Глава 22

Диэда вернулась в Лесную обитель в середине мая – с тех пор, как она уехала в изгнание на Эриу, прошло чуть больше четырех лет. В кои-то веки день выдался солнечный, и Эйлан приняла ее в саду, надеясь про себя, что здесь, в непринужденной обстановке, встреча пройдет не так напряженно. Однако она все-таки на всякий случай попросила Кейлин побыть рядом. Завидев наконец входящую в ворота Диэду, старшая жрица бросилась к ней. Эйлан села прямее; покрывало соскользнуло на плечи.

– Диэда, дитя мое, как же приятно снова тебя увидеть! Сколько лет, сколько зим… – Женщины церемонно обнялись, соприкоснувшись щеками.

На Диэде было свободное белое холщовое платье в ирландском стиле, украшенное богатой вышивкой, а поверх – небесно-голубой плащ барда с золотой бахромой, сколотый золоченой брошью. Волосы ее, перехваченные узорчатой лентой, кольцами рассыпались по плечам. Невзирая на праздничный наряд, держалась Диэда как-то скованно.

– Ох, я и позабыла, как тут спокойно и тихо, – промолвила Диэда, оглядываясь на глянцевито-зеленые заросли мяты и серебристые куртинки лаванды, где среди лиловых цветов гудели пчелы.

– Боюсь, в нашей тиши ты того гляди соскучишься, ведь на Эриу ты общалась с королями да с принцами! – Эйлан наконец-то снова обрела голос.

– Эриу воистину чудесная страна, там ценят певцов, поэтов и всех, кто творит музыку, но спустя какое-то время начинаешь скучать по родине.

– Что ж, в голосе твоем и впрямь звучат напевные ноты Эриу, дитя мое, – заметила Кейлин. – И музыка эта воистину отрадна моему сердцу!

«Вот теперь, стоит Диэде заговорить, и нас точно никто не перепутает», – подумала Эйлан. И дело тут не только в характерном выговоре. Голос у Диэды и раньше был красивый, но теперь обрел новую глубину и тон, зазвучал как хорошо настроенный инструмент. Даже недобрые слова, произнесенные таким дивным голосом, простить куда легче.

– Чтобы перенять эти интонации, времени у меня было с лихвой, – промолвила Диэда, оборачиваясь к Эйлан. – Мне кажется, я полжизни провела вдали от здешних мест.

Эйлан кивнула. Она и сама чувствовала, будто на целое столетие старше той девочки, которую Лианнон избрала своей преемницей пять лет назад. Губы Диэды обиженно изогнулись. Неужели она все еще сердится на то, что ее услали прочь?

– Да, ты долго пробыла вдали от нас – за это время в обитель пришло с полдюжины новых послушниц, – невозмутимо проговорила Эйлан. – Очень многообещающие девушки – думаю, почти все они рано или поздно принесут обеты и станут жрицами.

Диэда вскинула глаза.

– А от меня ты чего ждешь?

– Обучи этих девушек всем искусствам, которыми владеешь сама! – Эйлан подалась вперед. – И я имею в виду не только гимны, что украсят наши церемонии, но и древнее знание, сказания о богах и героях.

– Друидам это не понравится.

– Это их не касается, – отрезала Эйлан. Глаза Диэды изумленно расширились. – В наши дни вожди нанимают учителей латыни для своих сыновей, чтобы те декламировали наизусть Вергилия и разбирались в итальянских винах. Они из кожи вон лезут, чтобы наши мужчины уподобились римлянам, а вот до женщин им дела нет. Возможно, последний оплот древней мудрости нашего народа – здесь, в Вернеметоне, и я не допущу, чтобы знания эти были утрачены!

– Воистину с тех пор, как я уехала, многое переменилось. – Диэда впервые улыбнулась. Но тут что-то привлекло ее внимание: она пристально всмотрелась куда-то вдаль – и изменилась в лице.

К ним бежал Гавен, а за мальчиком, далеко отстав, поспешала няня. Эйлан судорожно комкала край покрывала, борясь с неодолимым желанием протянуть руки и схватить сына в объятия.

– Лунная госпожа! Лунная госпожа! – закричал Гавен, и вдруг остановился как вкопанный и вгляделся в лицо Диэды. – Нет, ты не Лунная госпожа! – укоризненно заявил он.

– Уже нет, – обронила Диэда со странной улыбкой.

– Это наша родственница Диэда, – проговорила Эйлан, поджав губы. – Она очень красиво поет – прямо как птица!

