Глава 19

Надежды Агриколы на то, что одна выигранная битва разом обеспечит «умиротворение» севера, не оправдались. И хотя на улицах Рима люди танцевали при известии о сокрушительном разгроме противника на горе Гравпий, предстояло еще немало потрудиться, чтобы упрочить победу. Среди донесений, которые Гай вез на юг, был и приказ для него лично: вернуться в строй, как только исцелятся его раны. Наместник никак не мог допустить, чтобы такой многообещающий юноша зря пропадал в Лондинии.

Помимо прочего, Гаю поручили посетить лагерь для военнопленных, где содержались наиболее важные заложники. Кинрик все еще находился там, весь в шрамах, озлобленный, но живой. Он не скрывал угрюмой радости: Калгака, который должен был украсить собою триумф Агриколы в Риме, захватить так и не удалось. По всей видимости, никто не знал, что сталось с бриттским вождем. Что до друида Бендейгида, ходили слухи, что он прячется где-то в холмах.

– Меня взяли в бою, с оружием в руках, и пощады я не жду, – промолвил Кинрик, ненадолго смягчившись. – Но если наместник тебя хоть сколько-то ценит, попроси его помиловать старика. Я вытащил тебя из ловчей ямы, но Бендейгид спас тебе жизнь. Сдается мне, ты перед ним в долгу, так?

Гай не мог не согласиться с Кинриком. На самом-то деле он был обязан Бендейгиду куда большим, нежели полагал молодой бритт, и поскольку никаких доказательств того, что Бендейгид сражался против Рима, не было, Агрикола охотно дал знать по всему северу, что друид может спокойно возвращаться домой.

В конце концов, лишь после того, как сам наместник отправился на юг готовиться к возвращению в Рим, Гай получил разрешение отбыть в отпуск. Зима уже была на исходе, когда Гай наконец-то выехал в Деву навестить отца. Только теперь молодому офицеру представилась возможность выполнить наказ Юлии, данный ему много месяцев назад, – повидаться и объясниться с Эйлан.

Зимой на мрачном севере знобкий холод пробирал до костей, над почерневшей землей ярились лютые ветра, а ночи казались бесконечными. Даже здесь, далеко на юге, было зябко, хотя на ветках уже проклюнулись зеленые почки; плащ из волчьей шкуры пришелся куда как кстати. В Британии даже божественный Юлий некогда надевал сразу по три туники, одну поверх другой, чтобы не замерзнуть.

Странно было ехать через страну, где царит мир. Гаю казалось, что с тех пор, как он видел здешние места в последний раз, все наверняка должно было измениться до неузнаваемости, – как если бы он отсутствовал многие годы. Но когда он приблизился к Деве, от устья реки налетел промозглый ветер – такой же, как прежде, а над западным горизонтом нависали темные горы – те же самые сумрачные громады, что наводили на него такой страх в детстве. Молодой офицер проехал мимо высоченного крепостного вала к главным воротам; деревянный частокол лишь самую малость потемнел и растрескался от непогоды. Изменился он сам, Гай.

Шаги Гая звонким эхом разносились по мощенному камнем двору претория. Валерий поднял глаза на вошедшего и в первую минуту нахмурился; Гай сбросил плащ – и секретарь просиял широкой улыбкой. Но вот из кабинета вышел Мацеллий, и Гай понял, что прожитые месяцы сказались не только на нем самом.

– Мальчик мой, ты ли это? Мы уж было забеспокоились, что наместник увезет тебя с собою в Рим. Он высоко о тебе отзывался, сынок, – очень, очень высоко. – Мацеллий крепко прижал сына к груди и тут же, словно устыдившись подобных нежностей, разомкнул объятия.

Но Гай уже успел почувствовать, как крепко стиснули ему плечи отцовские пальцы – словно Мацеллию не верилось, что его мальчик в самом деле здесь, перед ним, живой и здоровый. Не было нужды спрашивать, тревожился ли за него Мацеллий; седины в волосах префекта заметно прибавилось – уж верно, не из-за того, что он всякий день улаживал мелочные дрязги солдатни и офицеров, расположившихся на зимних квартирах, да подсчитывал лагерные запасы провианта и снаряжения.

– И долго ли нам суждено наслаждаться твоим обществом, прежде чем тебя потребуют обратно в Лондиний?

– Мне дали несколько недель отпуска, отец. – Гай выдавил из себя улыбку. – Я подумал, давно пора дома побывать. – Он с горечью отметил, что Мацеллий ни словом не упомянул о его предстоящей женитьбе. «Похоже, старик осознал, что я наконец вырос!»

