучшее; если ему понадобится женщина, тут есть куртизанки, которым от гостя ничего не нужно, кроме его денег; в объятиях этих многоопытных жриц любви можно позабыть о тревогах, хотя бы ненадолго.
Вращаться в римском обществе было все равно что вести в атаку конницу по обледенелому полю – от безумной скачки дух захватывает, но никогда не знаешь, на каком предательском участке поскользнешься и вылетишь из седла. Интересно, смогла бы Юлия остаться верной себе среди этих женщин? А что до Эйлан – это все равно что представить себе дикую антилопу или даже дикую кошку в табуне чистокровных скаковых кобылиц: и та, и другие прекрасны по-своему, но они – существа разного порядка.
– Я слышал, ты воевал под командованием Агриколы в Каледонии…
Гай заморгал от неожиданности: к нему обращался один из мужчин постарше. На тунике сверкнула широкая пурпурная полоса, и Гай вытянулся в струнку, как перед старшим офицером, лихорадочно пытаясь вспомнить имя гостя. Большинство друзей хозяина дома принадлежали к сословию всадников; повстречать здесь сенатора – это большая удача!
– Да господин мой. Я имел честь служить под его началом. Я надеялся навестить его здесь, в Риме.
– Насколько я знаю, в настоящий момент он проживает в своем родовом поместье в Галлии, – ничего не выражающим голосом проговорил сенатор. Марцелл Клодий Маллей, вот как его зовут, вспомнил наконец Гай.
– Трудно представить его на отдыхе, – широко усмехнулся Гай. – Я-то полагал, что он вселяет страх божий в недругов Рима где-нибудь на границах или утверждает Римский мир – Pax Romana – в одной из провинций.
– Да, ему это подходит куда больше. – Тон сенатора заметно потеплел. – Но мудрее было бы воздержаться от таких речей, пока ты не уверен в своем собеседнике.
Гай помертвел, снова подумав про скользкий лед, но Маллей продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.
– Здесь, в Риме, многие способны оценить по достоинству таланты Агриколы – таланты, которые вызывают тем большее восхищение всякий раз, как мы узнаем о провале очередной военной кампании кого-нибудь из наших полководцев.
– Тогда почему же император не поставит во главе армий Агриколу?
– Потому что император радеет не столько о победе римского оружия, сколько о том, как удержаться у власти. Чем больше народу требует, чтобы Агриколе вручили верховное начальствование над войском, тем больше наш «господин и бог» его подозревает. В следующем году Агриколе предстоит получить по жребию должность проконсула, но в сложившихся обстоятельствах друзья советуют ему отказаться от этой чести.
– Понимаю, – задумчиво проговорил Гай. – Агрикола слишком честен и совестлив, чтобы умышленно потерпеть неудачу, но, если он станет одерживать победу за победой, его успех – угроза для императора. Что ж, в Британии о нем будут вспоминать с уважением, что бы уж там ни происходило в Риме.
– Тацит порадовался бы таким словам, – отозвался Маллей.
– О, так ты с ним знаком? Мы вместе служили в Каледонии. – Разговор перетек в общее обсуждение северной кампании – Марцелл Клодий Маллей, как оказалось, был неплохо осведомлен о подробностях. И только когда гостей увели в сад полюбоваться на вифинских танцовщиц, беседа между сенатором и Гаем снова приобрела доверительный характер.
– Через три недели я устраиваю небольшой званый ужин… – Маллей дружески положил руку Гаю на плечо. – Ничего из ряда вон выходящего, приглашены только несколько человек; думаю, тебе было бы небезынтересно с ними познакомиться. Почтишь ли ты мой дом своим присутствием? Корнелий Тацит тоже обещался быть.
После того дня Гаю начало казаться, что бесконечная череда легковесных вечеринок и развлечений, которая уже начинала раздражать его, обрела новую глубину и смысл. По-видимому, перед ним наконец-то слегка приподнялся занавес, которым римское общество отгораживалось от чужаков. И даже если открылась ему лишь одна, небольшая часть этого общества, причем, возможно, водить знакомство с этими людьми было небезопасно, оно всяко предпочтительнее, чем умирать со скуки!
Несколькими днями позже двоюродный брат Лициния, по прозвищу Коракс, то есть Ворон, взял Гая с собою на Игрища в новый Колизей – Домициан возводил его на том самом месте, где некогда высился вычурный дворец Нерона.