Мальчуган озадаченно нахмурился, переводя взгляд с Диэды на Эйлан и обратно. Глаза у него были того же изменчивого орехового оттенка, что у Эйлан, а вот волосы – темные, вьющиеся, как у отца, и лоб с годами станет таким же широким.

– Простите, госпожа моя, – тяжело дыша, выговорила Лиа, поравнявшись, наконец, со своим подопечным, и попыталась взять его за руку. – Он от меня удрал!

Нижняя губка Гавена предательски задрожала, и Эйлан, видя, что мальчуган того гляди расплачется, жестом велела няне оставить его в покое. «Наверное, мы его безбожно избаловали, – подумала она, – но он такой кроха, и мне так скоро предстоит с ним расстаться!»

– Ты по мне соскучился, сердечко мое? – ласково спросила она. – Сейчас мне играть некогда, но приходи на закате, мы сходим покормить рыбок в Священном озере. Хорошо, милый?

Гавен очень серьезно кивнул. Молодая женщина погладила сынишку по щеке: малыш просиял улыбкой, и на подбородке у него обозначились ямочки. У Эйлан перехватило дыхание. А затем, так же стремительно, как он прибежал сюда, мальчуган метнулся к няне и позволил увести себя прочь. С его уходом словно бы померк свет солнца.

– Это и есть тот самый ребенок? – в наступившей тишине произнесла Диэда, едва няня с ребенком ушли. Эйлан кивнула. В синих глазах Диэды полыхнула ярость. – Ты с ума сошла – держать его здесь! Если вскроется правда, все мы погибли! Для того ли я прожила четыре года в изгнании, чтобы ты здесь наслаждалась материнским счастьем заодно с почестями, причитающимися Верховной жрице?

– Он не знает, что я его мать, – сдавленно прошептала Эйлан.

– Но ты с ним видишься! И тебя, и его оставили в живых! И ты обязана этим мне, о Лунная госпожа Вернеметона! – Диэда принялась расхаживать взад-вперед, дрожа от ярости, словно туго натянутая струна своей арфы.

– Диэда, имей же ты хоть каплю жалости! – сурово одернула ее Кейлин. – Мальчика через год-другой отдадут куда-нибудь на воспитание, и никто ничего не узнает.

– И кого же считают его матерью? – бросила через плечо Диэда. – Бедняжку Майри или, может статься, меня? – В лицах собеседниц она без труда прочла ответ. – Вот, значит, как. Я отбыла ссылку вместо тебя, а теперь, по возвращении, мне придется еще и нести клеймо твоего позора. Что ж, когда меня увидят с мальчишкой, возможно, слухи поутихнут. Предупреждаю: я детей терпеть не могу!

– Но ты останешься и будешь держать язык за зубами? – прямо спросила Кейлин.

– Да, – промолвила Диэда, помолчав. – Потому что я верю в дело, которому ты здесь служишь. Но запомни, Эйлан, ведь я уже говорила тебе это, когда соглашалась на подмену, – если ты однажды предашь наш народ, берегись – я стану тебе судьей и палачом!

Народившийся месяц уже повис в закатном небе, роняя серебристый блик на переливчатую опаловую гладь Священного озера. Крупные рыбины – а в озере водился лосось – приплыли на приманку и выхватывали кусочки лепешки едва ли не из рук Гавена. Но вот детская болтовня затихла вдали: ничего больше не нарушало вечернего безмолвия. Эйлан опустила на лицо покрывало и зашагала по тропинке к святилищу над источником, питавшим озерцо.

Жрицы, попеременно сменяя друг друга, встречали в святилище тех, кто приходил в Лесную обитель за советом. В свой черед поднималась к источнику и Эйлан – в глазах прислужниц это была величайшая милость со стороны Владычицы Вернеметона. Довольно часто от Эйлан ничего другого и не требовалось – только сочувственно выслушать горемыку или отослать того, кто нуждался в какой-то определенной помощи, к травницам или заклинательницам. Но с тех пор, как Эйлан узнала о намерении Кинрика поднять мятеж, она всякий раз поднималась по тропе с замирающим сердцем, страшась, что в одну из таких ночей обнаружит на условленном месте посланца, который зашепчет о вóронах и восстании.

В святилище было прохладно; Эйлан поплотнее закуталась в плащ. Журчание воды ее успокаивало. Тонкая струйка сочилась из трещины в камне и с плеском изливалась в каменный сток, уводящий к колодцу и к Священному озеру. В нише над камнем высилась свинцовая статуя Великой Богини.

