Глава 21

Эйлан возвратилась в Вернеметон только в марте: хоть Кейлин и обещала, что сына ей отдадут, молодая мать снова слегла – таким потрясением стало для нее расставание с ребенком. Выплакав свое горе, Эйлан постепенно осознала, что, даже когда малыша вернут, все будет уже не так, как раньше.

Спустя несколько дней грудь перестала ныть. Эйлан поняла – теперь ее сына будет кормить другая женщина. Другая женщина станет укачивать его долгими ночами, похлопывать по спинке, чтоб срыгнул, успокаивать его; другая женщина возьмет на себя отрадный труд купать маленькое упругое тельце. Другая женщина, склонясь над колыбелькой, станет убаюкивать малыша песнями, которым когда-то научила ее мать. Другая, но не Эйлан. Она не может – не должна – нянчиться с сыном, или утратит все, ради чего столько выстрадала.

Чтобы скрыть подмену, объявили, что Верховная жрица больна; однажды глубокой ночью Эйлан перевезли обратно в Лесную обитель, а Диэду тайно отправили совершенствоваться в бардовском искусстве на Эриу, как обещали. Заговорщики надеялись, что к тому времени, как она вернется, все позабудут, что когда-то в Вернеметоне были две девушки, похожие друг на друга как две капли воды. Кинрик все еще находился в плену, так что Диэда не смогла бы с ним воссоединиться, даже если бы захотела. В конце концов, Диэда вроде бы примирилась с тем, что поедет учиться у бардов в стране, не затронутой влиянием Рима.

Лишь теперь, снова приступив к обязанностям жрицы-Прорицательницы, Эйлан осознала, что отныне и впредь ей предстоит почти все время проводить в одиночестве. Ведь теперь она занимала высокое положение Владычицы Вернеметона; кроме того, и Диэда, заступив на ее место, почти не покидала своих покоев, дабы обман ненароком не раскрылся. Воспользовавшись своим правом, Эйлан оказала честь Кейлин, Эйлид, Миэллин и юной Сенаре, назначив их своими приближенными прислужницами, но с другими жрицами почти не виделась, кроме как во время церемоний.

В прошлом иногда случалось, что Лесная обитель давала приют женщинам или детям вроде Сенары, которые нуждались в заботе и помощи. Потому, когда архидруид принес в обитель грудного младенца, привел для него кормилицу, молодую женщину по имени Лиа, и обоих их поселили в круглом гостевом домике рядом с сараями, где хранились целебные травы, все сочли это делом необычным, но не то чтобы неслыханным. Никто особо не удивлялся, что Кейлин время от времени относит малыша к Верховной жрице, говоря, что Эйлан, верно, немного воспрянет духом, если покачает на руках ребеночка.

Воссоединившись с малышом, Эйлан в первые минуты себя не помнила от счастья – а потом залилась слезами: ей казалось, что Лиа, кормилица Гавена, теперь с большим правом может считать его своим сыном, нежели она сама. Тем не менее Эйлан казалось чудом, что Арданос, пусть и под принуждением, сдержал слово. Она то и дело задавалась вопросом, как именно Кейлин удалось его уломать, но спрашивать не смела.

Разумеется, привязанность Верховной жрицы к ребенку вызвала пересуды. Но Кейлин загодя приняла меры предосторожности: под строжайшим секретом сообщила старухе Латис о том, что это-де сынишка Майри, сестры Эйлан: та родила его неизвестно от кого и отправила в обитель, потому что собирается снова выйти замуж. Не прошло и недели, как сплетня облетела весь Вернеметон, как оно и было задумано. И хотя кое-кто считал, что на самом деле мать ребенка – Диэда, Эйлан не подозревал никто. И очень скоро большинство женщин уже души не чаяли в малыше.

Эйлан мучилась угрызениями совести из-за того, что запятнала доброе имя как родной сестры, так и девушки, которая всегда была ей как сестра. Но, в конце-то концов, обе они на это согласились, пусть и неохотно. Куда сильнее Эйлан терзала невозможность признать ребенка своим. Но она не имела права – она знала, что никогда этого не сделает, – и, по мере того как неделя проходила за неделей, свыкалась с этой мыслью.

Эйлан казалось, что эта тревожная передышка тянется уже целую вечность. Арданос возвратился из Девы и не без злорадства сообщил, что сын Мацеллия женился на дочери прокуратора в Лондинии. Эйлан знала, что этому суждено случиться, но с трудом сдержала слезы, хотя и твердо решилась не плакать при Арданосе.

Ей оставалось только верить, что они с Гаем приняли правильное решение, но она не могла не задумываться про себя о женщине, в которой неизбежно видела соперницу. Красива ли она? Говорит ли ей Гай слова любви, хотя бы иногда? Эйлан – мать его первенца; это ведь чего-нибудь да стоит? Или Гай уже позабыл ее? А если и так – как она об этом узнает?

