Глава 24

Жрицы вышли поклониться молодой луне в Священную рощу, что начиналась сразу за Лесной обителью. Не мужчины придумали этот обряд; мужчинам не дозволялось его видеть. Послушницы вереницей прошествовали за ворота и выстроились в круг. Наблюдая за ними, Кейлин чувствовала себя курицей-наседкой, пересчитывающей своих цыплят. Облачения девушек бледно мерцали в сумерках – при виде них на ум скорее приходили лебедята, которые вот-вот превратятся в прекрасных лебедиц.

Круг замкнулся; воцарилась тишина. Кейлин шагнула к груде камней, что служила им алтарем, Диэда заняла место по левую руку от нее, Миэллин – по правую, там, где обычно стояла она сама. Но сегодня вечером Эйлан занемогла, и исполнять ее роль в церемонии пришлось Кейлин. Так странно было стоять там – и не ощущать знакомую силу, что исходила от Верховной жрицы и уравновешивала ее собственную.

Диэда воздела руку; в тишине послышался переливчатый перезвон серебряных колокольцев.

– Славься, о молодая луна, путеводный алмаз кротости и доброты, – пели юные девы. Их было около дюжины – все они вступили в Лесную обитель уже после того, как Эйлан стала Верховной жрицей. Тех, что пришли последними, приманила музыка Диэды. Когда старик Арданос устроил так, чтобы его дочь и внучка обе оказались в Вернеметоне, он, сам того не подозревая, оказал обители великую услугу. Кейлин прислушивалась к чистым юным голосам, восхваляющим небеса, и вздыхала от чистого, незамутненного удовольствия.

Выпевая каждую строку, девы то склонялись до земли, то выпрямлялись и приподнимались на носках, не сводя молящих глаз с серебристого серпа в небесах, так, что их песнопения превращались в танец. Но вот они двинулись посолонь по кругу, простирая руки к небесам.

Взгляд Кейлин утратил четкость, ритм песнопений все глубже погружал ее в транс. С каждым разом ей это давалось все легче. Было время, когда для нее все в жизни словно бы утратило смысл. Но, благодарение Великой Богине, этот бесплодный период упадничества вроде бы миновал. С окончанием ее лунных циклов отверзлись врата духа, и по мере того, как сменялись времена года, Кейлин все отчетливее ощущала прилив силы.

«Это все благодаря тебе, Эйлан, – думала жрица, мысленно переносясь в Лесную обитель, что темнела за стеною деревьев. – Слышишь ли ты, как дивно поют твои дочери?»

Кейлин безотчетно раскинула руки; хоровод дев словно бы одело мерцающее марево.

Снова переливчато зазвенели колокольцы, пение смолкло. Воцарилась напряженная тишина – тишина эта вибрировала, полнилась неведомой силой. Кейлин шагнула вперед, а в следующий миг нахлынуло ощущение завершенности: Диэда и Миэллин с двух сторон сжали ее ладони. Недвижное безмолвие снова дрогнуло: девы взялись за руки в кругу.

– Узнайте же, о сестры мои, что могущество луны – это Власть женщин, свет, что сияет во тьме, приливы и отливы, подчиняющие себе сферы духа. Дева-луна направляет рост всего сущего и повелевает всеми истоками, началами начал; вот почему мы черпаем ее мощь для тех целей, где требуется наша помощь. Сестры, готовы ли вы вложить свою силу в наши нынешние труды?

Над хороводом дев зашелестел шепот: «Да, мы готовы». Кейлин шире расставила ноги в прохладной траве.

– Мы призываем Великую Богиню, Владычицу Жизни, облачение ее – звездные небеса. Она – непорочная невеста, Она – матерь всего живого, Она – мудрость за пределами кругов мира. Она воплощает в себе всех богинь, и все богини едины в Ней одной; во всех Ее ипостасях, во всех наших лицах – как сияет Она в небесах, так сияет Она в нас всех! – Кейлин задыхалась: в лицо ей словно бы ударил ветер. – Великая Богиня, услышь нас… – воззвала она.

– Великая Богиня, пребудь с нами… – эхом откликнулись юные жрицы.

– Великая Богиня, услышь нас ныне! – Напряжение сделалось почти непереносимым; Кейлин ощущала, как оно пульсирует в пальцах Диэды и Миэллин, сжимающих ее руки.

– Мы призываем эту силу, дабы исцелить Беток, мать Амбигатоса!

Диэда пропела первую ноту исцеляющего аккорда: четверть круга вторила ей – низкий звук, вибрирующий как струна арфы, но глубже, сладостнее, громче, длился, не умолкая. К первой ноте добавилась вторая; теперь пела половина круга; высокая третья нота дополнила и завершила гармонию – а над нею чистым звенящим дискантом воспарил голос Диэды – точно жаворонок в небеса. Такие созвучия использовали арфисты Эриу в своей магии, но это Эйлан придумала разложить их на разные голоса, а Диэда разработала технику исполнения и обучила послушниц. Слышать такое пение повсюду вокруг себя – все равно что оказаться внутри арфы. По мере того как голоса девушек сливались в общий хор, Кейлин все отчетливее ощущала связь с их душами.

«Я воспаряю ввысь на крылах света». Кейлин не знала, чью мысль она слышит, но это было и неважно – ведь в тот миг всеобщего единения она чувствовала то же самое.

