Глава 18
Невзирая на все страшные байки о северных землях, которых Гай вдоволь наслушался в Лондинии, путешествие через северную Британию в конце лета для сильного, здорового юноши вовсе не оказалось таким уж тяжким испытанием. Дождь шел не каждый день, в воздухе разливался аромат свежего сена. Проезжая через восточные области и с каждым днем забираясь во все более глухие дебри, Гай с профессиональным интересом рассматривал леса и холмы, ведь в ходе предыдущей военной кампании он прошел маршем вверх по западному побережью через Ленак, а здешние края были ему внове. Отцовский ординарец Капелл сопровождал Гая и в этой поездке, так что было кому разбить лагерь и позаботиться о лошадях. А сам Гай достаточно хорошо говорил по-бриттски, чтобы местные жители оказывали путникам добрый прием под своим кровом.
Чем дальше на север продвигался Гай, тем больше говорили вокруг о военных кампаниях наместника Агриколы. От одного ветерана, который недавно вышел в отставку и теперь заведовал почтовой станцией, молодой офицер узнал, что в прошлом году, когда у каледонского берега появился римский флот, местные впали в панику, в отчаянии ринулись в атаку – и разгромили и без того ослабленный IX легион, прежде чем конница Агриколы ударила им в тыл.
– Там ужас что такое творилось, сынок, просто ужас, – признавался станционный смотритель, – эти демоны завывали как волки прямо посреди нашего лагеря, а легионеры спотыкались о натянутые веревки палаток и падали, пытаясь добраться до оружия. Но нам удалось-таки сдержать их натиск; вовеки не забуду той минуты, когда вдали внезапно блеснули наши стяги и мы поняли, что победа за нами. – Он глотнул еще кислого вина и вытер губы тыльной стороной кисти.
– Уж тут-то мы воспряли духом, можешь мне поверить! А когда нам на помощь наконец-то подоспел XX легион, мы уже готовы были сказать тамошним ребятам, что к самому веселью они опоздали – мол, возвращайтесь домой, мы и без вас справились! Но у нашего военачальника не забалуешь, он всех к делу приставил. Если бы эти размалеванные черти не разбежались по своим гиблым лесам да болотам, мы бы их под корень вырезали. Ну да надо же было оставить что-то и вам, молодым охотникам за славой! – Он рассмеялся и предложил Гаю еще вина.
Гай с трудом сдержал улыбку. Об этой битве он кое-что слышал от тех, кого отослали назад в Деву, но ему было любопытно узнать подробности от очевидца, который сам находился в лагере, когда напали каледонцы.
– О, наместник – великий человек, поверь моему слову! После событий прошлого лета даже те, кто трусил да ныл, что на севере-де опасно, поют ему хвалу. Он тебе работу найдет, даже не сомневайся: отличишься ты пару раз в настоящем деле, стяжаешь почести, а там и карьера в гору пойдет! Эх, жалею, что не могу поехать с тобой, сынок, право, жалею!
Лициний ни словом не обмолвился о том, что Гаю, возможно, предстоит служить под началом наместника, но Гай внезапно подумал: а не послали ли его на север с депешами в том числе и затем, чтобы привлечь к нему внимание Агриколы? Для наместника провинции Агрикола, как ни странно, неплохо ладил со своими прокураторами. Покровительство Лициния может оказаться небесполезным.
В предыдущей военной кампании Гай был самым обыкновенным молодым офицером, одним из многих: все эти зеленые юнцы рвались к славе и полностью зависели от своих центурионов. Сражаясь под знаменами Агриколы, Гай имел возможность оценить талантливого полководца по достоинству, но тот его, понятное дело, вряд ли запомнил. При мысли о том, чтобы заслужить уважение своего командира, в душе юноши пробудилось честолюбие.
Вскоре охотничьи угодья бригантов остались позади, а Гай оказался в краях еще более диких: тамошние жители говорили на диалекте, которого Гай не понимал. Рим, безусловно, может покорить эти земли, но вряд ли когда-либо сумеет управлять ими, думал про себя юноша, проезжая через бесплодные пустоши и глухие леса. Присутствие здесь римской армии можно было сколько-то оправдать разве что насущной необходимостью положить конец набегам дикарей-каледонцев и их союзников из Гибернии, которые грабили и разоряли плодородные южные земли – как когда-то сожгли дом Бендейгида.
Затяжные северные сумерки уже окрашивали небо в густо-фиолетовый цвет, когда Гай добрался до Пинната Кастра – эту крепость XX легион возводил выше залива Тавы, где прошлым летом грозный римский флот посеял такое смятение среди каледонцев. За крепким частоколом уже поднялись каменные стены, и кожаные палатки походного лагеря сменились деревянными казармами и конюшнями – казалось, этим постройкам не страшна никакая зима даже в здешней глуши. Крепость казалась тем огромнее, что была почти безлюдна.
– А где все? – спросил Гай, въехав в ворота, на которых красовался герб легиона – изображение дикого кабана, – и вручив свое предписание дежурному офицеру.