Но время шло своим чередом – как оно и повелось от века, уж к каким бы хитростям и уловкам ни прибегали люди, стараясь этого не замечать, – и вот настал праздник Белтайн, когда ей снова предстояло прорицать как Гласу Великой Богини.

До сих пор Эйлан полагала, что, став Верховной жрицей, разрешила все свои сомнения. Но теперь они накатили снова – возможно, из-за ребенка. Во тьме ночи она спрашивала себя, не постигнет ли ее на сей раз кара за святотатство, хотя при свете дня к ней снова возвращалась способность рассуждать разумно: если она благополучно пережила испытание, то вряд ли Богиня сочтет себя оскорбленной теперь, спустя столько времени. Если та Сила, которая овладела Эйлан при посвящении, на самом деле просто иллюзия, значит, она напрасно отказалась от Гая. Но если Арданос не верит в Великую Богиню, которой служит, значит, святотатство совершает он, а не Эйлан. И если она намерена исполнять роль Верховной жрицы и дальше, необходимо выяснить наверняка, что тут является ложью – сама Великая Богиня или толкования архидруида.

Готовясь к церемонии и совершая обряд очищения, Эйлан подумала, что испить из золотой чаши ей следовало бы на глазах у народа – это произведет впечатление куда более сильное. Она решила при первой же возможности поговорить об этом с Арданосом. Архидруид охотно согласился на это изменение в ритуале, словно удивившись, что Эйлан вообще задумывается о таких вещах.

На сей раз Эйлан сама смешала снадобье, которое ей предстояло выпить в ходе церемонии, и кое-что изменила в составе: те травы, которые усиливают способность ясновидения, оставила, а те, что притупляют чувства и подавляют волю, добавлять не стала. В результате она живо ощущала, как собравшуюся толпу объяла безбрежная тишина, как люди замерли в благоговейном ожидании. Эйлан понимала: для общенародного зрелища это вполне естественно; люди отзываются на ее красоту так, как никогда не отзывались на поблекшие прелести Лианнон. Но ведь когда-то и Лианнон тоже была молода и прекрасна. Неужели все это – и сейчас, и в прошлом – просто-напросто действо, придуманное и разыгрываемое жрецами, во главе которых стоит ее дед? Однако Эйлан не сомневалась: когда она выступала Гласом Богини впервые, ее устами в самом деле вещала некая Сила – подлинная и настоящая!

Эйлан выпила зелье, и сей же миг накатило знакомое ощущение – будто она проваливается в никуда и снова воспаряет ввысь: она погружалась в транс. Памятуя, как подействовало на нее снадобье в прошлый раз, она обмякла на стуле и полуприкрыла веки, чтобы Арданос не заметил ее осмысленного взгляда. И на сей раз, внимая заклинаниям архидруида, она сознавала, что в напевный речитатив вплетаются четкие указания. Было понятно, чего он хочет – и зачем.

Вот теперь Эйлан поняла, зачем Арданосу жрица-Прорицательница, которая не полагается на вдохновение свыше. Ей и прежде доводилось слышать, как архидруид рассуждает о том, какие блага и выгоды сулит Британии цивилизующее влияние римлян. Собственно, Арданос говорил что-то подобное под кровом ее отца в тот достопамятный вечер, когда она еще не знала, кто такой на самом деле Гай. По крайней мере, архидруида не упрекнешь в непоследовательности.

В последнюю свою встречу с Гаем Эйлан узнала достаточно и готова была согласиться – до поры до времени, – что Арданос, возможно, и прав. В мудрых руках Прорицание может послужить могучим средством для того, чтобы принести в Британию мир. Пока Арданос остается архидруидом и проводит разумную политику, возможно, то, что они творят – не такой уж и великий грех. Но если Эйлан не намерена быть просто послушным орудием в руках Арданоса, она должна понимать, что происходит в мире за пределами стен обители. Ведь глядя правде в глаза, Верховная жрица Вернеметона обладает властью не в пример большей, нежели предполагает роль Прорицательницы. А теперь, узнав, что делает ее дед, она также приняла на себя ответственность за решение, помогать ли его замыслам – и до какого предела.

Эйлан не сомневалась: прежде ее устами вещала отнюдь не ее же собственная подспудная воля. Но никому из смертных не дано вместить в себя всю силу богини. Когда в телесную оболочку входит божественный дух, он становится не только доступен для восприятия, но принимает на себя и часть ограничений этого тела; приходится работать с тем материалом, который есть.

«Великая Богиня, помоги мне! – взывала душа Эйлан. – Если Ты и впрямь существуешь, Госпожа, если ты не обман моих чувств, научи меня, как исполнить Твою волю!»

Арданос умолк, нетерпение толпы нарастало. Над кострами заклубился дым от священных трав; Эйлан чувствовала, как все ее существо заполняет некая неодолимая Сила.