«Я вижу радужный ореол вокруг луны… в солнечных лучах… над водопадом… весь мир переливается и мерцает…»

«Прохлада воды… тепло огня… мягкий пух утенка… материнские объятия…»

В этом слиянии звуков смешались все чувства. Только Диэда сохраняла ясность разума: она придирчиво следила за происходящим словно бы со стороны – все еще не вполне довольная тем, что слышит.

«Вдохните глубже – и задержите дыхание… У Танаис голос дрожит. Стойте, стойте – здесь должна вступать Риан с пятым звуком – вот, так лучше. А теперь выше, выше – идем вверх по гамме – слушайте меня, вы все, не выбивайтесь вперед! – держите гармонию!»

Последние шероховатости исчезли. Хор женских голосов устремился ввысь – становясь Гласом Великой Богини. Даже внутренний монолог Диэды на время смолк. Кейлин почувствовала, как Диэда позволила себе слегка расслабиться: аккорд завибрировал нечеловеческой мощью. И хотя Кейлин в музыке была самоучкой и не смогла бы описать словами правильность звучания, пела она достаточно неплохо, чтобы понимать, с каким восторгом опытный музыкант воспринимает полную гармонию.

Кейлин с усилием взяла себя в руки, открылась навстречу незримым волнам, что колыхались вокруг нее, и вобрала эту силу в себя, удерживая в уме образ недужной женщины, ради которой жрицы сейчас трудились сообща. Вот теперь Кейлин воочию видела сияющее марево силы, что разгоралось все ярче с каждым вдохом.

Старшая жрица направила Силу внутрь, на образ страдалицы. Теперь уже все видели мерцающую дымку над каменным алтарем. Звук нарастал – Кейлин казалось, она уже не в силах его выносить. Она вскинула руки – все непроизвольно последовали ее примеру. Мощная струя Силы ударила вверх столпом яркого света, волной чистого звука – посылая исцеление недужной женщине. Миг – и видение погасло. Все уронили руки, тяжело дыша, словно после долгой пробежки; зная, что преуспели.

Тем вечером жрицы еще дважды призывали Великую Богиню для исцеления страждущих, а в последний раз пропели заклинание очень мягко, негромко, чтобы восстановить собственные утраченные силы. Когда обряд завершился, даже в глазах Диэды читалось умиротворение. Под конец, прошептав слова благодарности, послушницы вереницей удалились в Лесную обитель – ужинать и спать. Но Кейлин, как бы она ни устала, направилась к отдельно стоящему домику, в покои Верховной жрицы – сообщить Эйлан о том, как прошла церемония.

– Можешь ничего мне не рассказывать, – промолвила Эйлан, едва старшая жрица переступила порог. – Я даже отсюда вас слышала – даже отсюда я ощущала Силу. – Кейлин словно светилась изнутри.

– Это правда, Эйлан! Вот оно, наше истинное предназначение! Когда я еще девочкой прислуживала Лианнон, я о чем-то таком и мечтала, но потом друиды заперли нас здесь, и видение сгинуло. При всех моих познаниях я ведать не ведала, как воскресить его снова, пока ты не показала мне путь.

– Ты обошлась бы и без меня… – Эйлан села на постели и вымученно улыбнулась. Ей все еще нездоровилось, все тело ныло, как оно нередко случалось под новолуние. Молодая женщина все больше и больше убеждалась, что в далеком прошлом, много веков назад, Кейлин была одной из величайших жриц. Многие из новых обрядов и ритуалов, совершаемых ныне в Лесной обители, возникали словно бы сами собою, как некая безусловная данность, как будто жрицы их не придумывали, а вспоминали. Эйлан полагала, что она и сама когда-то была жрицей; но при том, что она обладала ясновидением, Кейлин порою случалось пробудить невероятно могучие силы. – Я часто думаю, что Верховной жрицей следовало избрать тебя, а не меня.

Кейлин бросила на нее быстрый взгляд.

– Когда-то мне тоже так казалось, – призналась она. – Но теперь мне это даром не нужно.

– Здравомыслия тебе не занимать! Но тем не менее, если тебе все-таки придется взять на себя это бремя, ты справишься. – В темных волосах Кейлин появилось больше серебряных нитей, размышляла про себя Эйлан, но в остальном она почти не отличается от той женщины, что принимала у Майри роды десять лет назад.

– Ну, во всяком случае, сейчас мне примерять на себя эту роль нет нужды, – отмахнулась Кейлин. – Разве что для того, чтобы заставить тебя принять решение по вопросу-другому! К нам тут обратились с очень необычной просьбой. Какой-то странный старик из той римской секты, служители которой называют себя христианами, хочет поселиться в старой лесной хижине. Называет себя отшельником. Разрешить ли ему остаться или отослать прочь?

– Да пусть живет, – решила Эйлан, подумав. – Я не намерена отправлять туда наших женщин в наказание за провинности, да и ты, верно, этого делать не станешь, а все Вóроны уже нашли себе тайные пристанища. – У молодой женщины заныло сердце при мысли о том, что в домишке, где она родила и кормила свое дитя, поселится какой-то чужак. Но Эйлан тут же себя одернула: еще не хватало расчувствоваться из-за пустяка!

– Хорошо же, – кивнула Кейлин. – А если Арданос вздумает возражать, я напомню ему о сходном случае, когда христианам позволили построить часовню под сенью белого терновника на Острове Яблок близ Священного источника.

– А ты там была? – полюбопытствовала Эйлан.