– Да там, в горах. – Офицер махнул рукой куда-то в направлении севера. – Ходят слухи, что вождь вотадинов по имени Калгак наконец-то объединил племена под своей рукой. Старикан гонялся за ними все лето, отмечая свой путь походными лагерями, словно брод – камешками. Тебе до него еще с неделю ехать, но, по крайней мере, нынче вечером ты поспишь под крышей и согреешь утробу горячим ужином. Не сомневаюсь, что утром префект даст тебе сопровождение; досадно будет угодить в засаду – после того, как ты проделал такой путь!
К тому времени Гай мечтал не столько о еде, сколько об армейской бане, но, вымывшись, весьма порадовался ужину. Префект лагеря, оставленный в крепости с небольшим гарнизоном, явно изнывал от скуки и немного нервничал. Он встретил гостя как родного и, похоже, был очень рад поговорить со свежим человеком.
– Ты ведь слыхал о восстании узипов? – осведомился префект, как только унесли блюдо с остатками тетерева под соусом.
Гай отставил чашу с вином – за столом подавали очень недурное фалернское! – и выжидательно поднял глаза на собеседника.
– Когорту узипов, набранную в Германии, – а это были сущие дикари, сам понимаешь, только-только из своих жутких болот повылезали, – переправили в Ленак. Они восстали, захватили три корабля – и проплыли с запада на восток вдоль всего побережья Британии, обойдя ее кругом.
– Выходит, Британия все-таки остров… – Гай воззрился на собеседника во все глаза. Этот вопрос обсуждался в ходе застольных бесед сколько он себя помнил.
– Похоже на то, – кивнул префект. – В конце концов свебы взяли в плен уцелевших и снова продали их в рабство римлянам по нашу сторону Рейна – вот так мы обо всем и узнали!
– Занятно! – усмехнулся Гай. Вино уже ударило ему в голову, по телу разливалось приятное тепло. Отличная история: будет что рассказать Юлии по возвращении в Лондиний! Молодой офицер сам себе удивлялся: с какой стати ему вдруг захотелось поделиться услышанным с Юлией? Но ведь оценить иронию сумеет только тот, кто сам принадлежит к миру римлян! Вот Эйлан ничего бы не поняла. Гай вдруг осознал, что в нем словно бы уживаются два разных человека – римлянин, который помолвлен с Юлией, и бритт, который любит Эйлан.
На следующий день зарядил мелкий дождик. Гай, шмыгая носом и кашляя, ехал сквозь волглую морось и думал про себя: вот уж не диво, что поговаривают, будто местные дикари умеют при желании растворяться среди вереска. Ведь здесь и холмы растворяются в небесах, леса – в болотах, а сам он вместе с лошадью того гляди исчезнет без следа в жидкой грязи, через которую пробирается с таким трудом.
Хорошо еще, он едет верхом, уныло размышлял Гай. Он искренне сочувствовал легионерам, которым приходилось тащиться по размытой дороге, сгибаясь под тяжестью оружия и снаряжения. Иногда на склоне холма удавалось разглядеть овцу или мелких черных коровок, которых держали местные. Но, если не считать стрелы, что вылетела из-за деревьев и просвистела у Гая над головой, когда маленький отряд переправлялся через очередную речушку, никаких следов неприятеля не обнаруживалось.
– Для нас это хороший знак, а вот для армии, возможно, что и не очень, – угрюмо объяснил декурион, возглавлявший сопровождение. – Если охотничьи угодья не охраняются, это означает только одно: племена и впрямь наконец-то заключили союз. А эти дикари дерутся лихо, если их раззадорить; что правда, то правда. Если бы местные народы сумели объединить силы, когда в Британию пришел Цезарь, границы империи не продвинулись бы дальше побережья Галлии.
Гай кивнул и поплотнее закутался в кирпичного цвета плащ, гадая, какими судьбами Лициний вздумал отправить к наместнику депеши именно в тот момент, когда, возможно, самый крупный за всю историю союз бриттских племен готовится атаковать армию, приведенную Агриколой на север.
– Так ты привез мне вести от Марсия Юлия Лициния? В добром ли он в здравии?
Из просторной кожаной палатки вышел человек в густо-алом, почти пурпурном плаще: он был среднего роста и без доспехов казался почти хрупким. На его седеющих волосах поблескивали капли дождя, а под глазами пролегли темные круги, однако ж, по ощущению властной уверенности, от него исходящей, в нем и без плаща можно было опознать наместника.
– Гай Мацеллий Север Силурик прибыл в твое распоряжение, господин! – Молодой офицер вытянулся в струнку и отсалютовал, не обращая внимания на то, что с кромки шлема капает вода. – Прокуратор благополучен и шлет тебе свой сердечный привет и поклон. Как ты сам сможешь узнать из его писем к тебе, господин…
– Пожалуй. – Агрикола протянул руку за пакетом и улыбнулся. – И прочесть их лучше под крышей, пока чернила не расплылись от сырости. Ты, наверное, тоже вымок насквозь в дороге. Тацит отведет тебя к офицерскому костру и подыщет тебе жилье. – Он жестом указал на высокого угрюмого молодого человека; позже Гай узнал, что тот приходится Агриколе зятем. – Раз уж ты здесь, пожалуй, тебе стоит дождаться завершения боевых действий – отвезешь обратно в Лондиний мое донесение.