Но Мацеллию не было нужды задавать вопросы. После битвы при горе Гравпий Гай все чаще думал о своем браке с Юлией как о деле решенном. Но теперь, когда такие знакомые холмы Девы воскресили в его душе былые воспоминания, молодой офицер снова засомневался. Сумеет ли он переломить себя, не пойдет ли в последний момент на попятную? И что тогда прикажете делать?

Но за последние несколько месяцев Гай открыл в себе нечто новое: оказывается, он все-таки честолюбив. Агрикола – великий человек, он был прекрасным наместником, но как знать, кого Домициан пришлет ему на смену? А ведь даже Агрикола никогда не сумел бы постичь до конца саму сокровенную суть этой земли. Былая Британия, Британия кельтских племен, мертва. Ее народам придется измениться и стать римлянами, но разве сможет их понять какой-нибудь галл или испанец? Чтобы эта страна превратилась в подлинную жемчужину империи, нужно, чтобы ею управлял кто-то, в ком течет кровь бриттов и римлян. Кто-то вроде него, Гая, – если сейчас правильно рассчитать каждый шаг.

– …пригласить к нам на ужин нескольких старших офицеров, – рассуждал между тем отец. – Если, конечно, ты не слишком устал.

– Ничуть, – улыбнулся Гай. – После каледонских дорог путешествовать по здешним – одно удовольствие.

Мацеллий кивнул. Как огонь распространяет вокруг себя жар, так и он просто-таки лучился отцовской гордостью. Юноша нервно сглотнул, внезапно осознав, что Мацеллий никогда прежде не дарил его одобрением настолько безоговорочным, – и понял, как ему было нужно увидеть эту теплоту в отцовских глазах.

По окончании великих празднеств Верховная жрица обычно проводила некоторое время в уединении, восстанавливая силы после ритуала. Женщины Лесной обители привыкли к этому еще при Лианнон, и никого не удивляло, что после первого появления Эйлан в роли Верховной жрицы ее выздоровление затянулось.

Когда же она снова встала на ноги, все, возможно, были несколько разочарованы тем, что Верховная жрица почти не участвует в жизни обители и везде появляется только под плотным покрывалом, но не видели в этом ничего странного. Большинство обитательниц Вернеметона не знали других Верховных жриц, кроме Лианнон, а она в последние годы редко покидала свои покои, где ей прислуживала Кейлин – либо избранные помощницы. В любом случае новой Прорицательнице требовалось пробыть определенный срок в затворничестве, общаясь с богами.

Обособленная замкнутость новой Верховной жрицы была куда менее интригующим поводом для сплетен, нежели исчезновение Диэды. Кто-то считал, что Диэда уехала по доброй воле, разобидевшись, что не ее выбрали Верховной жрицей. Другие предполагали, что она сбежала к Кинрику: несколько жриц видели молодого бритта, когда он приезжал в Лесную обитель вместе с Бендейгидом.

Но когда какой-то дровосек проболтался, что в лесной хижине живет беременная женщина, разгадка тайны предстала всем с ужасающей очевидностью. Диэда, по всей видимости, носила во чреве дитя; ее отослали из обители пожить в глуши, пока она не разрешится от своего позорного бремени.

Разумеется, об истинном положении дел никто не догадывался – настолько оно было немыслимым. В конце концов, роль Диэды в этом обмане оказалась не такой уж и обременительной, ведь после битвы при горе Гравпий наместник, опасаясь беспорядков, запретил любые публичные сборища. Так далеко на юг доходили лишь слухи о сокрушительном разгроме каледонцев; здешние жители в большинстве своем были куда более озабочены заготовкой припасов на зиму. На Самайн народу пришлось довольствоваться простеньким гаданием на яблоках и орехах и по пламени в очаге – не было ни ярмарки, ни празднества, ни Прорицаний.

Что до Эйлан, она прожила зиму в укромной круглой хижине под сенью леса. Время от времени ее навещала Кейлин; прислуживала молодой женщине старуха, не знавшая ее имени. Эйлан соорудила у очага небольшой алтарь Богине-Матери, и, наблюдая, как живот ее округляется все больше, она то радовалась новой жизни, что зреет в ее лоне, то изнывала от тоски, не зная, суждено ли ей вновь увидеть отца ребенка.

Но, как уж повелось от века, даже самая долгая зима однажды уступает дорогу весне. Хоть порою Эйлан и казалось, что ей суждено до скончания дней своих ходить с животом, близился праздник Бригантии, когда ребенок должен был родиться на свет. За несколько дней до того в дверях появилась Кейлин. Эйлан так обрадовалась своей наставнице, что едва не разрыдалась – в ту пору она смеялась и плакала из-за любого пустяка.