– Давным-давно, еще в молодости, – кивнула Кейлин. – Летняя страна – странное место: кругом болота, луга и озеро. Стоит полить дождю, и Тор превращается в остров. Порою все заволакивает туманом, и кажется, будто того гляди свернешь не туда – и окажешься в Ином мире. А в следующий миг солнечный луч пронзает облака – и глазам открывается священный Тор с его кругом камней.

Эйлан завороженно слушала – и перед ее внутренним взором Летняя страна вставала как наяву. А в следующий миг молодая женщина и впрямь увидела ее воочию – яркий проблеск неожиданно вспыхнул и тут же погас. Но в картине этой была и Кейлин: она плыла сквозь туманы к холму на лодке-плоскодонке; лодку направляли, отталкиваясь шестами, смуглые, низкорослые обитатели холмов, а на корме жались друг к дружке несколько юных послушниц. Кейлин стояла, выпрямившись во весь рост; на шее и на челе ее сверкали золотые украшения.

– Кейлин… – промолвила Эйлан. Должно быть, отблеск недавнего откровения отразился в ее лице: глаза старшей жрицы изумленно расширились. – Ты станешь Верховной жрицей на Острове Яблок. Я это видела. Ты уведешь туда женщин.

– Но когда… – начала было Кейлин. Эйлан покачала головой.

– Не знаю! – Молодая женщина вздохнула: смутные, неясные образы, как это часто случалось, мелькнули и пропали. – Но, судя по твоему рассказу, это безопасное место, надежно сокрытое от глаз римлян. Наверное, нам стоит подумать о том, чтобы поселить там нескольких жриц.

В новой должности Гаю приходилось постоянно разъезжать по стране. Поскольку на тот момент главная база снабжения находилась в Деве, где сейчас располагался XX легион, Гай решил перевезти семью в уютное поместье под названием вилла Северина к югу от города. Юлии очень не хотелось уезжать из Лондиния, но она со стоическим самоотречением принялась обустраиваться в провинции и спустя год после переезда на запад произвела на свет девочек-двойняшек, которых нарекла Терцией и Квартой – попросту, без затей. Кварта уродилась такой крохотной, что вскоре все привыкли называть ее Квартилла, то есть «четвертиночка».

– Но почему? – недоумевал Лициний. Старик приехал в гости к дочери с зятем – посмотреть на новорожденных внучек.

– Ты разве сам не видишь? – со всей серьезностью объяснила Юлия. – Будь она кружкой, мы бы назвали ее от силы восьмушкой, но никак не четвертинкой. – Лициний озадаченно посмотрел на дочь, и Юлия поняла, что шутка получилась так себе – ну да и сама Квартилла, признаться, не бог весть что.

Юлия так и не смогла проникнуться к двойняшкам теплыми чувствами. Когда живот ее вырос до таких громадных размеров, она преисполнилась уверенности, что наконец-то родит Гаю здоровенького крепыша-сына. Роды были тяжелыми – и как тут было не впасть в уныние, если, вытерпев столько мук, она родила всего-то навсего двух дочек, причем одна из них – хилый да хворый недорослик?

Выздоравливала Юлия медленно – так истерзали ее роды; когда же стало ясно, что молока у нее недостаточно, она без сожалений передала двойняшек на руки кормилицам. Чем скорее тело ее окрепнет для новой беременности, тем скорее она снова попытается подарить Гаю сына. Лекарь-грек намекнул, что это может оказаться для нее опасным, но ведь он был всего лишь рабом: Юлия хорошенько припугнула его и запретила говорить что-либо отцу или мужу.

«В следующий раз, – поклялась она про себя, – я построю в Деве храм Юноны, если понадобится, – но непременно рожу мальчика!»

Однако ж, по мере того как дети подрастали, Юлия попривыкла бóльшую часть года жить среди пологих холмов к югу от Девы: к отцу в Лондиний она переезжала только на зиму. Лициний обожал внучек и уже присматривал им женихов, перебирая в уме подходящие семейства.

Гай был довольно-таки равнодушным отцом, но Юлия большего и не ждала. Она знала, что, когда ей нездоровится, он порою спит с какой-нибудь рабыней, но пока он исправно исполнял супружеский долг в ее постели, возражать она не могла. Юлия вышла замуж, чтобы обрести завидное положение матроны и подарить отцу наследника. Ее отношения с Гаем строились на взаимном уважении и приязни; ведь для римлянки из хорошей семьи все прочее просто неприлично.

Наблюдая повсюду вокруг скандалы и разводы – даже в Лондинии, этом бледном подобии римского общества! – Юлия думала, что они с Гаем – одна из немногих супружеских пар, которым удалось сохранить исконные моральные ценности Рима. Брак ее оказался удачным; порою, любуясь, как дочки играют в саду на вилле и яркие их туники пестреют среди зелени, словно цветы, Юлия говорила себе, что мать из нее получилась неплохая.

Вскоре после того, как двойняшкам исполнилось два года, Юлия снова забеременела.

После долгих затяжных дождей, когда дети капризничали и ныли, не желая сидеть взаперти, наконец-то распогодилось. Юлия расположилась на веранде, которую пристроили к фасаду, когда добавили два новых крыла с обеих сторон дома. Она делала вид, что просматривает домашние счета, а на самом-то деле дремала в солнечных лучах. Руки ее легко покоились на округлившемся животе – она чувствовала, как толкается ребенок: конечно же, это сын! В последнее время он попритих: наверное, разомлел от тепла – так же, как она сама.