– Неудивительно, что строить решили именно здесь, – заметил Коракс, когда они расположились на трибуне, отведенной для Всадников, – ведь сам Нерон устраивал тут Игрища, в Риме прежде невиданные, особенно когда пытался убедить народ, что виновники великого пожара – христиане, – ну, эта странная иудейская секта, ты о ней наверняка слышал!
– Так это их рук дело? – Гай оглядывался по сторонам. Они приехали в перерыве между поединками, и рабы как раз сгребали залитый кровью песок и засыпали новый.
– Для того, чтоб в этом городе что-нибудь загорелось, умышленного вредительства и не требуется, – криво усмехнулся Коракс. – Почему, как ты думаешь, в каждом квартале есть пожарная охрана и мы все так охотно оплачиваем ее содержание? Но тот пожар был и впрямь страшен, и императору понадобился козел отпущения, чтобы положить конец слухам, будто бы он сам поджег Рим!
Гай недоуменно уставился на собеседника.
– Новые здания, мальчик мой, новые здания! – объяснил Коракс. – Нерон возомнил себя великим архитектором, а владельцы домов в том квартале, где начался пожар, продавать свою собственность упрямо отказывались. Но огонь распространялся все дальше, потушить его не удавалось, и императору понадобилось на кого-то свалить вину. Что за Игрища он тогда устроил, прямо мороз по коже – никакого тебе искусства, просто толпа бедолаг, которые умирали как овцы на бойне.
«Все-таки хорошо, что Кинрику удалось сбежать!» – порадовался про себя Гай. Такого могучего бойца всенепременно отправили бы сюда, а он этого не заслуживает – хотя уж Кинрик-то показал бы себя на арене не овцой, а волком или медведем.
Взревели трубы; бесчисленные зрители замерли в предвкушении. Сердце Гая забилось чаще; все это, как ни странно, напоминало ему тот миг перед началом боя, когда многотысячное войско ждет сигнала и все собираются с духом в преддверии кровопролития. Ведь прежде он оказывался в таком скоплении народа только на поле битвы. Но, по крайней мере, на войне обе стороны подвергаются одинаковой опасности. А эти римляне собрались проливать чужую кровь, не свою.
Дома, в Британии, Гаю, конечно, доводилось полюбоваться на медвежью потеху – излюбленное развлечение легионеров. Любопытно было посмотреть, как стравливают разных диких зверей, привезенных в Рим специально для Игрищ: например, льва с жирафом или дикого вепря с пантерой. Коракс рассказал, что однажды на арену выпустили супоросую свинью: дралась она свирепо и в предсмертных судорогах даже опоросилась. Но сегодня внимание зрителей было приковано к самому опасному из зверей – к человеку.
– Вот теперь мы полюбуемся на подлинное мастерство, – заявил Коракс, когда потешные бои закончились и на арену вышел первый из гладиаторов: кожа и доспехи его блестели от масла. – Только ради этого и стоит приходить на Игрища. Когда на арену выталкивают необученных военнопленных или преступников, или даже женщин и детей, это просто-напросто бессмысленная бойня. А тут у нас, к примеру, самнит и ретиарий. – Коракс указал на первого из гладиаторов, в поножах и в шлеме с забралом и с султаном из перьев, вооруженного коротким мечом и большим прямоугольным щитом, и на его верткого противника, потрясающего сетью и трезубцем.
Гай умел оценить по достоинству хорошего бойца: в нем пробудился профессиональный интерес. Гладиаторы яростно атаковали; повсюду вокруг делали ставки – на трибунах кипели страсти не менее жаркие, чем на арене. Коракс не уставал объяснять, что происходит. И только когда самнит был повержен и «сеточник» приставил трезубец к его горлу, Гай понял, что человек, который, опустив большой палец, подает знак «добить» из разубранной пурпурными тканями ложи, – это сам император.
Ретиарий резко ударил трезубцем сверху вниз, самнит забился в конвульсиях и затих, ярко-алая кровь залила песок. Гай откинулся назад, облизывая пересохшие губы; горло саднило от приветственных криков. Видимо, он и впрямь не на шутку увлекся боем, раз не услышал труб, возвестивших о появлении императора. С такого расстояния молодой римлянин различал только фигуру в пурпурной тунике и в раззолоченной мантии.
Позже тем же вечером, пока массажист Коракса растирал и разминал его тело после бани, Гай прочувствовал, как болят и ноют сведенные мышцы – в таком напряжении провел он несколько часов, наблюдая за Игрищами. На трибуне он этого даже не заметил!