И наместник удалился в палатку, а Гай остался стоять, хлопая глазами. Он уже успел позабыть, как обаятелен этот человек, или, возможно, Агрикола не пытался расположить к себе его лично, когда он, Гай, был всего лишь младшим офицером, одним из многих. Тут Тацит взял его под руку, и, поморщившись от боли – за много дней, проведенных в седле, мышцы бедер одеревенели и теперь немилосердно ныли, – Гай последовал за ним.
До чего же приятно было снова сидеть у костра рядом с собратьями-офицерами, есть горячую чечевичную похлебку с сухарями и потягивать кислое вино! Только сейчас Гай понял, как соскучился по армейскому духу товарищества. Другие трибуны, узнав о том, что гонец из Лондиния участвовал в предыдущем военном походе и не только на плацу красоваться умеет, приняли его как своего: по кругу пошел кувшин с вином, и даже дождь, что все еще усеивал каплями плащ, уже не казался таким холодным. Гай чувствовал, что все напряжены до предела, но этого и следовало ожидать; боевой дух был на высоте. Отдраенные доспехи часовых сияли, несмотря на непогоду; видавшие виды щиты покрасили заново. Молодые штабные офицеры, с которыми Гай разделял трапезу, настроены были серьезно, но страха не испытывали.
– Думаете, наместник все-таки вынудит Калгака принять бой? – осведомился Гай.
Кто-то из офицеров рассмеялся.
– Скорее, наоборот – Калгак навяжет бой нам. Ты разве их не слышишь? – Он жестом указал куда-то во тьму, где ярился ветер. – Они все уже там, наверху, точно тебе говорю: завывают как полоумные да разрисовывают себя синей краской! Разведчики сообщают, на горе Гравпий собралось тридцать тысяч воинов – вотадины и сельговы, нованты и добунны, все мелкие кланы, за которыми мы гоняемся последние четыре года, и каледонцы северных племен, названия которых они и сами не знают. Калгак даст нам бой, даже не сомневайся – у него нет другого выхода: ведь все эти дикари того гляди начнут вспоминать былые обиды и передерутся друг с другом!
– А сколько человек у нас? – осторожно спросил Гай.
– Легионеров пятнадцать тысяч: XX Победоносный Валериев, II Вспомогательный и все, что осталось от IX, – сообщил один из трибунов: судя по знаку отличия, он числился во II Вспомогательном.
Гай с интересом пригляделся к нему. Этот трибун вступил в легион уже после того, как Гай уехал в Лондиний, но наверняка здесь есть и другие солдаты и офицеры из отцовского легиона, в том числе и кто-нибудь из знакомых.
– Плюс еще вспомогательная пехота – восемь тысяч ауксилариев, по большей части батавы и тунгры, сколько-то ополченцев из числа бригантов и четыре крыла кавалерии, – добавил один из командиров. Очень скоро он распрощался и ушел к своим.
– Получается, силы примерно равны, так? – бодро отозвался Гай. Кто-то расхохотался.
– Да мы бы их играючи расколошматили, вот только у них преимущество – они заняли высоту.
На верхних склонах горы, которую римляне называли Грапиевой, дул ледяной ветер. У бриттов для этой вершины были другие имена – Старуха, древняя и несокрушимая, Дарительница Смерти и Зимняя Ведьма. Этой ночью Кинрику довелось близко познакомиться с третьей ее ипостасью. Если в долинах порывами налетал дождь, то здесь в лицо хлестал мокрый снег – он обжигал щеки и с шипением падал в огонь.
А каледонцам, похоже, такая погода была нипочем. Рассевшись вокруг костров, они осушали бурдюки с вересковым элем и похвалялись, как завтра наголову разобьют римлян. Кинрик накинул на голову свой клетчатый плащ, в надежде, что никто не заметит, как его бьет дрожь.
– Охотник, который слишком громко бахвалится на рассвете, к вечеру того гляди останется у пустого котла, – раздался тихий голос совсем рядом.
Кинрик обернулся – и узнал Бендейгида: его светлые одежды выделялись во тьме призрачно размытым пятном.
– Наши воины всегда восхваляют себя в песнях накануне битвы – для поднятия духа!
Кинрик отвернулся и окинул взглядом соседей. Здесь собрались нованты из клана Белой Лошади с юго-восточного побережья Каледонии, где длинный залив Салмаэс вдается в сушу и тянется в направлении Лугувалия. А за соседним костром пировали сельговы, заклятые враги новантов. Шум усилился; кто-то подбросил в огонь очередное полено, и вспыхнувшее пламя внезапно высветило фигуру предводителя сельговов. Вождь хохотал, запрокинув голову; ярко-алые блики плясали в его светлых глазах и на рыжих волосах.