– Я тут с утра свежих овсяных лепешек напекла, – промолвила она. – Садись отобедай со мною… – Эйлан замялась. – Если, конечно, не считаешь, что тебя оскверняет общество клятвопреступницы.

– Скажешь тоже! – рассмеялась Кейлин. – Если бы дороги не занесло снегом, я бы пришла раньше.

– Как дела в Лесной обители? – полюбопытствовала Эйлан. – Как там справляется Диэда на моем месте? Расскажи мне все; я тут умираю со скуки – только и знаю, что расту вширь, как овощ на грядке!

– Ну, вот еще глупости! – улыбнулась Кейлин. – Скорее как фруктовое деревце, которое даст плоды не по осени, а по весне. Что до Вернеметона, Диэда исправно исполняет твои обязанности – хотя, наверное, у тебя получилось бы куда лучше. Обещаю тебе, что буду с тобой во время родов. Пошли мне весточку со старухой, когда подойдет срок.

– А как я узнаю?

Кейлин рассмеялась, но по-доброму.

– Ты же была рядом с сестрой, когда она рожала второго ребенка. Ты запомнила хоть что-нибудь?

– Все, что я помню о той ночи, – это как к нам вломились разбойники и как ты держала в руках огонь, – смиренно отвечала Эйлан.

– Ну, думается, ждать уже недолго, – улыбнулась Кейлин. – Ты, верно, родишь на праздник Богини-Девы – нынче утром тебе сложа руки не сиделось, а такая неугомонность – верный знак того, что ребенку уже не терпится появиться на свет. А я ведь тебе подарок принесла: венок из белых березовых веток, посвященный Матери. Вот, смотри – я повешу его над твоей постелью, чтобы Она послала тебе удачу. – Кейлин встала и вытащила венок из мешка.

– Может показаться, что боги, которым поклоняются мужчины, отвернулись от тебя, но Великая богиня заботится обо всех Своих дочерях, которые готовятся стать матерью, вот как ты сейчас. Я вернусь после праздника. И, право слово, видеть там Диэду на твоем месте – удовольствие небольшое.

– Спасибо на добром слове, – донеслось от порога. Голос звучал певуче и нежно – тем сильнее жалили речи. – Но если я тебе так не нравлюсь в роли Верховной жрицы, не находишь ли ты, что заявлять об этом поздновато?

В дверях стояла фигура в темно-синих одеждах, под плотным покрывалом. Глаза Эйлан расширились, Кейлин негодующе вспыхнула.

– Зачем ты пришла сюда?

– А почему бы и нет? – отозвалась Диэда. – Разве не великодушно со стороны Верховной жрицы навестить свою падшую родственницу? Все наши дражайшие сестрички не остались в неведении о том, что здесь кто-то живет, и пришли к выводу, что это я. От моего доброго имени незапятнанного лоскутка не останется, когда я «вернусь».

– Ты пришла только для того, чтобы позлорадствовать над моей бедой, Диэда? – дрогнувшим голосом промолвила Эйлан.

– Как ни странно, нет. – Диэда откинула покрывало. – Эйлан, невзирая на все, что произошло между нами, я желаю тебе только добра. Не только ты осталась в одиночестве. Я ничего не слышала о Кинрике с тех пор, как он уехал на север, и он мне даже весточки не прислал. Его заботит только судьба Воронов. Наверное, когда этот обман закончится, мне стоит поехать на север, а не на Эриу, и стать одной из женщин-воительниц, которые служат богине битв.

– Чушь! – резко бросила Кейлин. – Воительница из тебя выйдет никудышная, а вот бардовского таланта тебе не занимать.

Диэда беспомощно пожала плечами.

– Может, и так, но нужно же мне как-то искупить свою вину за содействие вероломным замыслам Арданоса.

– Значит, ты называешь это вероломством? – отозвалась Эйлан. – Я считаю иначе. У меня было время подумать, пока я живу здесь, и кажется мне, сама Владычица назначила Своей Жрице такую участь, чтобы заставить меня понять: все дети этой земли нуждаются в защите. Когда я вернусь, я стану радеть о мире, а не о войне.

Диэда поглядела на Эйлан сверху вниз. И медленно проговорила:

– Мне никогда не хотелось родить ребенка – ни от Кинрика, ни от кого-то другого. И однако ж, сдается мне, если бы я носила под сердцем дитя Кинрика, я бы чувствовала то же, что и ты. – Диэда раздраженно смахнула непрошеные слезы. – Мне пора возвращаться, пока досужие языки не наплели невесть чего. Я пришла просто пожелать тебе удачи, но похоже, даже здесь Кейлин меня опередила.

Диэда отвернулась, снова опустила на лицо покрывало и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.

