Глава 20
Гай возвращался в Лондиний как в тумане – ему было и больно, и сладко. Он нашел Эйлан – и потерял ее. Ему пришлось покинуть их с Эйлан ребенка – и, однако ж, у него есть сын! По мере того, как расстояние до столицы и Юлии все сокращалось, на него то и дело накатывало желание поворотить коня и галопом помчаться обратно к Эйлан, но Гай так и не смог придумать, как им жить вместе одной семьей. Он помнил, как посуровело лицо молодой женщины, когда она объясняла, как много для нее значит быть Верховной жрицей. В те несколько мгновений он просто не узнавал свою Эйлан – она казалась чужой, незнакомой! Гай холодел от страха, думая, какой опасности она подвергалась, доказывая, что достойна быть Владычицей Вернеметона. Она поставила под угрозу жизнь его сына!
И все-таки при расставании она плакала. Да и он тоже, если уж начистоту. Если Эйлан считает, что ему так уж приятно думать о женитьбе на Юлии Лицинии, она глубоко заблуждается. Перевалив через последний холм, Гай увидел внизу черепичные крыши домов, согретые полуденным солнцем, и напомнил себе, что соглашается на этот брак только ради Эйлан и сына.
К тому времени, как он добрался до особняка Лициния, уже сгустились сумерки. Прокуратор еще не вернулся из табулария, но Юлию Гай застал в атриуме. При виде жениха Юлия просияла и оживилась: никогда еще она не казалась Гаю такой хорошенькой. Нет, конечно, до Эйлан ей далеко; но такая красавица, как Эйлан, в целом свете одна. Однако ж и Юлия, вероятно, со временем очень похорошеет.
– Ты, никак, вернулся из Западной страны, Гай, – скромно потупив очи, промолвила она.
– Ну, если я скажу тебе, что я все еще на севере, ты ведь мне вряд ли поверишь?
Юлия захихикала.
– Я слыхала, духи убитых порою являются к тем, кого покинули в мире живых. – Внезапно девушка испугалась; голос ее разом посерьезнел. – Гай, скажи, что ты просто дразнишься – я ведь действительно вижу тебя перед собою наяву, живого и невредимого, правда? – И Гай вдруг остро осознал, что она, в сущности, еще совсем ребенок.
– Это в самом деле я, – устало промолвил он. С тех пор, как он был здесь в последний раз, он не раз смотрел смерти в глаза и сеял смерть вокруг себя; он видел свое будущее в глазах новорожденного сына. Прежде он был мальчишкой. А сейчас он – мужчина, он научился думать и рассуждать, как подобает зрелому мужу. Неудивительно, что Юлия сбита с толку происшедшей в нем переменой.
Юлия шагнула к нему и коснулась его руки.
– Да – ты живой, – промолвила она уже более уверенно. – А ты повидался со своей бритткой? – Она вопросительно подняла глаза.
– Повидался… – начал было он, подбирая слова, чтобы рассказать ей обо всем, что случилось. Юлия имеет право знать, что за муж ей достанется.
Но не успел он заговорить, как послышались спотыкающиеся шаги Лициния и постукивание костыля по мозаичному полу, и момент был упущен.
– Вот ты и вернулся, милый мой мальчик! – Лициний, казалось, искренне ему обрадовался. – Полагаю, это значит, что у нас тут скоро быть свадьбе!
– Надеюсь, что так, мой господин, – отозвался Гай. Ему хотелось верить, что его нерешительность сочтут за скромность. Хорошо бы, коли так, – ведь если Юлия откажется за него пойти, как же он сможет выполнить обещание защитить Эйлан и сына?
Юлия просияла улыбкой. Возможно, женитьба на этой девушке имеет свои преимущества. Она поймала взгляд жениха и залилась румянцем.
– Пойдем, посмотришь на мое свадебное покрывало, – нежно позвала она. – Я его несколько месяцев вышивала. Отец, правда ведь, Гаю уже можно показать? – Девушка умоляюще подняла глаза на Лициния.