– Мы на своей земле, парни, она поможет нам! Алые Плащи ведомы алчностью, но алчность – равнодушный советчик, а в нас пылает пламя свободы! Как же мы можем проиграть?
Нованты, заслышав его слова, поднялись от своего костра и столпились вокруг вождя. Мгновение-другое – и две группы уже слились в общую ликующую толпу.
– Он прав, – заявил Кинрик. – Если Калгак смог убедить всю эту ораву выступить заодно, как мы можем проиграть?
Бендейгид по-прежнему молчал и, несмотря на все свои смелые речи, Кинрик почувствовал, как тревога, что змеей вползла в его душу с наступлением сумерек, снова дает о себе знать.
– Что такое? – спросил он. – Тебе было знамение?
Бендейгид покачал головой.
– Нет, никаких знамений не было. Мне думается, у нас с римлянами равные шансы на победу – настолько равные, что даже боги не поручились бы за исход грядущей битвы. У нас есть преимущество, это правда, но Агрикола – сильный противник. Калгак – великий вождь, но если он недооценивает римского военачальника, это может оказаться роковым для нас всех.
Кинрик тяжело вздохнул. Ему стоило большого труда утвердиться в глазах этих северян, которые поначалу насмехались над ним и называли сыном покоренного народа, даже не зная еще, что в жилах его течет презренная кровь римлян. Так что вызывающая дерзость стала для него второй натурой. Но с приемным отцом ему не было нужды притворяться.
– Я слышу пение, но не могу петь вместе со всеми; я пью, но в животе по-прежнему холод. Отец, не струшу ли я завтра, когда на нас обрушится римская сталь? – В такие моменты Кинрик поневоле жалел про себя, что не сбежал вместе с Диэдой, пока мог.
Бендейгид взял Кинрика за плечи, развернул лицом к себе и заглянул ему прямо в глаза.
– Ты не струсишь, – яростно произнес он. – Эти люди все еще сражаются ради славы. Они не понимают противника так хорошо, как ты. Но в бою отчаяние лишь придаст тебе сил. Помни, Кинрик, ты – Ворон, и завтра ты станешь биться не ради почестей, но во имя мести!
Той ночью Гай долго не смыкал глаз. Он лежал, прислушиваясь к дыханию соседей и недоумевая, почему ему не спится. Впервые за много дней он ночует в сухости и тепле; да и в битвах бывал не раз. Впрочем, до сих пор ему доводилось сражаться лишь в мелких вооруженных стычках, и бой заканчивался, не успев начаться.
Гай попытался отвлечься – и вдруг, неожиданно для самого себя, вспомнил Эйлан. По пути на север он думал только о Юлии, воображал, как позабавит ее какой-нибудь занятной сплетней или армейской байкой. Но Юлии он никогда бы не признался в своих страхах, которые одолевали его сейчас в темноте…
«Здесь столько народу, а мне одиноко… Я хочу склонить голову тебе на грудь, почувствовать, как ты меня обнимаешь… Мне так холодно и пусто, Эйлан, мне так страшно!»
Наконец Гай задремал – чутко, вполглаза, – и во сне ему привиделось, будто они с Эйлан оказались вдвоем в какой-то хижине под сенью леса. Он поцеловал ее и заметил, что живот ее округлился – она носила под сердцем его дитя. Эйлан улыбнулась ему, одернула платье и пригладила ткань на животе, чтобы ему было лучше видно. Гай положил ладонь на тугой изгиб, почувствовал, как внутри толкается ребенок, и подумал, что возлюбленная его прекрасна как никогда. Эйлан распахнула ему объятия и заставила сесть рядом, нашептывая слова любви.
Гай крепко уснул. А когда снова открыл глаза, вокруг уже царило оживление: офицеры просыпались, натягивали туники и на ощупь шнуровали доспехи в серых предрассветных сумерках.
– Почему он не выстраивает легионы в боевой порядок? – вполголоса спросил Гай у Тацита.
Вместе со всем личным штабом Агриколы они загодя выехали верхом на невысокий пригорок и теперь ждали, наблюдая, как под горой легкая пехота разворачивается широким фронтом, фланги которого прикрывает конница. Бледный свет зари поблескивал на гладких макушках бронзовых шлемов и на остриях копий; тускло мерцали доспехи. От подножия и выше протянулись каменистые пастбища, а дальше сухие травы сменялись широкими полосами гранатово-бурого папоротника-орляка и бледно-лилового вереска. Но в целом о рельефе Гравпия можно было только догадываться, ведь повсюду на подступах к горе и на нижних склонах толпились вооруженные люди.
– Потому что легионы недоукомплектованы, – отвечал Тацит. – Ты же помнишь, император, собираясь в поход на германцев, забрал часть людей из всех четырех легионов… В результате три тысячи наших лучших солдат прохлаждаются в Германии, на потеху хаттам и сигамбрам, а Агрикола вынужден выкручиваться как может, чтобы возместить нехватку войск. Он заранее вывел легионы за лагерный вал, обеспечив нам быструю поддержку на случай отступления, но надеется, что до этого не дойдет.