«Источник жизни… – молилась Эйлан, наклоняясь, зачерпывая горстью ледяную воду и поднося ее к губам и ко лбу. – О священные воды, вечно прибывающие, неиссякаемые, даруйте мне умиротворение и покой». Она зажгла светильник у подножия статуи и приготовилась ждать.

Месяц поднялся уже высоко над горизонтом, когда послышались чьи-то тяжелые шаги: тот, кто поднимался по тропе, с трудом волочил ноги, как будто был болен или смертельно устал. У Эйлан перехватило горло: в дверном проеме возникла темная фигура. Незнакомец кутался в плащ из грубой шерсти и сошел бы за земледельца, вот только под плащом штаны были в пятнах засохшей крови. Завидев Верховную жрицу, он облегченно выдохнул.

– Отдохни, утоли жажду, прими благословение Владычицы… – пробормотала она. Незнакомец рухнул на колени и зачерпнул из стока воды, пытаясь собраться с силами.

– Я только из боя… над полем битвы летали вóроны, – прошептал он, поднимая на нее глаза.

– Вороны летают и в полночный час, – отозвалась Эйлан. – Что за вести ты мне принес?

– Восстание… было назначено на день середины лета. Алые Плащи каким-то образом прознали – и напали на нас… – Он провел рукою по глазам. – Позапрошлой ночью.

– Где Кинрик? – быстро спросила Эйлан, понизив голос. Жив ли еще ее молочный брат? – Что ему от нас нужно?

Незнакомец обреченно пожал плечами.

– Кинрик? В бегах, наверное. Возможно, сюда еще подтянутся такие же, как я, – ища, где бы укрыться, чтобы залечить раны.

Эйлан кивнула.

– За кухнями в лес уходит тропа. Она ведет к хижине, где наши жрицы иногда уединяются для размышлений и молитвы. Ступай туда. Переночуешь, выспишься, поесть тебе принесут. – Плечи беглеца поникли. «А достанет ли у него сил добрести до лесного прибежища?» – задумалась про себя Эйлан.

– Хвала Великой Богине, – пробормотал он. – Будь благословенна и ты, за то, что помогла мне. – Он с трудом поднялся на ноги, почтительно поклонился статуе – и скрылся в ночи – на удивление тихо, почти беззвучно.

А Эйлан еще долго сидела там, у источника, прислушиваясь к плеску воды и завороженно следя, как мерцает на стене отблеск светильника.

«О Богиня, – молилась она, – сжалься над беглецами; сжалься над нами всеми! Через месяц настанет праздник летнего солнцестояния; Арданос потребует, чтобы я велела народу примириться с этим последним ударом, а мой отец захочет, чтобы бритты восстали и отомстили за Воронов огнем и мечом. Что мне сказать людям? Как принести в эту землю мир?»

Эйлан прождала долго – как ей показалось, целую вечность! – но никаких видений взору ее явлено не было: только вода непрестанно сочилась из трещины в камне и утекала вниз по холму.

Гай писал письмо у себя на квартире в крепости Колонии Агриппины, прислушиваясь к шуму дождя. Наверное, в Нижней Германии на самом-то деле не сильно мокрее, чем в Британии, но весна выдалась дождливая. Два года, проведенные в чужих краях, пролетели незаметно, словно неделя-другая, – сперва ему случилось повоевать в землях к северу и к западу от Италии, а теперь вот судьба забросила его сюда, где Рейн вырывается из ущелья и, петляя по заболоченным равнинам, устремляется к северному морю. Но сегодня на Гая вдруг накатила тоска: казалось, он не был дома вот уже целую вечность.

Он обмакнул перо в чернильницу и принялся выводить следующую фразу – буква за буквой. Писал он Лицинию. «За два года регулярного обмена посланиями я научился владеть пером не хуже своего раба-секретаря», – криво усмехнувшись, подумал про себя Гай. Поначалу пришлось попотеть, но со временем он оценил пользу личной переписки.

«…закончился суд над последними легионерами, которые год назад примкнули к мятежу Сатурнина; почти все они переведены в другие легионы, – аккуратно водил пером Гай. – Новый приказ императора, согласно которому в каждом лагере должно стоять не больше одного легиона, порождает некоторые неудобства, а инженеры перегружены работой. Не знаю, удастся ли таким образом предотвратить заговоры, но, наверное, равномерно растянуть наши силы вдоль границы и в самом деле неплохо. А в Британии этот приказ выполняется?»