«Владычица, я в Твоей власти». Эйлан со вздохом расслабилась, отрешаясь от собственной воли. Ей казалось, ее баюкают ласковые руки, и в то же время она сознавала, что, сидя на табурете, выпрямилась, расправила плечи – и Та, чей дух заполнил сейчас ее тело, ослепительно улыбнулась Арданосу.

«Берегись, отец отца моего! – подумала она. – Или ты не видишь, Кто ныне пред тобою?» Но нет, Арданос ничего не замечал: повернувшись к народу, он нараспев читал заклинание, а люди хором вторили ему. Тогда Эйлан обратилась внутрь себя. «Смилостивься, о Богиня, – взывала душа молодой жрицы. – Он трудится на благо своего народа – даруй ему мудрость поступать правильно – ради нас всех!»

И Эйлан померещилось, будто в безмолвии тех нездешних пределов, где она пребывала, прозвучал ответ:

«Дочь моя, я радею обо всех Моих детях, даже когда они ссорятся; радею во все времена, а не только теперь, в пору твоей жизни. Мой Свет может показаться тебе тьмой; а твоя зима обернется преддверием Моей весны. Согласишься ли ты с этим во имя грядущего блага?»

«Соглашаюсь, но только не оставляй меня – Ты все, что у меня есть», – отозвалась Эйлан, и снова внутри нее зазвучал Голос:

«Как могу я тебя оставить – разве тебе не ведомо, что я люблю тебя так же, как ты любишь свое дитя?»

Любовь Владычицы окружала ее со всех сторон. Эйлан покоилась в ней, точно в материнских объятиях. Словно бы откуда-то издалека до нее доносились вопросы Арданоса. Она помнила, какие ответы он велел ей дать, но теперь указания архидруида утратили всякое значение. К ней пришло откровение свыше; она сознавала, что именно отвечает, на сей раз – на языке племен, и однако ж устами ее вещала не она сама, не Эйлан, но некая иная Сущность.

Эйлан ведать не ведала, долго ли все это продолжалось. Времени для нее просто не существовало. И однако ж настал миг, когда она снова услышала свое имя. Она застонала и попыталась отвернуться. Зачем ей возвращаться? Но вот в лицо ей повеяло прохладным дуновением, на лицо и руки упали капли воды – и отрешиться от этих ощущений было невозможно. Ее вернули обратно в тело.

Она содрогнулась, хватая ртом воздух – и вновь стала самой собою. Широко раскрытыми глазами Эйлан глядела на столпившихся вокруг людей. Во всех лицах читалось благоговейное изумление.

«Ступайте же с миром», – наставлял Арданос. Он удовлетворенно улыбался – и в улыбке его ощущалась толика самодовольства.

«Он так ничего и не понял, – подумала Эйлан. – Он думает, будто это он все устроил…» Но если архидруид не осознает могущества Великой Богини, которой якобы служит, так не ей его вразумлять. Она может лишь положиться на то, что Владычица знает, что делает, и не оставит их Своей милостью.

На протяжении первых месяцев семейной жизни Гай никак не мог избавиться от ощущения, что его брак основан на лжи. Он подозревал, что Юлия не то чтобы влюблена в него, в Гая: ей просто нравится положение замужней матроны. Но молодая жена была с ним неизменно весела, нежна и приветлива, и пока он выказывал ей должное внимание, ее, по-видимому, вполне устраивало его общество. Ему оставалось лишь благодарить богов за то, что в силу своей неискушенности или, может статься, неспособности сильно и глубоко чувствовать, Юлия даже не подозревала, что в отношениях между мужчиной и женщиной должно быть нечто гораздо большее.

Лициний считал, что молодоженам в первый год семейной жизни расставаться ни в коем случае не следует, и устроил Гая на должность эдила, ответственного за общественные здания в Лондинии: ведь для продвижения карьеры молодому человеку необходимо было приобрести опыт государственной службы. Поначалу Гай отговаривался недостатком нужных познаний и гадал про себя, не для того ли тесть подыскал ему это место, чтобы Юлия продолжала вести хозяйство отца, но потом обнаружил, что, хотя штат рабов и вольноотпущенников прекрасно справлялся с работой как таковой, для общения с властями им требовался авторитет человека высокопоставленного. Вскорости выяснилось, что Гай, который провел все детство в военном лагере и часто слышал, как его отец решает повседневные проблемы крупной крепости, оказался неплохо подготовлен к новым обязанностям.

– Пока что у вас с Юлией есть возможность пожить вместе – цени это время, мальчик мой, – говаривал Лициний, похлопывая его по плечу, – ведь в будущем вам частенько придется разлучаться, особенно если тебя откомандируют в Дакию или еще куда-нибудь на дальние границы. – Оба знали: путь к высоким постам лежит через всю империю; долгосрочные должности провинциального прокуратора или префекта лагеря становились наградой за безупречную службу только в конце карьеры.