– Конечно, можно, родная, но мне все равно кажется, что тебе следовало довольствоваться простым льняным покрывалом. Что было достаточно хорошо для девушек времен Римской республики, то и тебе отлично подошло бы, – проворчал прокуратор.
– Ну и где она теперь, эта ваша Республика? – дерзко возразила Юлия. – Я мечтала о покрывале, изысканнее и великолепнее которого в целом свете не сыщешь, – и, не сомневаюсь, ты тоже хотел для меня самого лучшего!
Покрывало и впрямь оказалось на диво роскошным: из невесомого огненно-алого шелка, по которому Юлия вышила золотой нитью цветы и плоды.
Как только девушка вышла, Лициний потихоньку отвел Гая в сторону.
– Я назначил официальную помолвку на конец месяца, до наступления несчастливых мартовских календ. Твой отец приехать не сможет, но в апреле – когда мои авгуры определят благоприятный день для свадьбы – легат наверняка сумеет какое-то время обойтись без него. Время, конечно, поджимает, но думаю, мы все успеем. Иначе придется отложить свадьбу до второй половины июня, а ведь моей дочери и так пришлось прождать лишний год, пока ты был в отъезде, добывая славу в сражениях с каледонцами. – Прокуратор благодушно улыбнулся. – Ты ведь не возражаешь, мой мальчик?
– Нет-нет, все замечательно… – еле слышно промолвил Гай. Любопытно, что они все стали бы делать, если бы он сказал: «Возражаю!» Зачем Лициний вообще удосужился поинтересоваться его мнением?
В атриум вернулась Юлия и подошла к нему, и Гай понял, что не может предать доверия, которым светятся эти темные глаза. Их с Эйлан любовь была изначально лишена будущего; может, он сумеет дать счастье хотя бы этой юной римлянке.
В дверной проем струился водянисто-бледный солнечный свет: незадолго до того прошел дождь. Эйлан медленно бродила по дому. Одеваясь, она непроизвольно прислушивалась к тихим звукам, что ребенок издавал во сне. После приезда Гая молодая женщина быстро пошла на поправку, но движения все еще причиняли боль. Роды истерзали ее тело; она легко уставала.
Малыш, запеленутый в старую накидку, мирно спал в своей корзинке. Эйлан на мгновение остановилась, залюбовавшись сыном. Ей казалось, будто в курносом носишке и в темных перышках бровей она смутно различает черты Гая – и от этого маленький Гавен казался ей еще красивее.
Эйлан ненадолго присела, не сводя глаз с детского личика. «Гавен… – повторяла про себя она. – Мой юный король!» Что бы подумал Мацеллий, если бы однажды узнал о внуке? Ей захотелось взять малыша на руки, но ведь предстояло переделать еще столько дел, а ребенок крепко спал. Так крепко, что Эйлан наклонилась поближе, прислушиваясь к его тихому дыханию. Успокоившись, она снова выпрямилась.
С трудом натягивая на себя по одному предмету одежды за раз и подолгу отдыхая, Эйлан наконец-то привела себя в порядок и расчесала и заплела свои длинные волосы. Обычно ей помогала Аннис, но сегодня Эйлан услала старуху в деревню пополнить запасы еды. Молодая женщина сохраняла свою тайну так долго; нечего служанке здесь делать, когда явится Арданос!
Эйлан обвила косу вокруг головы – по-новому, как почтенная матрона. Может, уверенности у нее поприбавится, если Арданос увидит в ней взрослую женщину, а не перепуганную девчонку?
Что старику здесь понадобилось? Здравый смысл подсказывал, что он прикажет ей возвращаться в Лесную обитель, – но снова и снова накатывал леденящий страх. Неужто архидруид все-таки надумал отослать ее прочь?
В голову Эйлан закралась отчаянная мысль убежать к Гаю, если тот еще не женился. Или, может статься, она сможет укрыться у Майри – лишь бы отец не воспротивился. Кейлин рассказала, что Бендейгид вернулся с севера, тощий, точно изголодавшийся за зиму волк, и такой же озлобленный – после того, как надежды бриттов потерпели крах. Но пока он тихо-мирно живет под кровом своей старшей дочери, римляне его вряд ли потревожат.