Каждый день темнело все позже. Кора обрела теплый, красноватый оттенок – в ветвях и стволах началось движение соков; лебеди на болотах затеяли брачные игры. И хотя на землю все еще обрушивались порою зимние бури, в воздухе явственно ощущалось дыхание весны. Земледельцы сняли со стропил плужные лемехи, рыбаки принялись конопатить лодки, а пастухи все ночи напролет бодрствовали на холодных склонах холмов: в эту пору ягнились овцы.

Гай выезжал из крепости, прислушиваясь к звукам пробуждающейся повсюду вокруг новой жизни, и считал дни. Они с Эйлан были вместе на Белтайн; с тех пор миновало девять лун. Ей, верно, уже скоро рожать. А ведь случается, что женщины умирают в родах. Молодой римлянин смотрел, как через все небо тянутся стаи перелетных водяных птиц, и знал: женится он на Юлии или нет, но он непременно должен увидеться с Эйлан еще хоть раз.

Чем выше он поднимется среди римлян, тем больше сможет сделать для Эйлан и их ребенка. А если родится сын, с вероятностью, Эйлан позволит ему воспитывать мальчика. Не сможет же она держать его в Лесной обители! В конце концов, ведь родичи его собственной матери охотно отдали маленького Гая отцу и больше его судьбой не интересовались.

Гай поворачивал коня обратно в крепость, а в голове у него по-прежнему крутились одни и те же мысли. Непросто ему будет объяснить Эйлан, что им никак нельзя пожениться – во всяком случае, пока. Если Юлия не подарит ему сына – что ж, иногда ему казалось, что в мире римлян разведенных пар больше, чем женатых. Когда он обеспечит себе достаточно прочное положение, возможно, им с Эйлан и удастся наконец вступить в брак; по крайней мере, он сумеет помочь их с Эйлан ребенку продвинуться в жизни. Поверит ли она ему? Простит ли его? Гай закусил губу, размышляя, что ей сказать.

Но обычно сердце его начинало неистово биться при одной мысли о том, что он снова увидит Эйлан, пусть даже издалека – просто чтобы узнать, что у нее все благополучно.

Разумеется, молодой римлянин по-прежнему не представлял, как именно ему удастся встретиться с Эйлан. В конце концов Гай понял, что придется ему положиться на помощь богов.

Легат, командовавший II Вспомогательным легионом, вышел в отставку прошлой зимой, и как раз сейчас прибыл его преемник. Гай знал, что у отца дел невпроворот – он помогает новому командующему освоиться в лагере. Когда юноша объявил, что уезжает на несколько дней поохотиться, Мацеллий едва выкроил минуту попрощаться с сыном.

И вот настал праздник в честь бриттской богини Бригантии, знаменующий конец зимы. В этот самый день Гай снова проезжал мимо Девичьего холма – как раз когда молодежь, вырядившись в костюмы из соломы, носила изображение Богини от дома к дому, чтобы Она благословила хозяев в обмен на пирожки и эль. Гай слыхал, что во время торжеств жрица, именуемая Гласом Богини, выходит к народу возвестить о наступлении весны. В лесу за деревней Гай переоделся в бриттское платье, предусмотрительно захваченное с собою. И стал ждать появления жриц вместе с прочими. Толпа росла на глазах. Из обрывков разговоров, доносившихся со всех сторон, молодой римлянин узнал, что в этом году людей на праздник собралось куда больше обычного.

– Старая жрица померла прошлой осенью, – рассказала ему одна из женщин. – Говорят, новая-то совсем молода и такая красавица!

– А кто она такая? – спросил Гай. Сердце его гулко заколотилось в груди.

– Да говорят, внучка архидруида; ходят слухи, что выбрали ее совсем не случайно. Но я тебе так скажу: для древних обычаев потребна древняя кровь, и кто лучше справится с таким делом, чем та, чьи праотцы и праматери служили богам до нее?

«Эйлан!» – подумал он. Но как такое может быть? Она потеряла ребенка? А если она и впрямь стала Верховной жрицей, как же ему теперь удастся с нею увидеться? С плохо скрываемым нетерпением Гай ждал наступления темноты. Но вот все смолкли, деревянные ворота Лесной обители распахнулись – и процессия дев в белых одеяниях медленно двинулась к холму по дороге, обсаженной дубами. Во главе процессии шествовала хрупкая женщина в алом плаще, наброшенном поверх белого платья. Под тонким покрывалом поблескивало золото волос. Она шла, коронованная светом, под перезвон арф. «Эйлан… – взывало сердце Гая. – Эйлан, ты чувствуешь, что я здесь, рядом?..»