В жизни любого молодого человека однажды наступает решающий период: самые важные годы, когда имя, что он себе составит, и связи, которыми он обзаведется, определят, насколько высоко он поднимется. Так случилось и с Гаем. Очень скоро ему предстояло провести некоторое время в Риме: молодой офицер уже заранее предвкушал эту поездку. А пока что он добросовестно пытался разобраться в том, как работает правительственный аппарат в Лондинии – этом уменьшенном отображении имперской столицы.

Год пролетел быстро – никто и оглянуться не успел. Время от времени из Рима приходили тревожные вести. Император добился избрания на должность консула еще на десять лет и на должность цензора – пожизненно, в придачу ко всем прочим своим полномочиям. Патриции угрюмо перешептывались, что это заговор с целью прибрать к рукам сенат, но дальше недовольного ропота дело не шло, потому что на тот момент армия была от императора в восторге: недавно он на треть повысил военным жалованье. Против этого Гай, будучи офицером, нимало не возражал, но было ясно, куда дует ветер. Домициан даже больше, чем его предшественники, считал, что демократические институты Рима – те немногие, что еще сохранялись, – давно устарели, и, само собою, они ему мешали.

Спустя несколько месяцев после свадьбы Юлии с Гаем Лициний нанял учителя – как сам он говорил, главным образом, для Юлии, чтобы она могла поупражняться в греческом и усовершенствовать свои познания в латыни, и Гай, к немалой его досаде, тоже был вынужден присутствовать на этих уроках.

– Ведь если ты поедешь в Рим, тебе будет необходимо бегло изъясняться и по-гречески, и на образцовой классической латыни, на которой говорят в знатных семьях, – объяснял Лициний.

Гай, уязвленный в лучших чувствах, попытался было воспротивиться. Мацеллий некогда настоял, чтобы сын его занимался с учителями с самого раннего детства, так что на латыни он говорил так же бегло, как и на кельтском языке народа своей матери.

– Мне вполне довольно разговорной латыни, – протестовал он.

– Да, конечно, для военного лагеря и разговорная латынь сгодится, – увещевала мужа Юлия, – но поверь мне, к сенату лучше уж обратиться на одном из кельтских языков, нежели на том вульгарном диалекте, который звучит в Деве.

Гай собирался уже было возразить, что он-де говорит на латыни ничуть не хуже Мацеллия, но ведь Мацеллию и впрямь никогда не приходилось выступать в сенате. Пожалуй, ему, Гаю, и впрямь стоило бы усовершенствоваться в языке, на котором говорят образованные люди всего мира, а им был и будет греческий. Впрочем, уроки долго не продлились. К концу лета Юлия забеременела, ее все время тошнило, так что от услуг учителя пришлось отказаться.

Но к тому времени Гай уже использовал любую возможность, чтобы поговорить по-гречески с домашними рабами-греками, в том числе и с Харидой, прислужницей Юлии, которая родилась на Митилини – острове самого Аполлона. А один из вольноотпущенников, работавший под началом Гая, некогда приехал в Британию секретарем предыдущего наместника: он был только рад возможности заработать несколько лишних сестерциев, поправляя Гаю произношение и заставляя его переписывать речи Цицерона как образец безупречного стиля.

Гай твердо вознамерился далеко превзойти жену в познаниях к тому времени, когда Юлия наконец родит и достаточно окрепнет, чтобы возобновить занятия – если, конечно, это когда-нибудь произойдет.

Так прошла зима. К первой годовщине свадьбы Юлию перестала мучить тошнота. Она не воспротивилась, когда ее отец предложил Гаю съездить затравить кабана в лесах к северу от Лондиния, эскортируя богатого сенатора, сколотившего состояние на виноторговле: тот уверял, что проделал такой далекий и опасный путь только ради славной охоты. Лициний в его геройство не слишком-то верил, но знал, что тот обладает немалым политическим весом, и польстил гостю, отрядив ему в сопровождающие собственного зятя.

Юлия не только не обиделась на его отлучку – но даже испытала некоторое облегчение, выпроводив мужа из дома. Подобно большинству мужчин, Гай, по всей видимости, воспринимал любую жалобу как мольбу о помощи. А поскольку помочь жене он не мог – более того, был невольным виновником ее нынешнего состояния, – он досадовал и раздражался всякий раз, как она заговаривала о своем недомогании или тревоге. Отец ее был ничем не лучше, а гордость не позволяла Юлии изливать душу перед рабынями.

Так что однажды утром Гай отбыл на охоту, а Юлия отправилась в храм Юноны. Ее служанка Харида заныла было, что придется тащиться пешком в этакую даль, но хотя Юлия сделалась к тому времени грузной и неуклюжей, она опасалась, что в тряской повозке или в раскачивающемся паланкине на нее снова накатит тошнота.

Евнух-привратник предупредил ее, что придется немного подождать, пока жрица не освободится. Но Юлия ничуть не возражала. Внутри храма царила прохладная полутьма, такая отрадная после пыльной улицы и палящего солнца. Юлия с облегчением опустилась на скамью и устремила взгляд на раскрашенную статую.