Как только к Эйлан вернутся силы, она сможет сама позаботиться о себе и своем ребенке, нанявшись на какой-нибудь хутор. Здоровый мальчишка всегда себя прокормит. Однако мудрее будет утаить, кто его отец. А сама она привычна к любой работе по дому: умеет ткать и прясть, доить коров и сбивать масло; она сумеет содержать и себя, и сына, если понадобится. Эйлан вздохнула и присела на постель, понимая: все это только пустые фантазии.
Эйлан слыхала, что римские весталки имеют право покинуть храм по достижении тридцати лет, но освободить Верховную жрицу может только погребальный костер. Она не забыла, как Арданос, впервые услышав о ее беременности, приговорил к смерти ее саму и ее нерожденное дитя; а Бендейгид когда-то грозился задушить дочь своими руками. Но, право, если бы друиды и впрямь собирались ее убить, то им незачем было ждать так долго.
К тому времени, как на порог упала тень Арданоса, Эйлан была ни жива ни мертва от страха.
– Я рад видеть, что ты идешь на поправку, – лишенным всякого выражения голосом произнес Арданос, глядя на нее сверху вниз.
– О да, дедушка, мне уже гораздо лучше.
– Верно, я тебе дед, и не советую об этом забывать! – мрачно нахмурился он.
Арданос подошел к корзинке, мгновение-другое смотрел на ребенка сверху вниз, потом наклонился и подхватил его на руки.
– Ты эту кашу заварила, а нам всем теперь расхлебывать. Этот фарс слишком затянулся. Трех дней хватит, чтоб у тебя пересохло молоко; затем ты вернешься в Лесную обитель готовиться к весенним обрядам. Что до твоего сына, отдадим его на воспитание в какую-нибудь семью. – Архидруид отвернулся и зашагал к выходу.
– Остановись! – пронзительно закричала Эйлан. – Куда ты его уносишь? – Горло ее сжалось от боли: она вспомнила, как горестно выла их гончая сука, когда Бендейгид унес топить ее щенков, потому что она нагуляла их от соседского терьера.
Арданос устремил на нее немигающий взгляд.
– Поверь, лучше тебе не знать. Даю тебе слово, что мальчик будет в безопасности: о нем хорошо позаботятся. Возможно, если ты станешь беспрекословно выполнять все, что тебе велят, мы позволим тебе иногда с ним видеться.
И как это она прежде не замечала, какая жестокая у Арданоса улыбка, какие длинные и острые зубы!
– Ты этого не сделаешь! – зарыдала Эйлан. – Я сама буду его растить! Не отнимай его у меня! Прошу тебя, умоляю…
Арданос сдвинул кустистые брови.
– А что, собственно, тебя вдруг так удивляет? – язвительно осведомился он, не повышая голоса. – Или ты рассчитывала, что тебе разрешат с ним нянькаться в Доме дев, на глазах у всех жриц? Будь же благоразумна!
– Отдай мне ребенка! – закричала Эйлан. – Ты его не получишь! – Она попыталась вырвать запеленутый сверточек из рук деда, малыш проснулся и громко заплакал.
– Дуреха, отпусти его!
У Эйлан подкосились ноги, но она вцепилась в колени деда.
– Прошу тебя, умоляю, дедушка, не отбирай его… – всхлипывала она. – Не отнимай у меня сына!
– Это мой долг – и я исполню его, – сурово отрезал Арданос, дернул коленом и рывком высвободил полы своей мантии. Эйлан рухнула на пол – и друид с орущим младенцем на руках исчез за порогом.
Остались только солнечные блики – такие же невинно смешливые, как детская улыбка.
– Вот, значит, какую месть ты задумал, чудовище! – Кейлин с грохотом захлопнула за собою дверь и ворвалась в комнату. Охваченная яростью жрица даже не отметила про себя, что в римском городе архидруид живет в доме с дверью. По римским меркам, домик был маленьким и непритязательным; прямые, оштукатуренные стены и острые углы на бриттский взгляд казались холодными и неуютными.