Гай на миг отвлекся, прислушиваясь к мерному стуку подбитых железом сандалий по каменной мостовой, – мимо прошел отряд стражи. Молодой офицер снова склонился над письмом.

«Поговаривают, что маркоманы и квады опять вздумали своевольничать: Домициан вынужден был прервать свой поход на Дакию, чтобы их утихомирить. Я бы посоветовал по возможности заключить союз с королем Децебалом – и пусть даки сами разбираются с маркоманами. Однако ж император до сих пор не ввел меня в избранный круг своих советников, так что не могу знать, что он предпримет».

Молодой офицер улыбнулся, зная, что Лициний оценит шутку. Еще до того, как Гая, служившего во II легионе в Дакии, перевели в Германию командовать отрядом конницы, ему несколько раз случалось бывать в присутствии императора, но Гай очень сомневался, что Домициан подозревает о его существовании.

«Обучение моего крыла проходит успешно. Дислоцированные здесь бриганты – бесстрашные наездники и весьма рады, что их командир говорит с ними на их родном языке. Бедолаги, должно быть, так же стосковались по дому, как и я. Передавай от меня привет Юлии и детям. Целла, наверное, уже совсем большая девочка; даже не верится, что малышке Секунде пошел второй год».

«Британия мне представляется мирной гаванью в сравнении с германским пограничьем, – продолжал он, – но, наверное, это только иллюзия. Я тут краем уха слышал, как кто-то из новобранцев упомянул про воронов – и мне внезапно вспомнилось тайное общество, о котором мы столько слышали несколько лет назад…»

Гаем вдруг овладела непонятная тревога. Он снова отложил перо, твердя себе, что беспокоиться нет причин: это просто затяжной дождь действует ему на нервы. Но не успел он вернуться к письму, как раздался стук в дверь: его требовал к себе легат. Гай завернулся в плащ и вышел, теряясь в догадках.

– Пришел новый приказ, трибун, – сообщил командующий легионом. – Должен признать, мне жаль с тобой расставаться – ты у нас на превосходном счету…

– Крыло перебрасывают куда-то еще? – Гай недоуменно глядел на легата: обычно о перемещениях такого рода в лагере узнавали из слухов и сплетен задолго до официального приказа.

– Только тебя, юноша, – к превеликому моему сожалению. Тебя переводят под начало наместника Британии. Похоже, там какая-то местная заварушка и понадобился человек с твоим опытом.

«Вóроны…» – подумал Гай, и перед его внутренним взором возникло лицо Кинрика – угрюмое, искаженное ненавистью, – каким запомнилось ему по последней встрече. «Впредь буду больше доверять предчувствиям». Понятно, что к этому вызову приложил руку Лициний. Таких офицеров, как он, Гай, на границе полным-полно, и привлечь к себе внимание влиятельного покровителя ему удалось бы разве что по невероятно счастливой случайности. Но если он сумеет предотвратить бунт…

Лициний наверняка уже поздравляет себя с тем, что изыскал для зятя прекрасную возможность выполнить долг и одновременно продвинуться по службе. И один только Гай знал и понимал, что ради этого он должен уничтожить человека, который когда-то был ему другом. Он с трудом выдавил из себя учтивый ответ, пропустил мимо ушей прощальные напутствия легата и вернулся на квартиру укладывать вещи.

Дни шли за днями, близился праздник летнего солнцестояния; повсюду перешептывались о несостоявшемся восстании Воронов. Эйлан понадеялась было, что в качестве ответной меры наместник наложит запрет на публичные сборища. Но, по-видимому, власти решили делать вид, будто ничего ровным счетом не произошло – чтобы народ не выступил в поддержку бунтовщиков. От беженцев Эйлан узнала, как все было: Кинрик вернулся к своим друзьям на север, сколотил там вооруженный отряд из уцелевших в битве под горой Гравпий, а во главе отряда поставил Воронов. Это оказалось нетрудно: ведь римляне просто отступили из разоренной земли, не оставив тамошним жителям ничего, кроме ненависти.

Но потом Кинрик попытался поднять на борьбу Бригантию, область, где некогда было жестоко подавлено восстание Венуция, после чего римляне попытались отстроить королевство заново. Вероятно, бунтовщиков предал кто-то из бригантов, – возможно, даже женщина (Эйлан подумала о Картимандуе), – решив, что жить в относительном достатке под игом римлян всяко лучше, чем погибнуть от римского меча.