Юлия полулежала неподвижно, прикрыв глаза от яркого света и прислушиваясь к щебетанию птиц и голосам домашних рабов, занятых по хозяйству. Гай частенько говаривал, что Юлия ведет дом так же четко, деловито и сноровисто, как легионеры разбивают походный лагерь. Она всегда знала, где находится и чем занят тот или иной из ее слуг в любой час дня, – ей даже проверять нужды не было.

– …играют в саду! – раздался голос рослой галльской девицы: ей полагалось присматривать за детьми.

– Ничего подобного! – отозвалась старуха Лидия, заботам которой была вверена детская. – Близняшки полдничают, Целла помогает кухарке печь пирожки. А вот за Секундой нужен глаз да глаз: в ее возрасте дети вечно ищут приключений на свою голову…

– Она была в саду… – неуверенно оправдывалась прислужница.

– А ты где была? Опять любезничала с господским конюхом? – негодовала Лидия. – Ладно, малышка не могла далеко уйти. Беги отыщи ее, а я пошлю кого-нибудь из слуг тебе в помощь. Но обещаю, если с головы девочки хоть волос упадет, я лично прослежу, чтоб тебя выпороли! И о чем ты только думала? Ты же знаешь, госпоже нельзя волноваться, в ее-то положении!

Юлия нахмурилась, раздумывая про себя, не встать ли и не поговорить ли с прислужницами. Но эта беременность выпила все ее силы и волю… наверняка Секунда скоро найдется!

Вдалеке послышались еще голоса и знакомые интонации Гая – он встревоженно расспрашивал домочадцев. «Вот и хорошо, – сказала себе Юлия, – пусть тоже пойдет поищет. Давно пора ему хоть пальцем пошевелить ради детей».

Она снова откинулась к спинке кресла, понимая – ей нужно успокоиться и расслабиться ради ребенка, которого она носит под сердцем. Но время текло, и напряжение нарастало. Юлия резко выпрямилась. Голосов было почти не слышно. Не могла же Секунда убежать так далеко?

Длинная тень на солнечных часах сместилась вперед почти к следующей часовой отметке, когда до Юлии донеслись приглушенные голоса и под тяжелыми шагами захрустел гравий на дорожке. Значит, девочку нашли… но почему так тихо? Секунда должна бы громко плакать – отец ведь наверняка отшлепал ее хорошенько, и по заслугам! Юлию пробрала холодная дрожь. Из-за деревьев появилась маленькая процессия, и молодая женщина с трудом поднялась на ноги, цепляясь за колонну.

По темным волосам она узнала Гая, попыталась его окликнуть, но слова не шли с языка. Садовник отступил в сторону, и Юлия разглядела, что Гай несет Секунду на руках. Она уснула? Но даже во сне малышка никогда не замирала так неподвижно.

«Почему она не шевелится?» Губы Юлии беззвучно подергивались.

Гай подошел ближе. По его искаженному лицу струились слезы. Розовая туника Секунды промокла насквозь, темные кудряшки прилипли к голове. Потрясенная Юлия не сводила глаз с дочери и мужа; кровь застыла у нее в жилах.

– Я нашел ее в ручье на краю поля, – хрипло проговорил Гай. – Я пытался вдохнуть в нее жизнь. Пытался… – Он сглотнул, глядя сверху вниз на маленькое безжизненное личико, бледное как мрамор.

Нет, отрешенно думала Юлия, Секунда не сделает больше ни единого вдоха. Молодая женщина зажмурилась, не понимая, почему в глазах у нее вдруг потемнело. И тут живот скрутила резкая, непереносимая боль.

Следующие несколько часов прошли в смятении, горе и муках. Юлия смутно помнила, как Гай кричал, что с галльской девчонки живьем кожу сдерет, и как Лициний все пытался его урезонить. Что-то случилось с Секундой… Юлия порывалась встать и поспешить к дочери, но служанки удерживали ее на постели, не давая подняться. А потом в животе вновь пробуждалась тупая, ноющая боль. В моменты просветления Юлия понимала: что-то пошло не так. Она знала о родовых схватках не понаслышке, но она же только на седьмом месяце! «Боги, если в вас есть хоть капля милосердия, остановите это! Вы забрали у меня дочь – не дайте мне потерять сына!»

Уже почти рассвело, когда Юлия забилась в судорогах и между бедер у нее в последний раз струей хлынула горячая кровь. Лидия, бормоча проклятия, склонилась над ней. Молодая женщина почувствовала, как старуха подкладывает ей между ног чистые тряпицы, чтобы унять кровотечение. Но в какой-то миг Юлия краем глаза заметила кое-что еще – маленький, багрово-красный, недвижный комочек.

– Мой сын. – Шепот ее звучал не громче вздоха. – Дай его мне, прошу тебя!

Лидия, всхлипывая, принесла пропитанный кровью сверточек и положила ей на сгиб локтя. Личико младенцу уже омыли, и Юлия рассмотрела крохотные безупречные черты, словно лепестки погибшей розы.

Она все еще держала дитя на руках, когда к ней наконец-то допустили Гая.

– Боги ненавидят меня, – прошептала Юлия. Из глаз ее неудержимо текли слезы.

Гай опустился на колени у ее постели, убрал со лба жены влажную прядь волос и поцеловал – Юлия никак не ждала от мужа такой нежности. Мгновение он смотрел на мертворожденного младенца, затем осторожно прикрыл ему личико краем тряпицы и взял на руки. Юлия судорожно дернулась, чтобы остановить его, но бессильно уронила руку. Минуту Гай постоял с ребенком на руках, как и положено отцу, готовому признать своего первенца, затем передал недвижный сверточек Лидии, и старуха унесла его прочь.