Арданос, позабыв про трапезу, вскинул глаза на нежданную гостью – и открыл от изумления рот. Всю дорогу от Вернеметона Кейлин обдумывала, что ему скажет, – и теперь слова полились неостановимым потоком.
– Ты, гнусный старый злодей! Перед смертью Лианнон взяла с меня обещание помогать тебе. Но я тебе не рабыня и не палач!
Друид попытался было что-то сказать, но возмущенная Кейлин не давала ему и слова вставить.
– Как ты можешь так обращаться с Эйлан – с ребенком твоей родной дочери? Говорю тебе, я отказываюсь в этом участвовать: отдай ей сына, или… – Кейлин перевела дыхание. – Или я напрямую воззову к народу, и пусть нас рассудит Великая Богиня!
– Ты не посмеешь… – начал было Арданос.
– А вот увидишь! – неумолимо отрезала Кейлин. – Я полагаю, она тебе зачем-то нужна, иначе ты не оставил бы ее в живых, – уже более сдержанно произнесла жрица. – Так вот, знай: если Эйлан не вернут ее ребенка, она умрет.
– Дурости этой девчонки я нимало не удивляюсь, но вот от тебя я такого не ожидал, – буркнул архидруид, когда Кейлин наконец-то остановилась перевести дух. – Хватит преувеличивать. Женщины от такой ерунды не мрут.
– Ах, не мрут? У Эйлан вновь открылось кровотечение. Ты едва не потерял ее, старик, и что бы тогда сталось со всеми твоими замыслами? Или ты всерьез надеешься, что Диэда станет беспрекословно выполнять все твои веления?
– Во имя Великой Богини, чего ты от меня хочешь, женщина?
– Не смей даже упоминать о Богине; я слишком много раз имела возможность убедиться, что ты о Ней знаешь еще меньше, чем ничего! – сердито оборвала его Кейлин. – До сих пор я помогала тебе только ради Лианнон, которая – одним богам ведомо почему! – любила тебя и верила в твои замыслы. Но меня запугать тебе не удастся, в отличие от Лианнон, и угрожать мне без толку! Мне ведь терять нечего. Я охотно пойду к жрецам – пусть они нас рассудят! Вступать в сговор с римлянами и препятствовать Прорицаниям – дело непохвальное; во всяком случае, друидам это очень не понравится… – Кейлин ехидно усмехнулась. – Им ведь твоих «высших целей» не понять!
– Но ради чего ты так стараешься? Эйлан ведь тебе не родня! – Арданос глядел на жрицу во все глаза, как будто и в самом деле не понимал, что на нее нашло.
Кейлин вздохнула. Она любила Лианнон как родную мать и все отчетливее сознавала, что Эйлан для нее все равно что сестра или дочь, которой у нее никогда не было – и не будет, теперь, когда ее лунные крови прекратились. Но, сама будучи бесплодной, она понимала страстное желание Эйлан не разлучаться с сыном – хотя в юности Кейлин, вероятно, рассуждала бы иначе.
– Тебе достаточно знать, что остановить меня не удастся. Предлагаю тебе, Арданос, поверить мне на слово: ты потеряешь куда больше, чем я. Или ты думаешь, что жрецы твоего ордена не зададутся вопросом, а почему вообще ребенка оставили в живых? Ты обладаешь властью над Эйлан, пока она понимает, что ты в любой момент можешь отобрать у нее дитя; а надо мною – хвала всем богам! – у тебя никакой власти нет.
Арданос призадумался. В груди у Кейлин затеплилась надежда, что ей удалось-таки убедить старика. Но жрица тотчас же осознала, что немного покривила душой, утверждая, что у архидруида нет над нею власти. Угрожая Эйлан, Арданос угрожал и ей.