А еще Гай испытал невыразимое чувство освобождения. Побывать в Колизее было все равно что сразиться в битве – когда реальность бытия сводится к одной-единственной схватке, а солдат забывает о своем «я» и становится частью чего-то неизмеримо большего. Молодому офицеру казалось, что он наконец-то понял, почему римляне так страстно любят эти кровопролитные зрелища. При всей извращенной жестокости и бессмысленности Игрищ, ими, по-видимому, движет та же могучая сила, которая помогла легионам завоевать полмира.
Вечер, на который был назначен званый ужин у Маллея, выдался холодным и ветреным, но на улицах, как обычно, толпились торговцы всевозможной снедью, цирюльники, разносчики, горшечники, надеясь дораспродать товар, прежде чем наступившая темнота всех разгонит по домам. Носильщики паланкина прокладывали путь через толпу к Авентину, и Гаю вдруг пришло в голову, что он почти привык к неумолчному гвалту, так же, как и к громыханию окованных железом тележных колес по мостовой, отчего ночью было почти так же шумно, как и днем.
Но едва они свернули на главную улицу, послышался какой-то новый звук. Паланкин остановился, и Гай, раздвинув занавеси, выглянул наружу. По дороге тянулась религиозная процессия: одетые в белое жрецы с бритыми головами и женщины под покрывалами. Женщины громко стенали и сетовали, их причитания перемежались свистящим шорохом систров и гулкими раскатами барабана.
Невзирая на теплую тогу, Гай почувствовал, что дрожит: эта неизбывная скорбь разбередила в нем нечто, глубоко упрятанное за светским лоском и за непринужденной уверенностью, которая никогда не покидала его дома.
Даже не понимая причин этой скорби, молодой римлянин ощущал, как она болью отзывается у него в сердце. Это походило на оплакивание в Митреуме, когда приносят в жертву быка. Мимо прошествовала еще одна группа жрецов, потом снова женщины – их скользящая поступь напомнила ему бриттских жриц, – а потом на носилках пронесли золотую статую коровы под черным покровом. Еще несколько мгновений гремела оглушительная барабанная дробь, а затем процессия удалилась.
Добравшись наконец до особняка Маллея, Гай пришел к выводу, что на этом званом приеме представлено все то лучшее, чем может похвастаться римское общество. Блюда – простые, но превосходно приготовленные; приглашенные гости, учтивые, широко образованные, поражали глубиной суждений. Гай чувствовал, что эти люди далеко его превосходят – но он мог у них многому научиться.
В качестве темы для застольной беседы предложили «пиетас». Вино наполовину разбавляли водой, что позволяло собравшимся сосредоточиться на серьезном обсуждении.
– Напрашивается вопрос: что, если истинная религия на самом деле не одна? – заявил Гай, когда настала его очередь высказаться. – Разумеется, каждый народ имеет право держаться своей веры, но здесь, в Риме, у вас поклоняются великому множеству богов – о некоторых я прежде даже не слыхивал! Не далее как сегодня вечером, по пути сюда, я видел некую процессию – по всей видимости, это были служители какого-то восточного культа, – но большинство участников на вид казались римлянами.
– Должно быть, сегодня Исия – праздник в честь Исиды, – заметил Геренний Сенецион, один из наиболее важных гостей. – В это время года почитатели Исиды возвещают о том, как богиня отправилась на поиски разрубленного на куски тела Осириса. Сложив все части воедино, она ненадолго оживила мертвого мужа и зачала дитя – Гора, бога солнца.
– По-моему, бриттские племена в это же время справляют какой-то свой праздник, не так ли? – спросил Тацит. – Мне вспоминается, как от деревни к деревне ходили целые шествия, люди были в масках и в устрашающих нарядах из шкур и костей.
– Верно, – подтвердил Гай. – На праздник Самайн белая кобыла вместе со своей свитой обходит все дома, и люди призывают души предков снова возродиться во чреве у женщин племени.
– Вот вам и ответ, – подхватил Маллей. – Хотя мы все называем богов разными именами, по сути своей все они – одно и то же, а значит, почитать любого из них – это и есть благочестие.
– Например, знаки бога, которого мы называем Юпитером, – дуб и молния, – промолвил Тацит. – Германцы тоже ему поклоняются, но под именем Донар, а у бриттов он зовется Танарос или Таранис.