– Из зимней мглы явилась я… – промолвила она, и слова ее звучали чарующей музыкой. Да, от музыки в них слишком много, подумал Гай; голос Эйлан всегда был мил его слуху, но не отличался такой звучностью. А у этой женщины голос хорошо поставленный, как если бы она обучалась пению. Гай протолкался вперед и пригляделся внимательнее.

– Я несу свет, и я же осеняю милостью. Се! грядет весна; ветви скоро оденутся молодой листвой и радужными цветами. Пусть в изобилии плодится ваш скот, пусть снизойдет благодать на ваши пашни. Примите сей свет, дети мои, и вместе с ним мое благословение!

Жрица наклонилась; с ее чела совлекли убор из горящих свечей и опустили наземь к ее ногам – и только теперь Гай смог разглядеть в ярком свете ее черты. Да, это лицо являлось ему во сне, и однако ж одного мгновения хватило, чтобы он понял: перед ним не Эйлан. И тут он вспомнил, как чудесно пела Диэда.

Он отшатнулся, дрожа всем телом. Та женщина что-то перепутала – или Эйлан стала жертвой какого-то чудовищного обмана?

– Славься, Владычица! – кричал народ. – Слава Священной Невесте! – С ликующими возгласами юноши принялись зажигать от свечей факелы и выстраиваться в процессию, которая понесет обновленный свет в каждую хижину и на каждый хутор. Да, конечно, это Диэда, и она наверняка знает, где Эйлан. Но приблизиться к ней сейчас Гай не мог.

Он отвернулся – и тут в толпе мелькнуло еще одно знакомое лицо. В тот момент об опасности юноша не задумывался.

– Кейлин, – хрипло зашептал он. – Мне нужно поговорить с тобою! Ради всего святого – где Эйлан?

В полумраке Гай чувствовал на себе колючий, недобрый взгляд жрицы.

– Что ты такое говоришь? – послышался шепот. Цепкие пальцы до боли впились в его запястье. – Отойдем подальше от толпы; здесь кругом уши.

Покорно, не сопротивляясь, Гай последовал за Кейлин. Юноше казалось, что даже если его постигнет смерть, то ничего другого он и не заслуживает. Но как только они выбрались из толпы, молодой римлянин резко остановился и обернулся к жрице.

– Госпожа Кейлин, я знаю, как Эйлан тебя любила, – тихим, хриплым голосом произнес он. – Во имя любого из богов, которому ты поклоняешься, скажи мне – где она?

Кейлин указала на возвышение, где стояла женщина под белым покрывалом, возглавлявшая торжества.

– Закричи и выдай меня, если хочешь, но только не лги мне. – Гай неотрывно глядел в лицо жрицы. – Пусть даже все до одного здесь собравшиеся хором поклянутся, что это Эйлан, меня не обманешь. Скажи мне, что она жива и здорова!

Глаза Кейлин расширились, в них читались изумление, гнев и страх. Затем она шумно выдохнула и потащила юношу за собой, еще дальше от круга факельного света, в центре которого стояла Диэда и, воздевая руки, благословляла толпу. Гай послушно следовал за Кейлин в темноту. В горле у него застрял комок, но юноша убеждал себя, что виной тому дым костров.

– Надо бы мне всем рассказать, кто ты такой, чтобы тебя предали смерти, – наконец объявила она. – Но я тоже люблю Эйлан, а она вынесла достаточно боли.

– Она жива? – Голос Гая сорвался.

– Жива – да только не тебя за это надо благодарить, – отрезала Кейлин. – Арданос потребовал казнить ее, когда узнал, что ты натворил! Но старика убедили пощадить ее, а она рассказала мне все. Почему ты за ней так и не приехал? Нам сказали, что ты женился на другой – это правда?

– Мой отец отослал меня прочь…

– В Лондиний, – подтвердила Кейлин. – Значит, архидруид опять солгал, уверяя, что тебя поскорее женили на какой-то римлянке?

– Пока еще не женили, – возразил Гай. – Но я был в действующей армии и приехать никак не мог. Но если Эйлан не наказали, почему же я здесь ее не вижу?

Кейлин испепелила его презрительным взглядом.

– А ты что, думал, она тут танцевать будет, когда она только что родила тебе сына?

У Гая перехватило дыхание.

– Она жива? А ребенок? – Здесь, вдали от костров, было темно, но юноше показалось, что суровое лицо Кейлин смягчилось.

– Она жива, но очень слаба, роды были тяжелыми; я за нее очень боюсь. По мне, так ради такого, как ты, умирать не стоит, но, может, встреча с тобой – то самое лекарство, что ей нужно. Боги свидетели, судить не мне. И мне дела нет до того, что скажет Арданос. Ступай со мной.