– Но ведь император сам приказал наместнику закрепиться в северной Каледонии, разве нет? – удивился Гай. – Домициан – человек военный. Неужто он не понимает?..
Тацит улыбнулся, и Гай внезапно почувствовал себя несмышленым ребенком.
– Кое-кто сказал бы, что император отлично все понимает, – понизив голос, проговорил Тацит. – Тит воздал нашему наместнику подобающие почести за его успехи в Британии, а когда эта военная кампания закончится, Агриколу отзовут из провинции. Вероятно, император считает, что в Риме двум победоносным полководцам нет места.
Гай оглянулся на военачальника: тот с пристальным вниманием наблюдал за развертыванием войск. Его чешуйчатый панцирь, надетый поверх кольчуги, блестел в разгорающемся свете дня, плюмаж из конского волоса чуть колыхался на легком ветерке. Из-под брони проглядывала белоснежная туника и штаны, плащ зловеще сиял багрянцем в утренних лучах.
Несколько лет спустя, приехав в Рим, Гай прочел отрывок из биографии Агриколы в изложении Тацита, где он подробно описал тот самый день. Молодой римлянин не удержался от улыбки: ради литературного эффекта автор приукрасил и расцветил речи полководцев в лучших традициях ораторского искусства. Ведь если слова римского военачальника они оба слышали прекрасно, то разглагольствования Калгака ветер доносил до них лишь урывками, и Гай, конечно же, понимал их гораздо лучше, чем Тацит.
Калгак начал первым; во всяком случае, Гай с Тацитом заметили, как рослый здоровяк с копной волос цвета лисьего хвоста расхаживает взад и вперед перед строем наиболее богато одетых воинов, и предположили, что это не иначе как Калгак. Эхом отражаясь от горных склонов, через открытую местность до римлян долетали отдельные фразы.
– …Они пожрали землю, и за спиною у нас только море! – Калгак жестом указал на север. – …Уничтожим этих чудовищ, которые продают детей наших в рабство! – Каледонцы одобрительно взревели, и следующие слова потонули во всеобщем гуле. Когда Гаю снова удалось что-то расслышать, неприятельский вождь, похоже, заговорил о восстании иценов.
– …Разбежались в ужасе, когда против них поднялись тринобанты под предводительством женщины – Боудикки!.. даже не хотят рисковать жизнью своих соотечественников, сражаясь с нами! Пусть же галлы и наши братья бриганты вспомнят, как предали их римляне, пусть батавы отступятся от них так же, как узипы! – В рядах ауксилариев возникло какое-то движение – многие из наемников тоже понимали речь Калгака, – но командиры быстро навели порядок. А рыжеволосый вождь между тем все призывал каледонцев сразиться за свою свободу.
Обезумевшая толпа напирала вперед, северяне распевали песни и потрясали копьями. Гай задрожал: эта неистовая, дикая музыка звучала для него призывом, пробуждающим воспоминания настолько древние, что их не удалось бы облечь в слова, – воспоминания о песнях, которые он слышал среди силуров еще грудным младенцем. Некая потаенная сторона его души – наследие матери – рыдала в ответ, ведь Гай своими глазами видел Мендипские рудники, видел, как рабов-бриттов строем гонят на корабли, чтобы продать в Риме; Гай знал, что Калгак говорит правду.
Ряды легионеров негодующе всколыхнулись: слов римляне не понимали, но тон не оставлял места сомнениям. В этот самый момент, когда уже казалось, что того гляди будет подорвана если не преданность, то дисциплина, Агрикола воздел руку, натянул поводья и развернул своего белого скакуна так, чтобы оказаться лицом к солдатам. Офицеры придвинулись ближе, чтобы не упустить ни слова.
Полководец говорил тихим, ровным голосом, как добрый отец, увещевающий взбудораженного ребенка, но слова его разносились над строем римлян из конца в конец и западали в душу. Он похвалил солдат за то, что они уже осилили такой дальний путь и выказали беспримерную отвагу и мужество, дерзнув выйти за рубежи римского мира, и мягко напомнил об опасностях, подстерегающих на пути тех, кто отступает через враждебную страну.
– …Отступление отнюдь не обеспечивает безопасности ни войску, ни полководцу… Вот почему честная смерть лучше позорной жизни… да и пасть на краю земли и природы никоим образом не бесславно.
Что до каледонцев, которых Калгак назвал последним свободным народом Британии, в речи Агриколы они стали просто-напросто жалкими беглецами.
– …Осталось лишь скопище трусов и малодушных. И если вы, наконец, отыскали их, то не потому, что они решили помериться с вами силами, а потому, что податься им больше некуда.
Слушая, как этот спокойный, доброжелательный голос развенчивает героику славного образа каледонцев, Гай был почти готов возненавидеть Агриколу. Но не согласиться с его выводами юноша не мог: одержав сегодня победу, римляне положат конец борьбе, которая тянется вот уже пятьдесят лет.