– Верни ей сына, Арданос. – Голос Кейлин смягчился: за столько лет, проведенных с Лианнон, жрица научилась проявлять уступчивость. – Даже если ребенок останется при Эйлан, они оба по-прежнему будут в твоей власти. По-твоему, держать в кулаке жрицу-Предсказательницу – это пустяк?
– Пожалуй, я и впрямь несколько поторопился… – наконец согласился Арданос. – Но я девчонке не солгал. Если она вздумает выставлять напоказ своего сына в Лесной обители, мы с тем же успехом можем объявить о ее позоре всему миру. Ну и как нам, по-твоему, поддерживать обман, если я позволю ей растить ребенка в Вернеметоне?
Плечи Кейлин устало поникли: жрица поняла, что победила.
– Я кое-что придумала…
День свадьбы выдался ясным и солнечным. Гай проснулся, когда в окно уже вовсю било весеннее солнце, и заморгал: в глаза ему сверкнула белоснежная тога, разложенная на спинке стула. В прошлом году ему приходилось надевать тогу на светские и дипломатические приемы, куда он сопровождал будущего тестя, и молодой человек попривык управляться с бесчисленными складками, однако ж по-прежнему ощущал себя в такой одежде неловко и скованно. Агрикола похвалялся, что научил сыновей бриттских вождей носить тогу, но Гай в этом сомневался. Его самого воспитывали как римлянина, но даже он чувствовал себя куда свободнее в униформе или в бриттской тунике и клетчатых штанах.
Молодой римлянин приподнялся на постели и в ужасе воззрился на тогу. Мацеллий, приехавший из Девы днем раньше, ночевал в одной комнате с сыном: он перевернулся с одного бока на другой и вопросительно изогнул бровь.
– Уж могли бы придумать для торжественных случаев одежду получше, – проворчал Гай, – или хотя бы более удобную.
– Тога – это больше, чем одежда, – сурово напомнил ему Мацеллий – Это символ. – Он сел и, к превеликому изумлению сына, который с утра обычно бывал не в ударе, принялся пространно излагать славную историю тоги.
Постепенно Гай начинал понимать. Даже здесь, на задворках империи – а может быть, здесь – особенно! – право носить белую тогу римского гражданина отличало хозяев мира от тех, кого они завоевали и покорили. Узкая пурпурная полоса на тунике Гая, свидетельствующая о принадлежности к сословию эквитов, – это знак отличия, завоеванного дорогой ценой. В глазах таких людей, как его отец, подобные символы очень важны. В сравнении с ними удобство одежды никакого значения не имеет.
И как бы Гаю ни хотелось вышвырнуть постылый кусок ткани в окно, тому, кто соединил свою судьбу с Римом, приходится много с чем смириться, в том числе и с тогой. По крайней мере, она из шерсти, так же, как и нижняя туника. Он не замерзнет на холодном апрельском ветру, даже если налетит дождь.
Тяжело вздыхая, молодой человек вверил себя заботам слуги-вольноотпущенника: тот помог ему вымыться и побрил его. Гай надел тунику и сандалии – и взялся за тогу, пытаясь сообразить, как этой штуковиной обмотаться. Отец наблюдал за ним с совершенно каменным лицом: Гай был уверен, что тот едва сдерживает смех. Наконец Мацеллий не выдержал и отобрал у сына тогу. Он умело и ловко уложил на нем белую шерстяную ткань складками так, чтобы они ниспадали с левого плеча, задрапировал полотно на спине, пропустил его под правой рукой, а конец аккуратно расправил на груди и перебросил через левое плечо в другую сторону, чтобы ткань изящными волнами обвивала руку.
– Ну вот, так-то лучше! – Мацеллий шагнул назад и снисходительно оглядел сына. – Перестань сутулиться – и с тебя можно будет хоть статую ваять.
– Да я себя изваянием и чувствую, – пробурчал Гай, боясь пошевелиться – как бы все это сложное сооружение не развалилось. На сей раз Мацеллий расхохотался в голос.
– Не переживай; жениху простительно волноваться. Ты почувствуешь себя куда лучше, когда все закончится.