Кейлин – теперь она казалась темной тенью в ночи – повела Гая в обход толпы, а затем снова вдоль дороги, прочь от Лесной обители и Девичьего холма. Со временем свет костров исчез из виду – теперь вокруг царила непроглядная мгла.

– Куда ты ведешь меня? – спросил Гай.

– Эйлан сейчас не в Вернеметоне: она живет в лесной хижине с тех самых пор, как стало заметно, что она в тягости. – Помолчав мгновение, Кейлин нехотя добавила: – Мне за нее очень тревожно. Женщины после родов часто бывают угнетены и подавлены, и богам ведомо, что у Эйлан достаточно причин чувствовать себя несчастной. Может, когда она увидит, что ты ее не бросил, она побыстрее поправится.

– Мне сказали, что, если я не буду пытаться ее увидеть, ее никто не тронет и пальцем… – оправдывался Гай.

С губ Кейлин сорвался короткий, злой смешок.

– Арданос, конечно, был вне себя, старый деспот. Он убежден, что вы, римляне, будете защищать наших жриц только до тех пор, пока считаете их чем-то вроде целомудренных весталок. Но выбор Великой Богини пал на Эйлан, и Арданос ничего не мог поделать, раз сама Лианнон, уже испуская дух, подсказала нам эту обманную уловку.

Кейлин надолго умолкла. Спустя какое-то время в кромешной тьме за деревьями замерцал огонек.

– Вот мы и пришли, – шепнула Кейлин юноше на ухо. – Подожди здесь, в тени; надо спровадить старуху.

– Благословение Богини да пребудет с тобою, Эйлан; я пришла побыть с тобой, – воскликнула жрица, отворяя дверь. – Аннис, я о ней позабочусь. Почему бы тебе не сходить на праздник, поразвеяться малость?

Спустя какое-то время старуха, до самого носа закутанная в платки и накидки, вышла за порог и резво заковыляла по тропе в сторону холма. Гай отпрянул под сень ветвей. Кейлин застыла в освещенном дверном проеме. Вот она подала юноше знак, и тот вышел из-под деревьев. Сердце его грохотало так, словно мчался в атаку конный отряд. Жрица обернулась назад, туда, где в глубине дома мягко мерцал золотой отблеск, и тихо произнесла:

– Эйлан, я привела к тебе гостя. – И Гай услышал, как она вышла посторожить у двери.

Гай шагнул из тьмы в яркое сияние очага – и в первое мгновение словно ослеп. А когда глаза его попривыкли к свету, он увидел лежащую на узкой постели Эйлан, а рядом с нею – махонький сверточек. Их с Эйлан дитя!

Эйлан заставила себя разлепить веки. Со стороны Кейлин очень великодушно прийти навестить ее, но гостей-то приводить зачем? Ей не хотелось никого видеть, кроме Кейлин, но она была уверена, что старшая жрица слишком занята на празднестве. В душе шевельнулось праздное любопытство, и молодая женщина открыла глаза.

Между нею и очагом, загораживая свет, возвышалась мужская фигура. Во власти безотчетной тревоги Эйлан крепче прижала к себе ребенка. Малыш протестующе пискнул. Незваный гость быстро шагнул вперед, свет упал на его лицо – и Эйлан наконец-то поняла, кто перед нею.

– Гай! – воскликнула она и залилась слезами. Он покраснел, смущенно переминаясь с ноги на ногу, не в силах встретиться с ней взглядом.

– Меня отослали в Лондиний, у меня не было выбора, – пробормотал он. – Мне очень хотелось приехать к тебе.

– Прости, – всхлипнула она, сама не зная, за что извиняется. – Я последнее время чуть что – сразу в слезы.

Гай быстро вскинул глаза на нее – и покосился на сверточек.

– Это мой сын?

– Он самый, – подтвердила Эйлан. – Или, может, ты думаешь, что если… – внезапно она разрыдалась, да так бурно, что с трудом могла говорить, – …если я отдалась тебе, то готова возлечь с первым встречным?

– Эйлан! – По лицу Гая молодая женщина видела, что такая мысль ему никогда и в голову не приходила, и не могла понять, это для нее лестно или, наоборот, оскорбительно. Молодой римлянин нервно сжимал и разжимал кулаки. – Пожалуйста… дай мне подержать сына.

Слезы Эйлан высохли так же внезапно, как и хлынули по щекам. Она наконец-то рассмотрела Гая как следует: молодой римлянин опустился на колени рядом с постелью, и она передала ему малыша. Ее возлюбленный казался старше и угрюмее, черты его посуровели от перенесенных лишений и тягот, взгляд потемнел, как будто и Гаю довелось изведать боль; щеку прочертил свежий шрам. Но, держа на руках ребенка, он преображался на глазах.