«Владычица и госпожа… – молилась она. – Я-то думала, все будет так просто. Но рабы, когда полагают, что я не слышу, сплетничают про женщин, умерших в родах. Богиня, я не этого боюсь, но вдруг умрет мое дитя? Вдруг со мной будет так же, как с моей матерью, у которой все дети, кроме меня, не доживали и до года? Мой отец обладает политической властью, а Гай сражается в битвах. А я только и могу, что подарить им законного наследника. – Она опустила на лицо покрывало, чтобы никто не видел ее слез. – Помоги мне родить здоровенького сына… прошу тебя, Богиня, умоляю!»

Евнух тронул ее за плечо. Юлия вздрогнула, утерла глаза и, не обращая внимания на ноющую боль в пояснице, последовала за ним во внутреннее помещение храма.

Верховная жрица Юноны оказалась женщиной средних лет, сильно нарумяненной, чтобы казаться моложе. Она скользнула жестким, оценивающим взглядом по наряду и драгоценностям Юлии – и поприветствовала гостью с таким пылким радушием, что молодая женщина тут же насторожилась.

– Тебе скоро рожать, и ты тревожишься… – Жрица успокаивающе похлопала ее по руке. – Это твой первый ребенок – не удивительно, что тебе страшно…

Юлия отступила на шаг, подозрительно глядя на жрицу. Она что, не понимает, что будущая мать боится не за себя?

– Я хочу родить сына, – начала она и закашлялась: жрица придвинулась к ней ближе, и Юлию захлестнул тяжелый аромат духов.

– Конечно, конечно! Сделай пожертвование в храм, и Богиня поможет тебе.

– Какое животное нужно купить для жертвоприношения?

– Видишь ли, милая… – Жрица покосилась на ее кольца. – На самом-то деле жертвенных животных у нас хватает. Но рядом с набережной как раз возводят роскошный храм Исиды; будет обидно, если в сравнении с нею Юнона покажется бедной родственницей. Богиня непременно даст тебе то, о чем ты просишь, если ты принесешь щедрые дары ее святилищу.

Юлия бросила на жрицу красноречивый взгляд – ей все было ясно! – и тяжело поднялась на ноги.

– Воистину, – сухо проговорила она. – Мне пора идти. Благодарю тебя за добрый совет.

Юлия резко развернулась, жалея про себя, что невысока ростом – а так хотелось уйти эффектно! – и направилась к дверям. Жрица глядела ей вслед, открыв рот. Молодая женщина переступила порог – и тут ноющую поясницу пронзила боль, да такая острая, что у Юлии перехватило дыхание.

– Госпожа моя… – Харида бросилась поддержать ее.

– Ступай найди мне паланкин, – приказала ей Юлия, прислонясь к колонне. – Пожалуй, обратно я пешком не дойду.

Гай возвратился в Лондиний только к ночи: он расстарался, чтобы сенатор заполучил-таки свой охотничий трофей – и не без облегчения распрощался с высоким гостем. В доме царил хаос: в отсутствие мужа у Юлии начались преждевременные роды, и она произвела на свет дочь. Новость новоиспеченному отцу сообщил Лициний: все уже закончилось пару часов назад, и Юлия уснула.

«Самое время выпить за твоего первенца!» – возгласил Лициний, сдувая пыль с глиняной амфоры с греческим клеймом. Невооруженным глазом было видно, что прокуратор уже начал праздновать, не дожидаясь возвращения зятя.

– Не знаю, как и благодарить тебя за этот великий дар, – пробормотал он слегка заплетающимся языком. – Я всегда мечтал стать дедом; и даже если это всего-навсего девочка, так я ничуть не против; Юлия мне милее сорока сыновей и привела в семью тебя. Не сомневаюсь, следующим у вас непременно родится мальчик.

– Я всей душой на это надеюсь, – кивнул Гай. И не его вина, если Юлия не сумеет родить мальчика; ведь один сын у него уже есть!

– Я припрятал это вино, когда родилась Юлия, – до того самого дня, когда на свет появится мой первый внук или внучка, – приговаривал Лициний, откупоривая амфору. – Выпей со мной, сынок, да смотри, не добавляй слишком много воды – не порти добрый напиток!

Гай еще не ужинал и куда охотнее выпил бы кружку эля и подкрепился тушеными бобами или жареной птицей, но в доме царил такой беспорядок, что ему удалось бы разжиться разве что холодным мясом с хлебом, и то если повезет загнать в угол кого-нибудь из домашних рабов. Так что Гай смирился с мыслью о том, что спать пойдет навеселе, – и присоединился к тестю.

– За твою дочь, – возгласил Лициний. – И да будет она тебе такой же хорошей дочерью, какой всегда была для меня Юлия.

Гай осушил кубок, и старик предложил зятю выпить за сына. Тот поперхнулся и недоуменно заморгал. А тесть, как ни в чем не бывало, пояснил:

– У вас обязательно родится сын, не пройдет и года.