Юлия зарыдала, уткнувшись лицом в подушку:

– Дайте мне умереть! Я не оправдала твоих надежд, я не хочу жить!

– Неправда, бедная ты моя девочка! У тебя есть еще три маленькие дочки, ты нужна им. Не надо так убиваться.

– Мой малыш, мой мальчик умер!

– Тише, тише, родная! – Гай попытался ее успокоить, умоляюще глядя на тестя, который вошел в комнату следом за ним. – Любовь моя, мы ведь не так уж и стары. Если будет на то воля богов, у нас с тобой народится еще много детишек…

Лициний наклонился и в свой черед поцеловал дочь.

– А если ты так и не родишь сына, детка, что с того? Поверь, ты мне дороже десятка сыновей.

– Подумай о наших дочках, – увещевал Гай. Юлию захлестнуло отчаяние.

– Да ты на Секунду никогда и внимания-то не обращал! Что тебе теперь до остальных дочерей? Тебя заботит только то, что я не смогла родить тебе сына.

– Нет, – очень тихо проговорил Гай. – У меня нет нужды в сыне. А теперь тебе надо поспать. – Он поднялся на ноги, глядя на жену сверху вниз. – Сон исцеляет все горести, поутру ты почувствуешь себя лучше.

Но Юлия его словно не слышала: ей все вспоминались тонкие, безупречные, словно изваянные резцом черты ее малыша.

Потекли неделя за неделей. Юлия выздоравливала медленно. Гай с удивлением обнаружил, что он не столько печалится о потере, сколько переживает за жену, которая все никак не утешится. Когда Секунда появилась на свет, он был в отъезде – и не питал к ней особенно глубокой привязанности. Кроме того, долго сокрушаться об утрате одной из четырех девочек у него не получалось.

Однако ж, когда он думал о сыне, которого они с Юлией потеряли, он поневоле вспоминал о своем ребенке от Эйлан. В римском обществе при отсутствии наследника нередко усыновляли здорового мальчугана из другой семьи. Если у Юлии детей мужского пола не будет, а после беседы с лекарем это выглядело очень вероятным, она вряд ли станет сильно возражать, если муж признает сына Эйлан. Он ведь и дочек тоже любит, хотя и не испытывает по отношению к ним того неодолимого чувства душевной близости, что тесно связало его с сыном и первенцем.

Ну да будет еще достаточно времени об этом подумать, когда Юлия окончательно окрепнет. Надеясь хоть чем-то отвлечь ее от горестных мыслей, Гай согласился свозить Юлию в паломничество к святилищу Богини-Матери под Вентой, но путешествие не поправило ее здоровья и не утолило печали. Когда же Гай предложил всей семьей переехать обратно в Лондиний, Юлия отказалась.

– Здесь похоронены наши дети, – заявила она. – Я их не покину.

В душе Гай считал, что это по меньшей мере глупо. При том, что местные племена верили, будто вход в Иной мир открывается в земле силуров, молодому римлянину казалось, что нет на земле такого места, которое находилось бы дальше от Страны Мертвых или ближе к ней, нежели все прочие. Однако Гай уступил прихоти жены, и семья осталась на вилле Северина.

В конце года пришло известие о смерти Агриколы.

«Как любит повторять Тацит, – писал Лициний Коракс, – “человеческой природе свойственно питать ненависть к тем, кому мы нанесли оскорбление”. Но даже наш Божественный Император не нашел, чего можно было бы поставить Агриколе в вину, дабы оправдать свой гнев, так что нашему другу удалось избегнуть открытой опалы. Более того, во время последней болезни Агриколы император проявлял по отношению к нему необыкновенную заботу, и хотя ходят слухи, будто военачальника отравили, сам я думаю, что у него разбилось сердце при виде бесчестья Рима. Возможно, ему повезло, что он вовремя умер, а нам очень скоро придется пожалеть, что та же участь не постигла и нас. Радуйся, что ты в Британии, вдали от всех глаз…»

В следующем году Лициний вышел в отставку и переехал жить к дочери и зятю, так что к вилле Северина пристроили еще одно крыло. А для Гая это был последний год службы в должности прокуратора, отвечающего за снабжение армии. Прежде он надеялся, что по окончании этого срока сенатор Маллей сумеет добиться для него назначения на пост более высокий, но новости из Рима поступали тревожные. Император день ото дня становился все более деспотичным и подозрительным. Домициан показал себя неплохим военачальником, но, по-видимому, счел свои победы свидетельством божественного покровительства и теперь вовсю усердствовал (как писал двоюродный брат Лициния Коракс), пытаясь лишить сословие патрициев последних остатков власти.

Гай задумался, не вспыхнут ли от этой искры тлеющие угли мятежа, но тут пришли известия о том, что Геренний Сенецион и еще несколько человек казнены по обвинению в измене.

Гай понял, что о карьере до поры можно забыть. Его покровителю сенатору Маллею никаких обвинений предъявлено не было, но он счел благоразумным удалиться в свои владения в Кампании. Так что Гай дослужил положенный срок прокуратором, отложил назначенную поездку в Рим до лучших времен и решил, по примеру своего покровителя, заняться возделыванием собственных земель.

Наконец-то Гай ближе сдружился с оставшимися тремя дочерьми, но Юлия по-прежнему была подавлена и то и дело прихварывала. Хотя супруги и разделяли ложе, становилось все более очевидно, что сына она Гаю не родит.