По одному и по двое Вóроны пробирались на юг, истерзанные горем и почерневшие от отчаяния. Эйлан поручала позаботиться о них своим самым доверенным жрицам: женщины обители лечили и выхаживали раненых, снабжали их одеждой и под новыми именами отсылали дальше. Беглецы рассказывали, что Кинрик до сих пор скрывается на севере с горсткой тех, кто вышел из боя целым и невредимым; за ними вдогонку выслан особый отряд легионеров. Каледонцы снова укрылись в своих холмах, но Вóроны, эти бездомные изгои, не принадлежали ни к какому клану; им некуда было податься теперь, когда сражаться они больше не могли.

Те, что приходили в Лесную обитель, были ровесниками Кинрика, но перенесенные невзгоды и мытарства превратили их в стариков. Эйлан с тоской глядела на них, ведь во многих лицах, как и во всем облике ее сынишки Гавена, безошибочно угадывалось римское происхождение. В давнем достопамятном откровении ей было явлено: кровь римлян должно смешать с кровью бриттских племен. Но мерлин не объяснил, произойдет ли это между двумя дружественными народами или из поколения в поколения мужчины, заронив свое семя, будут сражаться и гибнуть, оставляя безутешных женщин выживать как знают.

Арданос и Лианнон, помня о трагедии на острове Мона, предпочли политику примирения и соглашательства как меньшее зло; ее отец и Кинрик явно считали, что смерть предпочтительнее рабства. Глядя на подрастающего Гавена, Эйлан знала одно: она хочет защитить своего ребенка во что бы то ни стало.

А дни все удлинялись – и вот наконец настал праздник летнего солнцестояния, и жрицы Лесной обители отправились к Девичьему холму для совершения обряда.

Еще с дороги Эйлан заметила над вершиной холма зарево громадных костров и огненные арки, выписываемые факелами на фоне темного неба. Барабаны рокотали все более напористо, дробный грохот нарастал и разносился над холмом раскатами грома. Деревенские юноши состязались друг с другом – кто выше всех подбросит факел. Короли и воинства приходят и уходят, но настоящая битва – Эйлан порою казалось, что только эта борьба и имеет смысл! – велась каждый год за то, чтобы защитить поля и взрастить новый урожай.

Вдалеке слышалось мычание скота: стада уже освятили, прогнав между священными кострами. Пахло древесным дымом и жареным мясом; от венка на челе Эйлан исходил резкий, пряный аромат полыни и зверобоя.

– Ох, смотрите! – воскликнула Сенара рядом с нею. – Смотрите, как высоко подбрасывают факелы – они похожи на падучие звезды!

– Да поднимутся посевы так же высоко, как взлетают факелы! – отвечала ей Кейлин.

Для Эйлан поставили скамейку – и она благодарно устроилась посидеть в ожидании того часа, когда начнется обряд Прорицания. Вокруг нее журчали негромкие голоса: прислужницы негромко переговаривались между собою. А ведь подрастают-то не только посевы, подумала Эйлан, прислушиваясь к болтовне Сенары. Перепуганная восьмилетняя малышка, порученная ее заботам пять лет назад, вытянулась, превратилась в длинноногую, голенастую девочку-подростка – кость тонкая, янтарного оттенка волосы… да она скоро станет настоящей красавицей!

Над холмом в последний раз оглушительно громыхнуло – а в следующий миг костры словно бы взорвались и рассыпались искрами во все стороны: парни выхватывали из пламени горящие головни и разбегались вниз по холму во всех направлениях, неся в поля охранительную, благотворную силу солнца. Теперь барабанный бой зазвучал размеренно и усыпляюще, в такт сердцебиению. Эйлан ощутила знакомый трепет, предваряющий погружение в транс.

«Скоро все свершится, – думала Эйлан, – и труды этой ночи останутся позади – к чему бы уж они ни привели». Впервые за годы она добавила в зелье самые сильнодействующие травы – опасаясь, что иначе ее собственные страхи не позволят Великой Богине в нее вселиться. Жрица знала: Арданос тоже тревожится, хотя лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Он похож на каменное изваяние, думала Эйлан; на раковину, в которой дух еле теплится, вспыхивая и вновь угасая; она видела, как тяжело архидруид опирается на свой дубовый посох. Однажды – возможно, очень скоро, – его не станет. Бывали времена, когда Эйлан ненавидела деда, но за последние несколько лет они пришли к молчаливому согласию. А ведь неизвестно, каков окажется его преемник.