– А, ну да, конечно!

Но, подливая себе еще вина, Гай думал об Эйлан и о том сыне, что у него уже есть. Сейчас мальчику около года. Наверное, уже встал на ножки! Посветлел ли темный пушок на его головенке до золотистого оттенка?

Затем тесть с зятем, понятное дело, подняли кубки за Юлию. Если бы в тот момент не вошла прислужница и не сообщила, что Гай может повидать жену, молодой отец в самом деле напился бы допьяна. Порадовавшись возможности отвлечься от празднования, он последовал за служанкой в спальню.

При виде Юлии у Гая невольно сжалось сердце: какая она хрупкая, маленькая и бледная! На руках у роженицы покоился крохотный спеленутый сверточек.

Юлия подняла глаза на мужа и залилась слезами.

– Прости меня, прости… Мне так хотелось подарить тебе сына… я была так уверена…

При мысли о сыне Эйлан, который растет где-то далеко, в западных краях, Гай почувствовал прилив великодушия. Он нагнулся и поцеловал жену.

– Не плачь, – промолвил он. – В следующий раз у нас непременно родится мальчик, если будет на то воля богов.

– Значит, ты ее признаешь?

Рабыня взяла ребенка у матери и протянула его Гаю. Все взгляды выжидательно обратились на него. Спустя мгновение молодой отец догадался, что именно от него требуется, и неловко взял малышку на руки. Он глядел сверху вниз на сморщенное личико, ожидая, чтобы его захлестнула нежность – как в тот раз, когда он впервые прижал к груди сына. Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме изумления: неужели эта кроха – живая и настоящая? Просто немыслимо! Гай тяжело вздохнул.

– Именем моих предков я признаю это дитя своей дочерью, – громко произнес Гай. – Имя же ей да будет Мацеллия Северина.

Сразу после Белтайна Бендейгид обратился к Владычице Вернеметона с просьбой о встрече. К тому времени Эйлан уже вполне сжилась с ролью Верховной жрицы, но так и не привыкла к мысли о том, что ее собственный отец, могущественный друид, нуждается в дозволении, чтобы посетить ее. Однако ж она отправила ему столь же церемонный ответ, уведомляя, что охотно его выслушает, – и когда после полудня Бендейгид появился в ее внешних покоях, Эйлан постаралась оказать ему радушный прием.

По правде сказать, особой радости Эйлан не испытывала. Она так и не смогла простить отцу того, что он наотрез отказался выдать ее за Гая: пусть она ныне живет в довольстве, пусть окружена почестями, но это по вине Бендейгида она стала чужой для родного сына. Гавена Эйлан загодя услала с глаз подальше на весь день. Ведь кто-кто, а Бендейгид отлично знает, что детей у Майри только двое; Гавен же с каждым днем все больше походил на отца.

Верховная жрица велела Сенаре наполнить кувшин свежей водой из Священного источника и дала знак Гуву впустить гостя. Могучий телохранитель грозно возвышался у входа: Эйлан не без удовольствия скользнула по нему взглядом. Рядом с этим исполином даже ее отец, дюжий здоровяк, казался тщедушным карликом. Прежде Эйлан казалось, что от собачьей преданности Гува ей будет не по себе. Как только она вышла из предписанного ритуалом затворничества и снова стала появляться среди жриц, Гув, некогда беззаветно служивший Лианнон, охотно перенес свою верность на новую Верховную жрицу – однако он ей не мешал и не докучал. Он просто был рядом, и со временем Эйлан оценила своего телохранителя по достоинству: он избавлял Верховную жрицу от нежеланных гостей или, как сейчас, держал их в благоговейном страхе.

– Чем я могу услужить тебе, отец мой? – невозмутимо осведомилась Эйлан, не потрудившись встать. Обращалась она к нему тем же тоном, к какому прибегла бы в разговоре с любым высокопоставленным друидом. За то время, что он провел на севере, Бендейгид очень изменился. Он всегда отличался могучим телосложением, но сытую упитанность и гладкость утратил, сделавшись костистым да жилистым.

Бендейгид застыл как вкопанный и озадаченно воззрился на нее. «Что же он во мне видит?» – гадала про себя Эйлан. Уж верно, не ту дочь, что ему помнится. Лицо, которое теперь смотрело на нее из Священного озера, утратило девичью округлость; затененные ресницами глаза смотрели настороженно – сказывались перенесенные страдания и тяжкая ответственность, что легла ей на плечи. Но, пожалуй, эти едва уловимые признаки зрелости не так бросаются в глаза, как золотые украшения и полумесяц между бровей.

Молодая женщина загодя откинула с лица легкое покрывало из темно-синего льна: тонкая ткань складками обрамляла ее чело и ниспадала на плечи. Диэда, замещая ее, всюду появлялась под покрывалом, чтобы обман не раскрылся, и Эйлан, вернувшись в обитель, вела себя так же. К тому времени, когда необходимость таиться отпала, она уже привыкла заграждаться от всех глаз. Покрывало словно бы придавало ей величия – и, конечно же, одевало ее ореолом таинственности.