Гай не был в этом столь уверен. Казалось немыслимым, чтобы какому-то кельтскому божеству поклонялись в огромном храме – вроде того, что воздвигли на форуме в честь Юпитера. На одном из приемов он видел женщину, про которую сказали, что она весталка, и с любопытством к ней пригляделся. Но хотя она держалась с достоинством и, уж конечно, куда более пристойно и чинно, нежели большинство знакомых ему римлянок, в ней не ощущалось того внутреннего благородства, той одухотворенности, которое отличало женщин Лесной обители. Как ни странно, египетская Исида, шествие в честь которой Гай только что видел, имела больше сходства с Великой Богиней, которой служила Эйлан.
– Сдается мне, наш британский друг уловил самую суть проблемы, – промолвил Маллей. – Наверное, именно поэтому наши отцы так яростно противились тому, чтобы в Риме утвердились чужеземные культы, такие, как культ Кибелы или Диониса. Ведь даже храм Исиды был сожжен.
– Если империя вбирает в себя все народы мира, – возразил Тацит, – тогда нам должно также признать и их богов. И я на этом настаиваю: я считаю, что в чертоге любого германского вождя вы встретите куда больше благородства, чистоты нравов и того, что мы называем благочестием, нежели в римских особняках. И ничего дурного в этом нет, пока ритуалам, на которых зиждется государство, отводится первоочередная роль.
– Вероятно, именно поэтому божественный Август распространил культ императора по всей империи, – ответил Маллей. Повисла пауза.
– Dominus et Deus… – тихо проговорил кто-то, и Гай тут же вспомнил, что именно так теперь принято обращаться к императору. – Он слишком далеко зашел! Или мы возвращаемся в те времена, когда Калигула приказывал поклоняться своему любимому коню?
Гай оглянулся и с некоторым удивлением обнаружил, что слова эти произнес Флавий Клемент, родственник императора.
– Пиетас – это почтение к богам и долг перед ними, а не низкопоклонничество перед смертным! – воскликнул Сенецион. – Даже Август требовал, чтобы ему поклонялись заодно с Римом. Мы чтим не человека, но его гений: божественное начало, в нем заключенное. Верить, будто простой смертный обладает достаточной мудростью и могуществом, чтобы править империей, – это воистину нечестие.
Воцарилось неловкое молчание.
– Однако ж в провинциях культ императора становится объединяющей силой, – с жаром заговорил Гай. – Когда никто не знает, каков император на самом деле, остается только поклоняться самой идее Божественного Правителя. Все, сплотившись воедино, воскуряют фимиам императору – какую бы религию кто бы про себя ни исповедовал.
– Все, за исключением христиан, – заметил кто-то, и гости дружно рассмеялись. Не присоединился к общему веселью один только Флавий Клемент.
– По мне, так христиан вовсе незачем преследовать и создавать новых мучеников, – промолвил Тацит. – Их вера обращена главным образом к рабам и к женщинам. И у них столько всяких сект, что они сами друг друга уничтожат, если мы только оставим их в покое!
Подали сыры и сладости, и разговор перешел на другие темы. В конце концов, здесь собрались люди цивилизованные, чуждые религиозному пылу. Но Гай поневоле размышлял про себя, а достаточно ли благочестия, долга и взаимных обязательств, чтоб напитать душу человеческую. Наверное, именно бесплодная сухость государственной религии толкает людей к чужеземным культам, таким, как культы Исиды или Христа. А может, подлинной религией Рима стали кровавые ритуалы Колизея?
А еще Гай постепенно осознавал, что среди мыслящих людей Вечного города – людей, чье общество он с каждым днем ценил все больше, – нарастает недовольство императором. Эти связи не принесут ему желанного покровительства для продвижения по службе. А если придется делать выбор между честолюбием и честью – то как он поступит?
Вскоре после прибытия Гая деловитые вольноотпущенники из штата имперского прокуратора принялись изучать присланный Лицинием отчет и оценивать его содержание с точки зрения интересов императора. Однако ж отцы города пока еще сохранили за собою достаточно власти, чтобы в свой черед ознакомиться с этими сведениями. Гай обнаружил, что его новые друзья весьма влиятельны: они добились для него приглашения выступить в сенате и после того предстать перед императором.