Гаю казалось, что этот человек воплощает в себе самую суть истинно римского духа, как себе представляет его Мацеллий. Невзирая на то, что род Агриколы происходил из Галлии и возвысился благодаря успехам на государственной службе сперва до сословия всадников, а затем и до сенаторов, в глазах Гая наместник был сродни древним героям республиканского Рима.
Подчиненные Лициния были искренне к нему привязаны, но в том, как офицеры смотрели на Агриколу, Гай ощущал нечто большее: безоговорочную преданность, которая помогала им сохранять твердость духа даже в такие минуты, как сейчас, когда собравшиеся на горе дикари начали приводить себя в боевое исступление, горланя боевые кличи и колотя по щитам. По-видимому, все, кому довелось служить под началом Агриколы, были готовы идти за ним в огонь и в воду. Гай, глядя на суровый профиль военачальника и слыша, как он говорит – спокойно и невозмутимо, как если бы беседовал с друзьями в своей палатке, – внезапно подумал: «Такая преданность создает императоров». Возможно, у Домициана есть все основания опасаться наместника.
Каледонцы выстроились на ближних высотах, причем ряды их разместились на холмах как бы ярусами, один над другим, нависая над равниной. Но вот неприятельские колесницы, везущие копейщиков, стремительно ринулись вниз по склону. Вокруг носились всадники, низкорослые лошадки, юркие и проворные, мчались во весь опор, возничие раскачивались из стороны в сторону на плетенных из ивняка помостах, а копейщики с хохотом потрясали оружием.
В глазах Гая то было зрелище, исполненное красоты и жути. Он понимал, что взору его вживе явлен воинственный дух Британии – таким, как видели его Цезарь и Фронтин, – и догадывался, что после сегодняшней битвы никогда и никому более не узреть его во всем величии и славе. Колесницы с грохотом летели вперед: в последний момент они развернулись, и метательные копья с глухим стуком ударили в римские щиты. Воины, пробегая вдоль оглоблей и между лошадей, подбрасывали в воздух сверкающие мечи и снова ловили их на бегу. Северяне пришли на битву словно на празднество; торквесы и витые браслеты блестели под солнцем. Мало кто был в кольчуге и в шлеме; большинство сражались в ярких клетчатых туниках или полуобнаженными, по светлой коже вились нарисованные синей краской спиральные узоры. Даже сквозь грохот колес Гай слышал, как каледонцы похваляются своей доблестью, и чувствовал не ужас, но горькую скорбь.
Один из трибунов бурно запротестовал: Агрикола спешился, и подоспевший слуга увел его коня с поля боя. На всех остальных лицах отразилась мрачная решимость. Все понимали: что бы ни случилось с войском, Агрикола спасаться бегством не намерен. «Они станут защищать командира ценой своей жизни, – подумал Гай. – И я тоже», – вдруг осознал он. Несколько штабных по примеру Агриколы тоже спрыгнули с коней; остальные, повинуясь негромким приказам военачальника, легким галопом понеслись вдоль строя. Гай натянул поводья, не зная, что делать.
– Ты! – Наместник жестом поманил его к себе. – Скачи к тунграм и вели им растянуть боевой порядок вширь. Скажи им, я понимаю, что тем самым будет ослаблен наш центр, но я не хочу, чтобы враги обошли нас с флангов.
Гай послал коня в галоп. Он слышал, как дротики глухо ударяют в щиты за его спиной: это бриттские колесницы отъехали назад и первая линия пехоты двинулась в атаку. Пригнувшись к самой шее лошади, Гай погнал ее во весь опор. Расстояние между двумя армиями сокращалось: противники готовились обрушить друг на друга сокрушительный шквал дротиков и стрел – и находиться под ударом не стоило. Впереди блеснул стяг тунгров, ряды расступились, пропуская всадника; а в следующую минуту гонец уже оттараторил приказ, двигаясь позади строя – фронт стал растягиваться в обе стороны, а Гай краем глаза наблюдал, как разворачивается вражеское наступление.
А ведь бритты – доблестные воины, отметил Гай, видя, как ловко те отражают римские копья своими круглыми щитами. Огромные рубящие мечи бриттов, с тупым концом, но остро заточенные с одной стороны, были куда длиннее, нежели даже римские спаты. Взревели трубы, и центр строя Агриколы выдвинулся вперед, на сближение с противником.
Гай понимал, что здесь, на позициях пехоты, делать ему больше нечего, но никаких других указаний Агрикола ему не дал. Внезапно решившись, он коленями сжал круп лошади и поскакал вдоль строя дальше, в расположение кавалерии. Поверх голов ауксилариев он видел, как боевые порядки смешались и противники вступили в беспорядочную рукопашную схватку, в которой каледонцам не хватало места размахнуться своими длинными мечами. А у батавов это был любимый вид боя: они напирали вперед, кололи гладиусами и разбивали врагам лица умбонами щитов. Над строем римлян поднялся торжествующий крик: первая линия каледонцев подалась назад, и центр фронта Агриколы двинулся вверх по склонам горы, преследуя неприятеля.