– А ты – волновался? – вдруг спросил Гай. – Когда ты женился на моей матери, тебе было страшно?
Мацеллий замер; на мгновение глаза его затуманились от боли.
– Я себя не помнил от счастья в тот час, когда она стала моей, и каждый день нашей совместной жизни вплоть до ее смерти… – прошептал он.
«То же самое чувствовал и я, держа в объятиях Эйлан… – с горечью подумал Гай. – Но я сам согласился на это фиглярство, и теперь у меня нет выбора – я обязан дойти до конца».
При виде гаруспика, которого призвали для совершения ауспиций, настроение Гая нимало не улучшилось. В лучах полуденного солнца гадатель, с лысой красной макушкой и длинными голенастыми ногами, походил на одну из своих куриц. Гай цинично усмехнулся: уж какие бы там пятна ни обнаружились в потрохах злополучной птицы, они, конечно же, покажут, что день нынче самый что ни на есть благоприятный. Учитывая, что здесь собрались все высокопоставленные сановники Лондиния, отменить празднества было бы чрезвычайно неудобно. Тем более что о выборе подходящего дня с авгурами посоветовались несколько недель назад.
В атриуме, между колонн, увитых зелеными гирляндами, толпилось устрашающее множество народу. Гай узнал двух престарелых вдовиц с лицами морщинистыми как черносливины, – за последние месяцы он несколько раз встречался с ними в доме Лициния. Невероятно, но старухи улыбались – даже если и не напрямую ему, то глядя куда-то в его сторону. Может, радуются за Юлию… знали б они, какой сомнительный трофей ей достался, они бы, небось, неодобрительно хмурились!
В надлежащий срок гадатель объявил, что знамения благополучны, с чем собравшихся и поздравил. День, выбранный Юлией для вступления в брак, просто не посмел бы не оправдать ожиданий!
Над толпой поднялся гул, останки распотрошенной гаруспиком птицы убрали, и вошла невеста, опираясь на руку отца. Из-под легендарного оранжево-алого покрывала – фламмеума – виднелся разве что краешек белой туники. Один из секретарей Лициния развернул свиток и гнусаво зачитал текст брачного контракта. Почти все его условия были оговорены во время церемонии помолвки: размер coemptio – «выкупа», предложенного Гаем; сумма приданого Юлии; тот факт, что она останется «под рукой» отца как законный член его семьи и сможет распоряжаться своей собственностью. Гаю уже объяснили, что в настоящее время такая форма брака более распространена и никоим образом не умаляет его достоинства. В отдельном положении специально уточнялось, что он не имеет права развестись с Юлией, кроме как в случае «неподобающего поведения», которое должно быть засвидетельствовано по меньшей мере двумя почтенными матронами. Будь Гай сейчас в состоянии смеяться, он расхохотался бы в голос: чтобы благонравная скромница Юлия да вдруг повела себя неподобающе – такое просто в голове не укладывалось! Она слишком ясно давала понять, что очень хочет этого брака – не станет же она подвергать его опасности! Сегодня, даже несмотря на всю ее чинную, степенную манеру держаться, в глазах Юлии светилось неприкрытое торжество.
– Гай Мацеллий Север Силурик, согласен ли ты с условиями оглашенного контракта и желаешь ли ты взять в законные жены эту женщину? – вопросил его отец. Гай сознавал, что все взгляды устремлены на него, и все-таки, как ему показалось, прошла целая вечность, прежде чем он сумел выговорить:
– Желаю…
– Юлия Лициния? – Отец девушки повернулся к ней и повторил вопрос. И уж она-то с ответом не задержалась. Секретарь подал контракт на подпись жениху и невесте и унес документ в архив для регистрации.
Гаю казалось, что вместе с брачным контрактом от него уплывает свобода, но от него и не требовалось улыбаться – к римской тоге прилагалась несокрушимо-торжественная серьезность. Вперед выступила миловидная женщина – как оказалось, дочь Агриколы, – взяла Юлию за руку и подвела ее к Гаю. Тонкие пальчики невесты крепко переплелись с его пальцами, и Гая пронзило чувство вины.