– Мой сын… – прошептал он, завороженно глядя на сморщенное личико, – мой первенец… – Даже если он и в самом деле женится на той римлянке, думала про себя Эйлан, это мгновение принадлежит ей и только ей одной.

Бессмысленный взгляд бледно-голубых младенческих глаз скользнул по отцу – и словно бы задержался на нем. Гай крепче прижал к себе мальчика, как бы ограждая от всех бед. Лицо римлянина утратило суровость; Гай неотрывно смотрел на ребенка, позабыв обо всем на свете, словно готов был любой ценой уберечь от зла малыша, который так доверчиво и беспомощно покоился в его объятиях. Эйлан никогда не видела Гая таким лучезарно счастливым – даже когда они сплетались в любовном объятии. Она прозревала в нем образ Бога-Отца.

– Что за мир ты получишь в наследство, маленький? – прошептал Гай срывающимся голосом. – Как мне защитить тебя, как построить для тебя дом, в котором ты был бы в безопасности? – Одно бесконечно долгое мгновение они с сыном задумчиво созерцали друг друга, но вот малыш вдруг срыгнул и принялся сосать большой палец.

Гай перевел взгляд на Эйлан и снова бережно уложил ребенка на сгиб ее локтя. Молодая мать понимала: даже сейчас, измученная и бледная, в его глазах она предстает Великой Богиней.

– Ну, как он тебе, любимый мой? – мягко проговорила она. – Я назвала его Гавеном – тем же именем, что дала тебе мать.

– Эйлан, он так красив. – Голос Гая дрожал. – Как мне благодарить тебя за этот бесценный дар?

«Давай убежим вместе! – кричало ее сердце. – Увези нас обоих в какую-нибудь землю, где мы сможем на свободе жить все втроем!» – Но на пальце Гая в отблесках светильника зловеще посверкивало кольцо с печаткой, и Эйлан понимала: нет на свете такой страны вне досягаемости Рима.

– Создай мир, в котором он был бы в безопасности, – промолвила Эйлан, эхом повторяя его собственные слова. Ей вспомнилось давнее видение: в этом ребенке кровь Дракона и Орла смешалась с наследием Мудрых; от него пойдет род спасителей Британии. Но чтобы это произошло, мальчик должен успеть возмужать.

– Порою я сомневаюсь, что это возможно. – Гай погрузился в глубокую задумчивость, и взгляд его снова потемнел, словно от боли.

– С тех пор, как мы с тобой расстались, ты побывал в битве, – мягко проговорила Эйлан. – Этот шрам ты получил не в Лондинии… Расскажи мне все.

– Ты слыхала про сражение под горой Гравпий? – В голосе Гая зазвучали резкие ноты. – Так вот, я там был. – И молодой офицер принялся взахлеб рассказывать, живописуя яркие картины битвы, одну за другой, – Эйлан слушала его, содрогаясь от ужаса, жалости и страха.

– Я знала: что-то случилось, – тихо промолвила она, когда Гай умолк. – Однажды ночью, спустя одну луну после праздника Лугнасад, я вдруг поняла, что тебе грозит страшная опасность. Весь следующий день я места себе не находила, я холодела от ужаса, но с наступлением темноты вдруг успокоилась. Я тогда подумала, что ты, верно, сражаешься в битве, но поскольку я больше не испытывала тревоги, я была уверена: ты выжил! Ты ведь часть меня, любимый! Если бы ты погиб, я бы непременно это почувствовала!

Гай непроизвольно потянулся к ней и завладел ее рукой.

– Это правда. Мне снилось, будто ты меня обнимаешь. Эйлан, ты одна живешь в моем сердце, никакой другой женщине оно отдано не будет! Никакая другая женщина не подарит мне первенца! Но… – Голос его сорвался. – Я не могу признать его. Я не могу на тебе жениться!

Изменившись в лице, Гай поглядел вниз, на ребенка.

– Когда я никак не мог узнать, что с тобой сталось, я все корил себя за то, что мы не убежали вдвоем, пока у нас была такая возможность. С тобой вместе я мог бы жить и в изгнании – но что это за жизнь для тебя или вот для него? – Гай протянул руку и осторожно коснулся младенческой щеки. – Какой он кроха, какой хрупкий, – изумленно выдохнул он. – Сдается мне, я голыми руками убил бы того, кто попытался бы его обидеть! – Молодой римлянин перевел взгляд на Эйлан и покраснел до ушей, словно застыдившись собственных чувств.

– Ты велела мне создать для него безопасный мир, – вполголоса продолжал молодой офицер. – Сегодня я вижу к этому только один путь. Но от тебя потребуется столько же мужества, сколько от матроны времен республиканского Рима. – В тот момент ни Эйлан, ни Гаю не показалось странным, что, невзирая на стольких великих императоров, всякий раз, как требуется привести пример высокой добродетели, римляне неизменно ссылаются на эпоху Республики.