Пехотинцы с обоих флангов попытались последовать за ним, хотя и с некоторым опозданием, но бриттские колесницы, видя, что строй редеет, и распознав слабину, ринулись туда, грохоча и подскакивая на камнях. Еще миг – и они ворвались в пехотный строй, точно волки в овчарню, и на солдат обрушились удары мечей и копий. Кто-то заорал: «Сомкнуть ряды!», кони, люди и колесницы смешались в кучу. Перед Гаем воздвигся размалеванный синей краской воин, и юноша, не задумываясь, ткнул в него копьем.
В последующие несколько мгновений все происходило слишком быстро: не успевая опомниться, Гай колол и рубил без устали, одновременно отражая сверкавшие вокруг клинки. На него ринулась колесница, лошадь крутнулась на месте, всадник больно ударился о задний «рог» седла. Из руки его вырвали копье; Гай пригнулся, завидев летящий дротик. Дротик с лязгом ударился о шлем, на миг запутался в плюмаже и упал. Молодой римлянин растерянно заморгал: лишь сейчас он понял, почему одни только офицеры надевают в бой шлемы с плюмажем. А лошадь, оказавшись не в пример мудрее хозяина, уже уносила всадника из гущи боя, подальше от опасности.
Оказавшись на миг вне опасности, Гай выхватил из ножен спату и выпрямился в седле. Теперь он видел: колесницы не смогли прорвать рядов римлян и перемешались с ними. Одна из колесниц, кренясь из стороны в сторону на изрытой земле, катилась прямо на Гая; колесо налетело на камень, затрещало дерево, колесница завалилась набок. Возничий принялся лихорадочно рубить постромки. Кони с диким ржанием вырвались на волю и в панике заметались по полю боя вместе с другими лишившимися седоков лошадьми, сбивая с ног и своих, и врагов.
Битва была в разгаре; по склонам Гравпия клокотали и бурлили людские скопища: противники скучивались, расступались и снова сходились вместе – со стороны это зрелище напоминало непрестанно меняющийся гобелен. Но Гаю показалось, что римляне мало-помалу одерживают верх.
Словно из-под земли перед ним выросло копье, а за ним маячило искаженное яростью лицо. Конь встал на дыбы, Гай отбил древко мечом и с размаху рубанул сверху вниз. Лезвие вошло в плоть, по синим узорам потекли алые разводы, лошадь скакнула вперед, оскаленное лицо исчезло. Гай едва успевал наносить и отбивать удары: на раздумья времени не оставалось.
Когда Гай наконец-то улучил мгновение, чтобы оценить ситуацию, римляне уже довольно высоко поднялись на гору. Слева доносились крики; каледонцы, до сих пор наблюдавшие за сражением с вершины, с устрашающей быстротой ринулись гигантскими прыжками вниз по склону, чтобы обойти римлян с тыла. Неужто Агрикола ничего не замечает? Снова взревели римские трубы, и Гай усмехнулся: четыре крыла кавалерии, которые полководец приберегал в резерве, наконец-то были брошены в битву. Конные отряды обошли бриттов с флангов, оттесняя их к пехоте, так что те оказались словно между молотом и наковальней, и тут-то и началась настоящая бойня.
Войско Калгака объял хаос. Кто-то еще пытался обороняться, другие обращались в бегство, но римляне были повсюду: они гнались по пятам за врагами, рубили их, брали в плен и, захватив новых пленников, убивали взятых ранее. Гай заметил, как в гуще боя блеснуло что-то белое, и опознал Агриколу: его охраняли только двое трибунов да один-два легионера. Юноша направил коня туда.
Он подскакал уже совсем близко, когда раздался предостерегающий крик одного из трибунов. Их атаковали трое бриттов в роскошных одеждах, насквозь пропитанных кровью, вооруженные только ножами и камнями. Гай с силой ударил своего скакуна каблуками. Тот развернулся на месте, и юноша рубанул мечом первого нападающего: из рваной раны в груди тотчас же хлынула кровь. Конь споткнулся обо что-то мягкое и рухнул наземь; Гай вылетел из седла, выпустил щит и успел-таки откатиться в сторону. Сверкнул нож, бедро ожгла резкая боль; конь попытался подняться на ноги, нож блеснул снова и вонзился ему в шею. Бедолага дернулся и снова повалился набок.
Гай приподнялся на локте, ткнул бритта в грудь кинжалом и тем же лезвием перерезал горло умирающей лошади. Морщась от боли в бедре, попытался встать и пошарил вокруг в поисках меча и щита.
– Ты в порядке, юноша? – Над ним возвышался Агрикола.
– Да, мой господин! – Гай попытался было отсалютовать, осознал, что все еще сжимает в руке кинжал, и убрал его в ножны.
– Тогда в строй! Бой еще не окончен.
– Слушаюсь… – начал было Гай, но Агрикола, отвернувшись, уже отдавал кому-то очередной приказ. Один из трибунов помог молодому римлянину подняться на ноги. Гай жадно хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться.