– Я приехал засвидетельствовать тебе свое почтение, дочь моя – или, вернее сказать, Владычица, – отозвался друид. – Мы очень давно не виделись. Мне просто хотелось убедиться, что ты благополучна.

«Долго же ты собирался», – мрачно подумала Эйлан. Но она видела: за прошедшие несколько лет отцу тоже пришлось несладко. Бендейгид словно усох; волосы друида совсем поседели, на лбу и вокруг губ пролегли новые морщины. Его облик всегда отличался суровостью, но сейчас в глазах Бендейгида темным пламенем пылала упрямая решимость.

Бендейгид принял из рук дочери деревянную, окованную серебром чашу и присел на скамью. Эйлан опустилась в массивное резное кресло.

– Но ты ведь не только затем приехал, отец мой, – невозмутимо обронила она.

– Лианнон была уже стара. – Друид заглянул в чашу и снова поднял глаза на дочь. – Я хорошо понимаю, почему ей не хотелось, чтобы в стране заполыхала война, – наверное, поэтому все последние годы Великая Богиня призывала к миру. Но настали новые времена, у нас новая Верховная жрица. Ты ведь слыхала о битве под горой, которую римляне называют Гравпий? Ведомо ли тебе, что земли вотадинов превратились в бесплодную пустыню, где немногие уцелевшие только что не камни гложут? – а ведь раньше там жило процветающее племя!

Эйлан опустила взгляд. Да, она слыхала об этой битве – от очевидца, который сам в ней сражался. Гай рассказал ей, как зимой изголодавшиеся бритты – те, кому удалось выжить, – приходили к воротам крепости за куском хлеба. Римляне – захватчики, это так; но Эйлан знала: побежденные бритты в отчаянии сами сжигали свои деревни и резали скот, лишь бы добро их не досталось легионерам.

– Глас Богини, поведай мне – слезы пленных женщин льются дождем, а кровь наших павших воинов вопиет к мести, так почему же Она не внемлет? Почему Великая Богиня не отвечает на наши молитвы и почему Прорицания по-прежнему велят нам сохранять этот унизительный мир?

Бендейгид вскочил, простирая к ней руки; Гув тяжело шагнул в комнату. Эйлан глубоко вдохнула, пытаясь скрыть изумление, и жестом отослала телохранителя прочь. Она всегда полагала, что отец ее посвящен во все замыслы архидруида. Возможно ли, что Бендейгид знать не знает, как Арданос все эти годы использовал жрицу-Прорицательницу в своих целях?

– Воистину отцу моему ведомо – я изрекаю только те Прорицания, что вложены в мои уста, – примирительно проговорила Эйлан. «Если он все знает, значит, я не солгала ему, – а если не знает, так я не сказала ему ничего нового».

Действительно, в словах ее заключалось больше правды, нежели догадывался сам Арданос. Да, архидруид перетолковывал ответы жрицы-Прорицательницы так, как считал нужным, но когда Великая Богиня овладевала Эйлан и говорила с народом напрямую, именно Богиня решала, соглашаться с политикой архидруида или нет. По крайней мере, до сих пор Ее советы были достаточно миролюбивыми, так что Арданос их и не оспаривал.

Бендейгид принялся нервно расхаживать по комнате туда-сюда.

– Тогда я должен просить тебя: умоли Богиню покарать врагов наших. Духи женщин с острова Мона до сих пор взывают о мщении.

Эйлан нахмурилась.

– Это Кинрик тебя ко мне прислал? – Ей было известно, что Гай захватил Кинрика в плен и спас ему жизнь: молодой бритт вошел в число заложников. Но что с ним сталось потом, Эйлан не знала.

– Кинрик был в плену, – проворчал ее отец. – Его собирались отправить в Рим на забаву императору, но он убил стражников и сбежал.

– И где же он сейчас? – встревоженно спросила Эйлан. Если Кинрик попадется в руки римлян, лучшее, на что он может надеяться, – это быстрая смерть.

– Не знаю, – уклончиво промолвил друид. – Но на севере все громче слышен гневный ропот, о дочь моя. Римляне отступают. Не все Вóроны погибли в той битве; раны их затягиваются. Если Великая Богиня не поднимет страну против римлян, будь уверена, это сделает Кинрик.

– Но я говорю только с теми, кто приходит на празднества к Девичьему холму, – опасливо промолвила Эйлан. – Это прежде всего корновии и ордовики, потом еще деметы и силуры, ну и кое-кто из тех диких племен, что живут в холмах. Что нам до Каледонии?

– Может ли быть, что ты не понимаешь всей силы своего влияния? – Друид поглядел ей прямо в лицо. – Римляне отняли наши земли, ниспровергли наших вождей, наложили запрет на почти все наши религиозные обряды. Прорицательница Вернеметона – это одна из тех немногих святынь, что у нас еще остались, и если тебе не приходит в голову, что слова Великой Богини передаются из уст в уста по всей Британии, – ты просто глупа!