А ребенку Эйлан, кажется, уже десять. Отец – даже при том, что император ему не слишком-то благоволит, – сможет обеспечить сыну куда лучшую будущность, нежели бриттская жрица, вынужденная скрывать само существование ребенка. А Юлии наверняка приятнее будет растить сына Гая, нежели чужого мальчика, – хотя, признаться, Гай не всегда понимал чувства жены. Ну да в конце концов он ее заверит – ни словом не погрешив против истины! – что Гавен был зачат еще до того, как он, Гай, впервые увидел Юлию.

До Лесной обители недалеко – за полдня можно обернуться. Подумать только, его сын, верно, живет за следующим холмом, размышлял Гай, глядя на юг сквозь просветы между деревьями. Но встреча с Эйлан его отчего-то пугала. Что, если она ненавидит Рим? Что, если она и его, Гая, возненавидела? Девушка, которую он полюбил совсем еще мальчишкой, исчезла навсегда, превратилась в грозную жрицу Вернеметона. Порою Гаю казалось, что и той женщины, на которой он женился, тоже больше нет – игривая веселость Юлии, некогда его пленившая, умерла вместе с сыном.

Гай сделал неплохую карьеру, хотя отцовские мечты ему пока воплотить не удалось. Но тут он со внезапной остротой осознал, как мало досталось ему любви. В жизни Гай часто страдал от одиночества, однако прежде он был слишком занят, чтобы об этом задуматься, – отец воспитывал его в строгости, а в армии царила железная дисциплина. Но шли месяцы, и Гай обнаружил, что повседневные дела и заботы по управлению поместьем закаляют тело, а вот мысли блуждают на воле – и в грезах он то и дело возвращается в детство.

Целые дни он проводил в трудах, управляя поместьем, – поэтому-то, наверное, в нем воскресали воспоминания о том возрасте, когда весь мир кажется новым и удивительным. Ребенком Гай запрещал себе думать о матери, но сейчас она ему то и дело снилась. Она ласково обнимала сына, пела ему нежные колыбельные; Гай просыпался в слезах, умоляя мать не уходить, не бросать его одного.

Но мать ушла в Страну Мертвых, Эйлан оставила его ради служения своей Богине, а вот теперь и Юлия от него отдаляется. Гай вздохнул. Найдется ли хоть кто-нибудь, кто просто полюбит его на всю жизнь – таким, какой он есть, не пытаясь его переделать или изменить?

А потом Гай вспоминал, каково это – держать на руках сына. Но всякий раз, как он принимался размышлять о том, как бы разыскать мальчика, его охватывал страх: а вдруг, когда они встретятся, окажется, что сын не испытывает к нему ровным счетом никаких чувств? И Гай ничего не предпринимал.

Однажды Гай выехал прогнать диких свиней, что повадились рыться в его саду, и сам не заметил, как добрался до леса, примыкающего к Вернеметону. Не задумываясь, он свернул на тропу, уводящую к той самой хижине, где Эйлан родила сына. Гай понимал, что Эйлан там вряд ли застанет, но, может, встретит кого-нибудь, кто про нее знает. Даже если Эйлан его ненавидит, не откажется же она рассказать ему о сыне!

Сперва ему показалось, что хижина стоит заброшенной. Под первым дыханием весны на ветвях набухли тугие зеленые почки, но соломенная крыша обтрепалась и потемнела под дождем и ветром, на земле среди сухой прошлогодней листвы повсюду валялись сучья и ветки, сорванные недавней бурей. Но тут Гай заметил, что сквозь кровлю просачивается дымок. Лошадка зафыркала, всадник натянул поводья. Из хижины выглянул какой-то мужчина.

– Добро пожаловать, сын мой, – промолвил он. – Кто ты и зачем пожаловал?

Гай назвался, с любопытством разглядывая незнакомца.

– А ты сам-то кто? – в свой черед спросил римлянин. Незнакомец был высок ростом, лицо – загорелое, обветренное; волосы – черные как смоль, одет в длинный нескладный балахон из грубой козьей шерсти, поверх которой топорщилась неопрятная борода.

Не иначе, какой-нибудь бездомный бродяга нашел приют в пустующей хижине, подумал про себя Гай. Но тут он заметил на шее незнакомца скрещенные палочки на ремешке. Да это, никак, христианин – видимо, один из тех отшельников, которые за последние два-три года стали появляться тут и там по всей Империи! Гай слыхал, они есть в Египте и в Северной Африке; а вот здесь, в Британии, встретить христианского отшельника никак не ждешь!

– Что ты тут делаешь? – поинтересовался римлянин.

– Я пришел порадеть о заблудших Божьих душах, – отвечал отшельник. – В миру меня знали как Ликия; теперь меня называют отец Петрос. Верно, сам Господь послал тебя ко мне в час нужды. Чем я могу тебе помочь?

– А откуда ты знаешь, что меня к тебе послал Господь? – спросил Гай, поневоле улыбнувшись наивному простодушию отшельника.

– Но ты ведь здесь, так? – откликнулся отец Петрос. Гай пожал плечами, а отшельник как ни в чем не бывало продолжил: – Поверь, сын мой, в мире ничего не случается без ведома Господа, который поместил звезды на тверди небесной.