Но с этим страхом она справится после, когда закончится сегодняшняя ночь. Торжественная процессия стронулась с места. Кейлин поддержала Верховную жрицу, помогая ей подняться на ноги, и жрицы двинулись по тропе вверх к вершине холма.

Зазвучал хор друидов: в теплом воздухе вибрировал распевный речитатив:

Даже теперь, спустя пять лет, тот первый миг, когда Эйлан вдруг захлестывало нетерпеливое возбуждение собравшейся толпы, всегда заставал ее врасплох. Она успела напрочь позабыть, как накатывает дурнота и как тошнотворно мутится сознание, когда зелье начинает действовать. Земля ушла из-под ног; усилием воли Эйлан обуздала легкую панику. Она же намеренно погружала себя в забытье – вера или трусость тому причиной, она не знала сама, но на сей раз ей действительно хотелось отрешиться от мира.

Благодаря многолетним упражнениям она в совершенстве овладела приемами сосредоточения и дыхания, которые высвобождают дух, позволяя ему покинуть тело. Травы, добавленные в питье, этому способствовали – голова ее словно бы раскололась, точно треснувшая чаша, так, чтобы Иная сущность могла заполнить телесную оболочку и отшвырнуть прочь ее сознание, как быстрый ручей подхватывает и уносит сухой листок.

Эйлан почувствовала, как жрицы усаживают ее на табурет; потом ей показалось, будто она падает, – хотя на самом-то деле она знала, что ее поднимают и несут. Дух ее витал между небом и землей; она ощутила легкий толчок – табурет установили на вершине холма, и она обрела свободу.

Она парила в золотистом тумане, и поначалу просто довольствовалась ощущением безопасности и защищенности: здесь она чувствовала себя дома. Эта уверенность служила ей опорой; страхи, оставленные позади, в земном мире, казались преходящими и даже нелепыми. Но серебряная нить все еще привязывала ее дух к телу; и вот – постепенно, неохотно, – туман поредел достаточно, чтобы она снова могла видеть и слышать.

Она поглядела вниз, на беспорядочную груду синих одежд поверх высокого табурета, и поняла, что это – ее тело, справа и слева смутно подсвеченное догорающим отблеском громадных костров. Жрецы и жрицы обступили ее кругом, отгородив от толпы: светлые одежды с одной стороны и темные с другой образовали два громадных изгиба света и тени. Склон холма почернел от собравшихся на праздник бессчетных толп; в лагере, что раскинулся вокруг, огоньками перемигивались ларьки и палатки. А дальше протянулись поля и лес, и тускло белели дороги, проложенные между деревьев. Безо всякого любопытства Эйлан отметила про себя, что среди толпы в одном месте возникло какое-то оживление, а еще дальше на дороге от Девы тоже наблюдается движение, куда более упорядоченное, и в свете заходящей луны блещет металл.

Друиды призывали Великую Богиню, сплетая все путаные и невнятные людские представления в единый исполненный могущества образ, – цельный и при этом столь же многоликий, как и люди, эхом вторящие зову. Эйлан воочию видела ту силу, что они пробуждали, – как вихрь многоцветного света, и сострадала хрупкой смертной оболочке, которую эта сила заполняет. Тело ее почти сокрылось от глаз; дух обретал форму; взору Эйлан предстала женская фигура, грозная, величественная и статная, хотя черты ее пока еще оставались неразличимы.

Эйлан приблизилась, гадая, какое обличье примет Владычица для собравшихся на нынешнее празднество.

В этот миг суматоха в толпе переместилась в самый центр. Эйлан заметила алые отблики на мечах; послышались охрипшие от горя мужские голоса:

– О Великая Королева, услышь нас! Катубодва, мы призываем тебя – Владычица Воронов, отмсти за сынов Своих!

Лицо Арданоса исказилось от ярости. Он обернулся к нарушителям спокойствия, дабы заставить их замолчать, но исступленная сила мольбы уже сделала свое дело. В кругу жрецов и жриц заметались темнокрылые тени, дохнул ледяной ветер, раздувая пламя, а восседающая на табурете фигура словно бы выросла едва ли не до неба, резко выпрямилась и отбросила с лица покрывало.

– Я слышу ваш призыв; я пришла, – проговорила она на языке бриттских племен. – Кто дерзнул воззвать ко Мне?

Испуганный ропот над толпою умолк, воцарилось гробовое молчание. В круг света, прихрамывая, вышел какой-то мужчина. Голова у него была стянута окровавленной повязкой, в руке он сжимал обнаженный меч.