«Он не знает, что Арданос пытается влиять на Прорицания, – но подозревает», – подумала про себя Эйлан. Пока она изображает неведение, Бендейгид не дерзнет открыто попросить ее поддержать мятеж. Но долго так продолжаться не может – напряжение нарастает, и рано или поздно наступит развязка.

– Я живу очень уединенно, – мягко произнесла она. – Но к священному источнику приходят помолиться паломники. Пусть те, кому есть что сообщить, являются испить воды в новолуние каждого месяца: их встретит жрица под покрывалом, и если она заведет речь о вóронах – пусть посланцы поговорят с ней.

– А, дочь моя! Я знал, что ты не предашь свою кровь! – воскликнул Бендейгид. Глаза его вспыхнули непримиримым огнем. – Я скажу Кинрику…

– Передай ему, что я ничего не обещаю, – перебила она. – Но если ты хочешь, чтобы я молила Богиню о помощи, я должна знать, о чем просить! А уж как и что Она ответит – я ручаться не могу…

Этим Бендейгиду и пришлось удовольствоваться. Друид ушел – а Эйлан еще долго сидела в задумчивости. Со всей очевидностью Кинрик изо всех сил пытается поднять мятеж, но без ее поддержки неминуемо потерпит крах.

Но Бендейгид, бесспорно, осознал также и то, что она – взрослая женщина и сама принимает решения. Пожалуй, стоило столько страдать ради того, чтобы теперь говорить с отцом с позиции силы! Но вместе с силой пришла и неизбежная ответственность, от которой ей нельзя отречься – ведь, того гляди, настанет день, когда ее отец и молочный брат сойдутся с отцом ее ребенка на поле битвы.

«А если такое случится, что делать мне? – Эйлан в тоске закрыла глаза. – Богиня-заступница, что же тогда делать мне?»

Дочурка Юлии подрастала. Все в доме называли ее Целлой – ведь длинное имя Мацеллия Северина применительно к такой крохе звучало просто смешно. Но Гай напрасно ждал, чтобы в груди его проснулась привязанность к дочке – то неодолимое чувство внутреннего родства, что он испытал к маленькому Гавену, когда впервые увидел его на руках у Эйлан. Может статься, такая тесная связь возникает только между мужчиной и его сыном и первенцем? Или все дело в том, что он не ощущает душевной близости с матерью девочки?

Во всяком случае, Юлия, по-видимому, не находила странным, что отец так мало интересуется дочкой. Целла была спокойным ребенком, хорошела день ото дня, и дед в ней души не чаял. Молодая мать целыми днями возилась с малюткой и наряжала ее в богато вышитые одежки, что Гаю казалось пустой тратой времени. К тому времени, как девочке исполнился год, Юлия снова забеременела. На сей раз она не сомневалась: у них родится долгожданный сын. По просьбе Юлии посоветовались с авгуром: тот пообещал, что на свет появится мальчик, но Гай отнюдь не был в этом так уверен.

В конце концов, на сей раз ему даже не пришлось разделять страдания беременной жены. Военная кампания в Дакии оказалась провальной. Гай с болью в сердце узнал, что II легион решено отозвать, а крепость, построенную легионерами на севере, разрушить. Наверное, всем наконец-то стало ясно: для того, чтобы удержать северные области, требуется гораздо больше сил и ресурсов, нежели империя может выделить. Сколько жизней удалось бы сохранить, мрачно думал про себя Гай, если бы у кого-то хватило ума это понять тремя годами раньше!

Теперь почти все свое свободное время Гай проводил в военном гарнизоне, жадно прислушиваясь к новостям. По приказу императора новый наместник, Саллюстий Лукулл, распорядился вывести войска из всех северных крепостей, снести стены и сжечь деревянные постройки, чтобы ничего не досталось врагу. XX легион вернулся с севера на свои прежние квартиры в Глеве, но никто не знал, надолго ли.

Однако в Дакию откомандировали II легион, из Девы. Мацеллий, объявив, что он уже слишком стар таскаться по империи из конца в конец, решил выйти в отставку и занялся постройкой собственного дома в Деве. А Гай неожиданно получил приглашение от нового командующего легионом перейти под его начало и отплыть вместе со штабом. К превеликому удивлению Гая, даже Лициний не стал возражать, когда молодой офицер признался, что хотел бы принять это предложение.

– Мы будем скучать по тебе, сынок, – промолвил старик, – но теперь, когда ты завел семью, пора тебе уже заняться карьерой. Не затем ли я пел тебе дифирамбы по всему Лондинию? Жаль, конечно, что твой второй ребенок родится в твое отсутствие, но этого следовало ожидать. За Юлию не тревожься – я о ней позабочусь. А ты исполняй свой долг – и возвращайся, увенчанный славой!