– Ничего? – произнес Гай с такой горечью, что сам себе удивился. Он вдруг осознал, что за последние три года утратил веру в богов. В какой же момент это произошло – может статься, при известии о смерти Агриколы или при виде страданий Юлии? – Тогда ты, верно, объяснишь мне, что же это за бог такой, если отнял сына и дочь у любящей матери?

– Вот, значит, в чем твоя беда? – Отец Петрос распахнул дверь шире. – Войди, сын мой. Такое в двух словах не объяснишь, да и бедная твоя лошадка с ног валится.

Гай тут же виновато вспомнил, какой долгий путь проделала его лошадь. Римлянин привязал ее так, чтобы она могла дотянуться до пожухлой травы, и вошел в дом.

Отец Петрос расставлял чашки на грубом выщербленном столе.

– Чем тебя угостить? У меня есть бобы и репа и даже вино; погоды здесь стоят такие, что я не могу поститься так же часто, как в теплых краях. Сам-то я не пью ничего, кроме воды, но мне дозволено предлагать мирскую пищу своим гостям.

Гай покачал головой, поняв, что имеет дело с философом.

– Я отведаю твоего вина, – промолвил он, – но скажу, положа руку на сердце: тебе никогда не удастся меня убедить, будто твой бог всемогущ и при этом благ и добр. Ведь если он всемогущ, почему он допускает страдания? А если он может предотвратить страдания и не делает этого, зачем ему поклоняться?

– А! – воскликнул отец Петрос. – Судя по твоему вопросу, ты воспитан на философии стоиков; это их слова. Но философы неверно понимают природу Бога.

– А ты, конечно же, понимаешь правильно? – вызывающе осведомился Гай.

Отец Петрос покачал головой.

– Я всего лишь смиренный слуга тех детей моих, что ищут моего совета. Единородный Сын Божий был распят на кресте и восстал из мертвых, чтобы спасти нас; вот и все, что мне нужно знать. Те, что в Него уверовали, будут жить вечно во славе.

Да это же просто очередная наивная восточная сказочка, подумал про себя Гай, вспоминая все то, что слышал об этом культе в Риме. Пожалуй, не удивительно, что она находит отклик у рабов и даже у некоторых женщин из хороших семей. Внезапно Гаю пришло в голову, что эта ахинея может заинтересовать Юлию – или, по крайней мере, даст ей пищу для размышлений. Он отставил чашу.

– Благодарю тебя за вино, отец, и за твой рассказ тоже, – промолвил римлянин. – Не позволишь ли ты моей жене навестить тебя? Она горько сокрушается о смерти нашей дочери.

– Я буду рад ей в любое время, когда бы она ни пришла, – учтиво отвечал отец Петрос. – Мне только жаль, что тебя я не убедил. Ведь не убедил, верно?

– Боюсь, нет. – Отшельник так искренне опечалился, что Гай поневоле смягчился.

– Неважный из меня проповедник, – вздохнул отец Петрос. – Вот будь тут отец Иосиф, он бы тебя наверняка обратил.

Гай про себя счел это весьма маловероятным, но вежливо улыбнулся. Он уже собрался уходить, когда в дверь постучали.

– А, это ты, Сенара? Заходи, заходи, – промолвил отшельник.

– Вижу, у тебя гость, – раздался девичий голос. – Я тогда загляну в другой раз, если позволишь.

– Нет-нет, я уже ухожу. – Гай откинул кожаный полог, прикрывавший дверной проем. Перед ним стояла юная девушка, прелестнее которой он в жизни не видывал – во всяком случае, с тех самых пор, как много лет назад взгляду его впервые предстала Эйлан. Ну да он и сам тогда был совсем еще мальчишкой. На вид девушке было около пятнадцати лет, волосы – цвета медных опилок в огне кузнечного горна, глаза – ярко-синие. Одета она была в платье из некрашеного льна.

Гай пригляделся – и понял, что уже видел эту девушку прежде. Волосы, цвет лица – все эти живые краски она взяла от кельтов, но форма носа и линия скул явственно напоминают Валерия, бывшего отцовского секретаря. Вот откуда она знает латынь.

Уже отвязывая лошадь, Гай с запозданием сообразил, что надо было спросить у Сенары – так, кажется, ее назвал отшельник? – нельзя ли ему устроить встречу с Эйлан. Но дверной полог за девушкой уже опустился. Гай плохо разбирался в женщинах – а с тех пор, как женился на Юлии, и вовсе разучился их понимать, – однако даже он знал: расспрашивать одну женщину о другой весьма неразумно.

К тому времени, как Гай вернулся на виллу, солнце давно село. Юлия поздоровалась с ним хоть и сдержанно, но вполне приветливо. Лициний уже ждал их в столовой.

Мацеллия и Терция резвились на веранде: нарядив ручную обезьянку Юлии в детские одежки, они пытались запихнуть ее в игрушечную колесницу. Гай вызволил зверушку и передал ее Юлии. Порой он просто в толк взять не мог, как три маленькие девочки и одна взрослая женщина, с помощью всего-то семерых слуг, умудряются устроить в доме такой кавардак.

– Папа! Папочка! – заверещали девочки. Подбежала и Квартилла. Гай сгреб дочек в охапку, крепко обнял всех вместе, кликнул Лидию, поручил детей ей, а сам отправился в столовую вместе с женой.

Обезьянка все еще сидела у нее на плече. Она была размером с младенца – и почему-то Гаю было неприятно видеть ее разряженной «под девочку». Он отказывался понимать, зачем Юлии понадобилась эта зверушка. Она же привычна к жаркому климату, ее надо холить и лелеять как ребенка. Такой домашний любимец для Британии совершенно не подходит; даже летом для обезьянки тут слишком холодно.