– О Великая Матерь, это я обращаюсь к тебе – я, верный слуга твой! Владычица Воронов, восстань ныне в гневе!

Табурет заскрипел; восседающая на нем фигура подалась вперед. В свете костров Ее лицо и Ее волосы пламенели ярче Кинрикова меча. Арданос переводил взгляд с Богини на Кинрика, пытаясь остановить происходящее, но слишком мощна была связующая их сила, и архидруид не посмел вмешаться.

– Воистину славно ты послужил Мне… – раздался в тишине ее скрежещущий голос. – Подношения твои – отрубленные головы и изувеченные тела; кровавыми возлияниями орошаешь ты землю. Рыдания женщин и стоны умирающих – твои гимны; ритуальные костры складываешь ты из мертвых тел… Ты звал Меня, красный ворон. Я пришла: говори – чего ты хочешь?

Богиня улыбнулась жуткой улыбкой, и хотя была середина лета, ветер внезапно пробрал до костей стылым холодом, как будто вместе с Катубодвой пришла тьма, поглотившая солнце. Толпа отхлынула назад. С места не стронулись только Кинрик, Арданос и две жрицы-прислужницы.

– Уничтожь захватчиков; истреби разорителей земли нашей! Я требую, чтобы ты даровала нам победу, о Госпожа!

– Победу? – Богиня войны разразилась отвратительным хохотом. – Я – невеста-воительница, я всепожирающая матерь; единственная победа, которую ты обретешь в Моих объятиях, – это смерть! – Она воздела руки – и полы ее плаща взметнулись вверх черными крыльями. На сей раз отпрянул даже Кинрик.

– Но ведь наше дело – справедливое… – запинаясь, пробормотал он.

– Справедливость! Да есть ли место справедливости в людских войнах? Сколько бы зла ни причиняли вам римляне, мужи твоей крови точно так же поступали друг с другом и с народами, кои жили в этой земле до вас! Ваша кровь напитает землю, независимо от того, умрете ли вы на соломе или погибнете в бою, – мне все едино!

Кинрик ошеломленно помотал головой.

– Но я сражался за свой народ. Скажи мне хотя бы, что наши враги однажды поплатятся…

Богиня наклонилась вперед, неотрывно глядя на Кинрика, так, что он не смел отвести взгляда.

– Вижу… – прошептала она. – С плеч светозарного бога вспорхнули вороны – более не советчики они ему. Теперь бог привечает орла. Он сам станет орлом, он предаст, и предадут его, суждено ему томиться в кроне дуба, пока он снова не обратится в бога…

Вижу, как белый конь мчит галопом через море и гонит орла. Орел вступает в союз с красным драконом, вместе бьются они с белым жеребцом, а жеребец сражается против драконов с севера и львов с юга… Вижу, как один зверь убивает другого и в свой черед восстает на защиту земли. Все они напитают землю своей кровью, кровь их смешается, и люди не смогут уже сказать, кто тут враг…

Богиня договорила; в кругу воцарилась тишина, словно собравшиеся не понимали, надеяться им или страшиться. Издалека донеслось мычание скота и какой-то новый звук, похожий на барабанную дробь, хотя никто из музыкантов не стронулся с места.

– Скажи нам, Госпожа… – прокаркал Кинрик, как будто слова давались ему с трудом. – Скажи, что нам делать…

Владычица откинулась назад и рассмеялась – на сей раз негромко, словно забавляясь.

– Бегите, – шепнула она. – Бегите не медля, ибо враги ваши идут на вас. – Она вскинула голову и обвела взглядом толпу. – Вы все, расходитесь быстро и без шума, и останетесь в живых… на какое-то время.

Кое-кто попятился назад, подальше от костров, но остальные, словно зачарованные, застыли недвижно, не сводя с Богини глаз.

– Ступайте! – она взмахнула рукой, и над толпой простерлось крыло тьмы. Люди внезапно ожили и принялись выбираться из толпы, расталкивая друг друга, – так катятся по склону первые камешки, предвестники горного обвала. – Кинрик, сын Юния, беги! Беги, Орлы летят! – вдруг пронзительно выкрикнула она.

Народ бросился врассыпную – а отдаленная барабанная дробь вдруг раскатилась громом: римская конница ринулась в атаку.