Утром великого дня Гай побрился с особым тщанием – пусть порою ему и казалось, что сам он куда больше смахивает на варвара, нежели бородатые Арданос и Бендейгид, но вряд ли он сумел бы объяснить это отцам-сенаторам.
В сенат Гай прибыл задолго до начала заседания; ему отвели место под статуей божественного Августа. Изваянный из мрамора император глядел со своего пьедестала холодно и недовольно – примерно так же чувствовал себя и Гай. В зал по одному и по двое входили сенаторы, негромко переговариваясь между собою; за ними следовали секретари, нагруженные вощеными дощечками, готовые записывать дебаты и решения дня. Здесь владыки мира решают судьбы народов, думал про себя Гай. На этих самых мраморных плитах когда-то обсуждали планы обороны от Ганнибала и вторжение в Британию. Река времени катила свои бурные волны через этот зал; и даже тщеславие цезарей – это не более чем легкая рябь на поверхности воды.
С началом вступительной речи прибыл император – в роскошной пурпурной тоге, снизу доверху расшитой блестящими золотыми звездами. Гай непроизвольно зажмурился. Он слыхал о toga picta – так называемой разукрашенной тоге, но ему казалось, ее носят только полководцы-триумфаторы. Здесь этот великолепный наряд производил скорее тягостное впечатление. Домициан хочет, чтоб в нем видели победителя, или просто любит пышность и блеск? – гадал про себя Гай. Он впервые видел императора так близко. Младший сын великого Веспасиана был по-солдатски широкоплеч и мускулист, с бычьей шеей, но губы капризно изгибались, а во взгляде читалась подозрительность.
Незадолго до полуденного перерыва Гая вызвали зачитать отчет Лициния о финансовом положении в Британии. Ему задали несколько вопросов, главным образом об источниках доходов, а вопрос от Клодия Маллея дал Гаю возможность упомянуть о своем участии в подавлении недавнего восстания. Несмотря на то, что в преддверии своего выступления Гай взял несколько уроков риторики, он, по всей видимости, утомил собрание своей речью. Но в конце концов ему для виду немного поаплодировали и – как и предвидел Лициний – подтвердили, что в следующем году значительный процент налоговых поступлений разрешено будет оставить в Британии. Посколько Лициний послал зятя в Рим в первую очередь за этим, Гай почти не удивился.
Беседа с Домицианом продлилась недолго. Императора ждали другие дела, и он уже спешил прочь, на ходу снимая роскошную тогу, но задержался ровно настолько, чтобы небрежно поблагодарить Гая.
– Ты ведь служил в армии? – уточнил он.
– Трибуном во II легионе. Я имел честь сражаться под твоим началом в Дакии, – тщательно выбирая слова, ответствовал Гай.
– Хммм… Что ж, придется нам подыскать для тебя какую-нибудь должность в провинциях, – равнодушно обронил император и отвернулся.
– Dominus et Deus, – рявкнул Гай, отдавая честь, и возненавидел сам себя за эти слова.
Домой Гай возвращался в одном паланкине с Клодием Маллеем. Им впервые за весь день предоставилась возможность поговорить с глазу на глаз.
– Ну, как тебе сенат? – полюбопытствовал Маллей.
– Побывав в сенате, я еще больше горжусь тем, что я римлянин, – не покривив душою, ответил Гай.
– А что ты думаешь об императоре?
Гай молчал. Спустя какое-то время сенатор вздохнул.
– Ты сам видишь, как обстоят дела, – тихо проговорил он. – Я не могу открыто тебе покровительствовать, во всяком случае пока. Дружба со мною навлекает на тебя опасности, хотя сулит и выгоды, и если ты готов рискнуть, я буду рад принять тебя в число своих клиентов. Я могу добиться для тебя должности прокуратора, отвечающего за снабжение армии в Британии. Так-то тебя бы отправили служить в какую-нибудь другую провинцию, но я думаю, что нам ты будешь куда полезнее в земле, которую лучше всего знаешь.
Равнодушное безразличие императора расхолодило Гая, но это доверительное «нам» вновь пробудило лучшие чувства в его душе. Может статься, нет больше того Рима, почтение к которому внушали юноше отец и Лициний, но Гаю казалось, что с такими вождями, как Маллей и Агрикола, истинный дух Рима еще удастся возродить.
– Для меня это большая честь, – в наступившей тишине проговорил Гай, зная, что этот выбор отныне и впредь будет определять весь ход его жизни – так же, как решение, принятое после битвы при горе Гравпий.