– Когда ты уже избавишься от этой паршивки? – раздраженно бросил он, усаживаясь за стол. Глаза Юлии тут же наполнились слезами.

– Секунда так ее любила, – прошептала она.

И Гай уже не в первый раз задумался, а не повредилась ли Юлия в уме. Секунда погибла в шестилетнем возрасте – насколько Гай помнил, до обезьянки ей никакого дела не было. Но если Юлии приятно так думать… Перехватив предостерегающий взгляд Лициния, сидевшего напротив, он вздохнул и не стал продолжать эту тему.

– Ну, что ты сегодня поделывал? – спросила Юлия, изо всех сил изображая жизнерадостную веселость. Слуги подали ужин: вареные яйца, блюдо с копчеными устрицами и соленой рыбой и салат из зелени, приправленный оливковым маслом.

Гай быстро проглотил кусочек лука и закашлялся, мысленно выстраивая приемлемый вариант рассказа о событиях дня. И потянулся через стол за ароматной свежевыпеченной лепешкой.

– Да вот, погнался за дикими свиньями и, сам не знаю как, оказался по ту сторону холмов, – начал он. – В старой лесной хижине поселился новый жилец – какой-то отшельник.

– Христианин? – подозрительно уточнил Лициний. О восточных культах, постепенно наводняющих Рим, он всегда отзывался крайне неодобрительно.

– Похоже на то, – равнодушно откликнулся Гай, отдавая прислужнице тарелку. Внесли утку под соусом из слив, вымоченных в сладком вине. Гай окунул пальцы в чашу с ароматной водой и вытер руки. – Во всяком случае, он верит, что его бог восстал из мертвых.

Лициний фыркнул, но в глазах Юлии блеснули слезы.

– Неужели? – Ее беспомощный взгляд разрывал Гаю сердце – и вместе с тем изрядно его раздражал. «Чем бы жена ни тешилась…» – Он отложил утиное крылышко и повернулся на пиршественном ложе лицом к ней.

– Как думаешь, он позволит мне прийти поговорить с ним? А ты меня отпустишь? – умоляюще проговорила Юлия.

– Юлия, родная моя, делай все, что пожелаешь, лишь бы тебя это утешило. – Гай говорил со всей искренностью. – Я хочу одного: чтобы ты была счастлива!

– Ты так ко мне добр… – Глаза ее снова наполнились слезами. Юлия виновато всхлипнула – и выбежала из комнаты.

– Не понимаю я ее, – посетовал Лициний. – Я воспитывал в ней добродетель и почтение к предкам. Я тоже любил малышку, но ведь все мы однажды умрем, рано или поздно. Хорошего мужа выбрал я для своей дочки, – добавил он. – Ты к ней добрее, чем даже я сам, хоть она и не родила тебе сына.

Гай вздохнул и подлил себе еще вина. Он чувствовал себя гнусным обманщиком, но держал язык за зубами. Он взял на себя ответственность за счастье этой женщины, и ему никоим образом не хотелось задеть ее чувства. Но он не мог избавиться от мысли, что Эйлан никогда не купилась бы на бредни христианского монаха – уж она-то не настолько глупа!

Со стола убрали десерт, и Гай пошел в детскую: Юлия присматривала за тем, как девочек укладывают спать. Обезьянки, к радости Гая, нигде не было видно. Он малодушно понадеялся, что зверек сбежит и, если уж совсем повезет, попадет в зубы бродячей собаке.

Рабыня подрезала фитиль в светильнике; Гай с Юлией постояли минуту, глядя, как мягкий свет мерцает на гладких щечках и темных ресницах. Юлия благословила дочерей и тронула висящий на стене оберег от пожара. В последнее время она сделалась очень суеверна. Конечно, пожар – это страшное бедствие, но ведь дом совсем новый, без сквозняков. При борьбе с огнем Гай скорее полагался бы на расторопность домашних рабов, нежели на богинь или амулеты.

– Пожалуй, пойду лягу, – промолвила Юлия, когда супруги вышли в коридор.

Гай потрепал ее по плечу и поцеловал в подставленную щеку. Собственно, он ожидал чего-то подобного. К тому времени, когда придет ложиться и он, Юлия уже крепко заснет – или притворится, что крепко спит, – так что Гай, понятное дело, не станет ее тревожить. С тем же успехом у него могло бы и вовсе не быть жены. И как, скажите на милость, она рассчитывает зачать от него ребенка, если отказывает мужу в супружеской близости?

Но выговаривать ей – только даром время терять. Гай пожелал жене доброй ночи и отправился к себе в кабинет, находящийся в другом крыле виллы. Там его дожидался свиток с последней частью «Жизнеописания Агриколы» Тацита.

Там-то и обнаружилось, куда подевалась обезьянка Юлии. Хвостатая тварь восседала на столе – загадив все документы и свитки зловонными испражнениями. С возмущенным воплем Гай схватил звереныша за шкирку и с силой вышвырнул во двор. Послышался странный хруст, короткий визг – и все стихло.

Отлично. Если эта пакость убилась насмерть, рыдать он не станет; а завтра без зазрения совести скажет жене, что обезьянку не иначе как собака загрызла. Пусть Юлию христианский священник утешает; хотя, по слухам, монахи стараются не иметь дела с женщинами. В тот момент Гай был готов им позавидовать.