Увлекаемый бешеной скачкой, Гай стрелой летел вперед, стараясь не думать ни о чем, кроме как о своем горячем скакуне, о всадниках, несущихся по обе стороны от него, об уходящей вверх тропе, о мелькающих повсюду силуэтах бегущих мужчин и женщин и о дымном зареве пламени. Он гнал воспоминания, окрашивающие его восприятие в иные тона, но все равно в воображении своем видел полную луну, хоровод танцующих, Кинрика рука об руку с Диэдой и зардевшееся личико Эйлан в свете костров Белтайна.

Склон становился все круче; «рога» седла то и дело поддавали всаднику под зад. Стиснув коленями конские бока и взявшись за копье и щит, Гай бдительно высматривал вооруженных людей. Приказ был четок и ясен – не причинять вреда мирному населению, но не дать уйти затесавшимся в толпу беглым мятежникам. Как это можно проделать во всеобщей суматохе и в темноте, легат, понятное дело, не объяснил.

По-прежнему проклиная судьбу, отправившую его в погоню за Кинриком и Вóронами именно сюда, на Девичий холм, Гай краем глаза заметил отблеск металла и бледное как полотно лицо, искаженное страхом или яростью. Десять лет воинской службы не прошли даром: молодой офицер не задумываясь выбросил вперед руку. Резкий толчок, рывок; острие пронзило плоть; Гай тут же выдернул копье; лицо исчезло.

Атака замедлялась; отряд достиг плоской вершины. Там почти никого не осталось: но повсюду, куда ни глянь, люди толпами мчались вниз по склонам. Гай коротко отдал приказ опциону, и всадники бросились вдогонку за беглецами. Конь Гая привстал на дыбы: какой-то человек в белом, неистово размахивая руками, вопил что-то насчет освященной земли. Гай, крепче сжав колени, послал коня легким галопом по периметру холма, ища Кинрика. С другой стороны центральной площадки послышался лязг металла, и молодой офицер поскакал туда.

Вдруг конь его стремительно прянул вперед и в ужасе заржал: над ним нависло крыло тьмы. Послышался пронзительный вопль. В нем слышался не испуг, но гнев и боль: он вобрал в себя ужас, и страх, и ярость всех сражений на свете; этот крик разжижал внутренности и леденил кости. Лошади, его заслышавшие, на миг сходили с ума, а в душах людей поселялся одуряющий страх. Гай выпустил поводья, выронил копье и судорожно вцепился в конскую гриву; мир стремительно завращался вокруг него. Перед глазами Гая возник лик Фурии в обрамлении шевелящихся и извивающихся блестящих волос.

Обезумевший скакун вынес Гая в круг света от беснующегося пламени костра. Повсюду вокруг люди застыли на месте, точно во власти какого-то заклинания. И тут конь его, дрожа, встал как вкопанный, а люди пришли в движение; в глазах у них отражался ужас. Гай глубоко, всей грудью, вдохнул, сознавая, что преимущество внезапности утеряно, и огляделся по сторонам.

Несколько друидов поддерживали человека в белом. Да это Арданос, потрясенно осознал Гай. Как же он постарел! Жрицы в синих одеяниях осторожно приподнимали с табурета, установленного на вершине кургана, нечто, похожее на груду одежды. Битвенная ярость иссякла; молодой офицер вдруг почувствовал, что смертельно устал.

К Гаю подъехал его опцион.

– Они разбежались, господин мой.

Гай кивнул.

– Далеко не уйдут. Отправь людей прочесать окрестности. Пусть потом доложатся мне: я буду ждать здесь.

Он неуклюже перебросил занемевшую ногу через лошадиную шею, соскользнул на землю и зашагал вперед; конь затрусил за ним. Арданос встрепенулся и умоляюще воззрился на Гая.

– Я тут ни при чем, – забормотал он. – Мы призывали Богиню – и тут, откуда ни возьмись, появился Кинрик!

Гай кивнул. Он достаточно хорошо знал, какой политики придерживается архидруид, и нимало не сомневался в том, что Арданос говорит правду. Всему виной женщина, чей пронзительный, душераздирающий вопль обездвижил солдат, так что мятежники успели смешаться с толпой. Трибун, не останавливаясь, направился к группе жриц. Одна из них обернулась и вызывающе глянула на него; почему-то Гай ничуть не удивился, узнав в ней Кейлин. Но ему хотелось рассмотреть женщину, безжизненно распростертую на земле.

Римлянин сделал еще шаг – и вгляделся в мертвенно-бледное лицо. Женщина была без сознания, черты ее лишь отдаленно напоминали ту Фурию, что не так давно явилась его взору. И однако ж Гай с тошнотворной ясностью понимал – это Она, и вместе с тем видел перед собою Эйлан.