Пролитая кровь окрасила папоротник под его ногами в еще более густой и темный алый цвет. Повсюду вокруг валялись трупы, обрубки тел, оружие; уцелевшие враги рассыпались в разные стороны, преследуемые кавалерией, а следом за конниками, изрядно поотстав, спешили пехотинцы. Каледонцы бежали к лесу на противоположном склоне горы. Агрикола приказал части всадников сойти с лошадей и прочесать чащу, пока остальные объезжают лес кругом.
Уже вечерело, когда на опушке леса Гай, стремительно развернувшись, оказался лицом к лицу с врагом, что нежданно-негаданно выскочил на него из-за деревьев. Юноша, не задумываясь, размахнулся мечом, но усталая рука дрогнула, удар пришелся плашмя в висок и опрокинул бритта на землю. Гай выхватил кинжал и склонился над упавшим, чтобы прикончить. Окровавленные пальцы вцепились в его предплечье, римлянин выругался, потерял равновесие и повалился на чужака. Противники покатились по земле, отчаянно сражаясь за кинжал.
Гай почувствовал, что рука у него дрожит: кол, когда-то вонзившийся ему в плечо в кабаньей яме, порвал мышцы, и старая рана до сих пор давала о себе знать. Паника придала юноше сил, и вот наконец пальцы его сомкнулись на горле врага. Еще минуту-другую противники барахтались на земле: бритт тщетно пытался проткнуть кинжалом римскую броню. Но вот он окончательно изнемог и, разом перестав сопротивляться, недвижно распростерся на земле.
Гай, пошатываясь, встал на ноги и забрал кинжал из безжизненных пальцев противника. Нагнулся, чтобы добить его, – и обнаружил, что глядит в затуманенные глаза Кинрика.
– Не двигайся! – приказал Гай по-бриттски. Его противник замер. Юноша быстро оглянулся по сторонам. – Я могу спасти тебя – наши уже берут заложников. Ты согласен мне сдаться?
– Ты, римлянин! – сплюнул Кинрик. И в бессильной ярости прошептал: – Надо было мне бросить тебя подыхать в кабаньей яме! – Только тут Гай понял, что противник тоже его узнал. – Оно было бы лучше и для меня… и для Эйлан!
– Да в тебе столько же римской крови, сколько во мне! – резче, чем следовало, ответил Гай, пытаясь заглушить чувство вины.
– Твоя мать продала свою честь! А моя покончила с собой!
Гай непроизвольно схватился за кинжал – и лишь в последний момент понял, что именно этого и добивается Кинрик.
– Однажды ты спас мне жизнь. Теперь я дарю жизнь тебе – и пусть Аид поберет тебя вместе с твоей треклятой бриттской гордостью! Сдавайся – и когда-нибудь ты сможешь сойтись со мною в честном бою. – Гай понимал, что поступает глупо: даже распростертый на земле в луже собственной крови, Кинрик представлял немалую опасность. Но спасти Кинрика – это единственное, что Гай мог сделать для Эйлан.
– Ты победил… – Кинрик в изнеможении откинулся назад; из ран на его руках и бедрах капля по капле сочилась кровь, – …сегодня… – Взгляды их встретились: в глазах Кинрика пылала непримиримая ненависть. – Но настанет день, когда ты заплатишь за все… – Бритт умолк. К ним уже подъезжала скрипучая телега, на которую грузили раненых.
На глазах у Гая двое легионеров в видавших виды доспехах подняли Кинрика и уложили его к остальным. Молодой офицер уже не радовался победе римлян: он понял, что потерял друга – это так же верно, как если бы Кинрик умер у него на глазах.
С наступлением темноты Агрикола приказал прекратить преследование, не желая рисковать своими людьми на незнакомой местности. Но для уцелевших каледонцев тяжкое испытание еще не закончилось. Римляне до глубокой ночи слышали, как женщины обыскивают поле битвы, призывая невредимых откликнуться. На протяжении последующих нескольких дней разведчики возвращались с сообщениями о том, что кругом, куда ни пойдешь, опустошение и разор. В краю, где еще недавно жил процветающий народ, царило немое безмолвие. Повсюду, глядя незрячими глазами ввысь, лежали мертвые тела детей и женщин: их убили сами каледонцы, чтобы спасти от рабства. Над пепелищами сожженных дворов клубился черный дым, пятная плачущие небеса.
Когда подсчитали итоги сражения, оказалось, что враги потеряли убитыми и ранеными до десяти тысяч человек, а римлян погибло всего триста шестьдесят.
Гай ехал верхом в колонне легиона, идущего на юг, на зимние квартиры, и вспоминал слова Калгака: «Отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и создав пустыню, они говорят, что принесли мир».
Север был замирен безусловно и окончательно, и последняя надежда бриттов на свободу погибла вместе с теми, кто защищал ее на горе Гравпий. Именно поэтому – а вовсе не потому, что в доверенных ему донесениях содержится весьма лестный отзыв о его ратных подвигах! – Гай вынужден был признать, что с внутренним разладом покончено: отныне он – римлянин телом и душою.