– Ты пытаешься сказать мне, что женишься на этой своей римлянке, – резко бросила Эйлан. И снова расплакалась.

– У меня нет выбора! – воскликнул Гай. – Ты разве не понимаешь? Гора Гравпий стала для племен последним рубежом. Ваш народ может ждать милости только от правителей, в которых течет и римская, и бриттская кровь, как во мне, но моя единственная надежда обрести власть в римском мире – это породниться с каким-нибудь влиятельным семейством. Только не плачь, – взмолился он прерывающимся голосом. – Мне так больно видеть твои слезы, маленькая моя. Подумай вот о нем. – И Гай указал на спящего младенца. – Ради него мы сможем вынести все то, что назначила нам судьба.

«Тебе не придется вынести столько, сколько терплю я, – подумала она, борясь со слезами, – столько, сколько я уже выстрадала!»

– Ты не останешься одна на всю жизнь, я тебе обещаю, – говорил между тем Гай. – Я приеду забрать тебя, как только смогу. И, – добавил он неискренне, – ты ведь знаешь, что в нашем народе брак нерасторжимым не считается.

– Да, я об этом слыхала, – ядовито промолвила Эйлан, нимало не сомневаясь: если уж он женится на девушке из знатной семьи, то родня, конечно же, позаботится о том, чтобы этот союз ни при каких обстоятельствах расторгнут не был. – А какая она, эта твоя римлянка? Она красивая?

Гай печально посмотрел на молодую женщину.

– Она и вполовину не так красива как ты, желанная моя. Она маленькая и хрупкая, но очень решительная. Иногда мне кажется, что меня безоружным бросили на арену к боевому слону или к диким зверям, как, по слухам, поступают с преступниками в Риме.

«Значит, она ни за что от него не отступится», – подумала Эйлан, но заставила себя улыбнуться.

– Выходит, ты ее… на самом деле не любишь?

– Родная моя! – Гай опустился на колени у ее постели, и в голосе его прозвучало такое явное облегчение, что Эйлан с трудом сдержала смех. – Не будь ее отец прокуратором, даю тебе слово, я на нее дважды и не посмотрел бы. С его помощью я смогу стать сенатором, а может быть, в один прекрасный день, даже наместником Британии. Ты только представь себе, сколько всего я тогда смогу сделать для тебя и для малыша!

Гай склонился над сыном, и во взгляде его снова сверкнула неистовая решимость защитить ребенка от любого зла. Почувствовав, что Эйлан за ним наблюдает, он снова поднял голову.

А Эйлан все не сводила с него глаз – пока Гай опять не почувствовал себя неуютно. «Кейлин была права, – с горькой обреченностью думала молодая женщина. – Он влюбился в иллюзию и убедил сам себя, что это и есть действительность – как это у них, у мужчин, водится!» Ну что ж, тем легче ей будет сказать ему то, что он должен услышать.

– Гай, ты знаешь, что я люблю тебя, – начала она, – но поверь, даже если бы ты был свободен предложить мне стать твоей женой, я бы не смогла согласиться. – В его глазах мелькнуло недоумение. Эйлан вздохнула.

– Я – Верховная жрица Вернеметона, Глас Богини, разве тебе не сказали? В своем народе я уже достигла той высоты, на которую ты мечтаешь подняться среди римлян! Гай, я рисковала жизнью, чтобы доказать, что достойна стать преемницей Лианнон, и прошла испытание не менее опасное, чем битва, в которой сражался ты. Я не вправе отречься от своей победы – так же, как и ты не можешь бросить на ветер добытые в бою почести.

Молодой римлянин нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное, и Эйлан поняла, что на самом-то деле у них с Гаем гораздо больше общего, нежели ему кажется. Но только им движет честолюбие, а она – если, конечно, это тоже не иллюзия! – повинуется воле богов.

– Значит, мы будем трудиться заодно, неведомо для всех прочих, – проговорил наконец Гай, снова задержав взгляд на ребенке. – А с такими родителями, как наместник Британии и Верховная жрица, этот малыш чего только не достигнет! Как знать, может, в один прекрасный день он и сам станет императором?

Малыш открыл глазки и уставился на обоих родителей бессмысленным взглядом, не делая между ними разницы. Гай снова подхватил его на руки и неловко прижал к себе. Младенец недовольно забарахтался.

– Ну тише, тише, Властелин Мира, – зашептал Гай, – дай подержу тебя немножко.

И при мысли о том, что эта розовая кроха когда-нибудь вырастет и станет императором, Гай с Эйлан не сдержали смеха.