Потом возносили бессчетные молитвы богам, взывая к Юноне и Юпитеру, Весте и всем прочим, кто хоть каким-то боком покровительствовал домашнему очагу и семье. Гаю с Юлией вручили чашу с зерном и кувшин с маслом – эти дары полагалось предать жертвенному огню на алтаре. Пламя громко затрещало – и тут из обеденной залы, примыкающей к атриуму, потянуло аппетитными запахами стряпни; правда, смешиваясь с ароматами горящих благовоний, они обретали привкус довольно-таки тошнотворный. Пора было приступать к свадебному пиру. Юлия откинула с лица покрывало. Гай взял лепешку, испеченную из полбы грубого помола – он от души надеялся, что на пиру накормят чем-нибудь повкуснее, – разломил ее и вложил кусочек в рот Юлии. Она повторила его действо и произнесла полагающиеся слова, соединившие их с Гаем нерушимыми узами. Церемония шла своим чередом; теперь от Гая требовалось только исправно играть свою роль.
На протяжении всего роскошного свадебного пиршества – Лициний не поскупился, а гордость Юлии не знала удержу! – Гай был как в тумане. Столы ломились от яств. К новобрачному то и дело обращались с поздравлениями; престарелый друг Лициния пространно распространялся о достоинствах невесты, и Гай охотно с ним соглашался: да, ему сказочно повезло заполучить в жены такую чудесную девушку! Но старик-сенатор вцепился в него мертвой хваткой: он знал Юлию с самого ее рождения, так что Гаю, хочешь не хочешь, а пришлось выслушать несколько смешных историй из ее раннего детства. Где-то рядом два магистрата вполголоса обсуждали предстоящий военный поход императора в Германию.
Рабы, тоже бормоча слова поздравлений, разносили угощение – не мясо жертвенных животных, понятное дело, но нежную жареную курятину и свинину и вкусные лепешки из пшеничной муки тонкого помола. Вино лилось рекой, Гаю подносили чашу за чашей, он осушал их до дна и вскорости решил, что напиток весьма недурен. Поток гостей не иссякал: каждый считал своим долгом подойти поздравить новобрачного; а ему не часто доводилось видеть Мацеллия таким счастливым.
А пир заканчиваться и не думал. Гай призывал на помощь всю свою учтивость и все свое самообладание, но про себя гадал, что бы подумала обо всей этой чепухе Эйлан – узнает ли она когда-нибудь и оценит ли, на что он пошел ради нее и сына?
Юлия хихикала над непристойными шутками комедиантов, которые развлекали гостей, но Гай очень сомневался, что она понимает, о чем речь. Эта традиционная часть церемонии должна была вдохновить новобрачных на любовные игры во имя продолжения рода; фигляры из кожи вон лезли, чтобы смысл происходящего дошел до всех и каждого. На угощение Гай уже смотреть не мог, но продолжал делать вид, что ест, и в сотый раз соглашался с тем, что Юлия – прелестная девушка, а ему несказанно повезло.
У Юлии слипались глаза; она выпила второй, а затем и третий кубок вина, гораздо более крепкого, чем то, что обычно подавали за столом у Лициния, так что ее обычная живость поумерилась. Гай ей позавидовал: сам он, к сожалению, все еще сохранял ясную голову.
Темнело. Снаружи донеслись крики; распорядитель церемонии объявил, что пришло время проводить невесту в дом жениха, и Гай глупо ухмыльнулся. Все это казалось до смешного нелепым, ведь у Мацеллия своего дома в городе не было, и новобрачным предстояло просто-напросто перейти в дальнее крыло особняка Лициния, но Юлия, по всей видимости, твердо вознамерилась соблюсти все до единой традиции в этот знаменательный день своей жизни.
Хорошо, что на самом-то деле похищать невесту ему не нужно, подумал про себя Гай, с наигранной грубостью хватая Юлию за запястье и увлекая ее за собою. Он так нетвердо стоит на ногах, что от него отбилась бы даже дряхлая старуха с хромой собакой!
Распорядитель церемонии вручил новобрачному мешочек с позолоченными грецкими орехами и мелкими медными монетками, чтобы тот бросил их нищим, которые, как водится на свадьбах, толпились у входа в надежде на щедрую мзду. В руках у Юлии был такой же мешочек, в цвет алого покрывала. Носильщики подхватили паланкин, и торжественное шествие двинулось от дома Лициния вниз по улице до форума, мимо табулария и нового дворца наместника. Паланкин сопровождали факелоносцы; впереди шли певцы и флейтисты. Наконец, описав круг, процессия возвратилась ко входу в новый дом, уже подготовленный для новобрачных. Гай, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, швырял монеты в толпу; нищие призывали благословение на его голову. Оставалось потерпеть еще чуть-чуть, еще совсем немного…
Факел из боярышникового дерева ронял мерцающий отблеск на порог, разгоняя тени и злые чары. «Жаль, что развеять воспоминания факелу не под силу», – подумал про себя Гай: в голове у него на прохладном воздухе слегка прояснилось. Кто-то вручил Юлии чашу с оливковым маслом: она смазала дверной косяк и обвила его полосками белой шерстяной ткани.
Престарелые вдовушки расцеловали Юлию, бормоча пожелания счастья, и, с минуту подумав, расцеловали и Гая – тем самым подав пример остальным: в следующий миг на новобрачных обрушился настоящий шквал объятий, поцелуев и поздравлений. Слегка захмелевший Мацеллий – Гай впервые в жизни видел, чтобы отцу вино ударило в голову! – обнял молодых. Лициний расцеловал Юлию и Гая и объявил, что свадьба удалась на славу.
Гай подхватил Юлию на руки, в который раз подивившись, какая она легкая, почти невесомая, перенес ее через порог и пинком захлопнул за собою дверь.
В воздухе разливался сладкий дух благовоний и аромат цветов Юлии; от стен тянуло запахом свежей краски. Девушка замерла перед Гаем. С нежностью, которой он сам от себя не ожидал, молодой муж снял с нее фламмеум.
Венок новобрачной уже увядал; шесть прядей, заботливо уложенных прислужницей вокруг головы, развились и рассыпались, обрамляя шею. Юлия казалась совсем девочкой – слишком юной для замужества. Не успел Гай заговорить, как она уже подошла к алтарю в центре их собственного атриума и выжидательно застыла, глядя на мужа.
Гай набросил край тоги на голову и отсалютовал маленьким терракотовым статуэткам домашних богов.
– Огнем и водой приветствую тебя как мою супругу и жрицу моего дома, – хрипло проговорил Гай. Он полил водой ей на руки и подал полотенце, а затем вручил ей тонкую восковую свечу, от которой полагалось зажечь огонь.
– Да благословят нас боги на брачном ложе и за трапезным столом, да помогут мне родить тебе многих сыновей, – ответила ему Юлия.
Брачная постель стояла у стены. Гай подвел к ней жену и неловкими пальцами принялся развязывать особый сложный узел на ее шерстяном поясе, гадая про себя, сколько пылких новобрачных, потеряв терпение, просто-напросто разрезали эту штуковину. По крайней мере, теперь и он может освободиться от тоги с ее бессчетными складками.
Юлия лежала на широком ложе, натянув покрывала до самого подбородка, и не сводила с него глаз. Поутру вдовам торжественно предъявят окровавленные простыни – как свидетельство того, что брак совершен; но Гаю при этом присутствовать не обязательно. В любом случае он не сомневался, что Юлия, практичная до мозга костей, заранее припасла мешочек с куриной кровью – на случай, если муж ее будет слишком пьян, чтобы исполнить супружеский долг. Ему рассказывали, что на это сообразительности хватает почти у всех невест.
Однако ж Гай хоть и захмелел, но не настолько, а если и ласкал жену скорее умело, нежели страстно, то, во всяком случае, был с нею нежен, а Юлия, юная и невинная, большего и не ждала.
