Глава 17

Лето клонилось к закату, близился Лугнасад. Эйлан казалось, что Верховной жрице лучше не становится. У нее болело сердце; ее одолевала усталость. Арданос приходил каждый день; поначалу они с Лианнон о чем-нибудь беседовали, но с течением времени она все больше уходила в себя, а он просто молча сидел у ее постели, и если и говорил, то только с Кейлин или сам с собою. После этих посещений Кейлин становилась задумчива и молчалива; но она всегда отличалась скрытностью и мыслей своих не выдавала никому.

Как это странно, размышляла про себя Эйлан, – в то время как в ее собственном теле зреет новая жизнь, преображается и Лианнон: дух ее вот-вот покинет телесную оболочку, но в каком из миров она возродится, никто не знал. Эйлан скорбела вместе с прочими – но радость при мысли о ребенке, которого она носила под сердцем, приглушала горе. В те дни в Лесной обители воцарилась тревожная тишина: женщины занимались своими повседневными делами, изнывая от волнительного предвкушения и ужаса. Ни одна не смела спросить, кто станет преемницей Лианнон.

По счастью, до Эйлан никому не было дела: все жрицы были слишком встревожены болезнью Лианнон. Но очень скоро живот уже не удастся скрывать под просторной одеждой – и что тогда? Эйлан ни на миг не дозволяли забыть, что над ней тяготеет смертный приговор – во всяком случае, так судил Арданос. Молодой жрице мерещилось, что даже Диэда смотрит на нее с плохо скрываемым презрением.

Миэллин все еще оплакивала потерю собственного ребенка, и на ее поддержку рассчитывать не приходилось. Одна только Кейлин относилась к Эйлан так же, как прежде, – ну да старшая жрица всегда жила по своим собственным правилам. В минуты, когда накатывал леденящий страх, Эйлан утешалась только сознанием того, что Кейлин ее любит.

Эйлан знать не знала, суждено ли ей когда-либо увидеть Гая; но помнила, как, отдаваясь ему, ощутила в нем царственный дух, и не сомневалась: они еще встретятся. Архидруид сказал, будто Гая спешно женили, но Эйлан не хотелось верить деду. Ведь даже среди римлян браки заключаются в торжественной обстановке, с соблюдением всевозможных церемоний, а на это требуется время.

Минул месяц; в ночь полнолуния обряд проводила Кейлин. Теперь уже не осталось никаких сомнений: несмотря на все заботы и снадобья, Лианнон умирала. Ноги у нее распухли так, что она была не в силах даже добрести до уборной. Кейлин ходила за ней, не смыкая глаз: ни одна мать не могла бы похвастаться более преданной дочерью. Но тело недужной отекало все сильнее.

Кейлин поила ее травяными настоями и говорила о водянке. Как-то раз они с Эйлан отправились далеко в луга поискать пурпурные цветы наперстянки: Кейлин сказала, что для больного сердца нет ничего лучше. Эйлан опасливо попробовала приготовленный Кейлин отвар: он был горек, как скорбь.

Но, невзирая на все старания целительниц, Лианнон бледнела и слабела день ото дня; отечность усиливалась на глазах.

– Кейлин…

В первое мгновение Кейлин засомневалась, вправду ли услышала свое имя: оклик был слаб, как дыхание на ветру. Затем скрипнула кровать. Кейлин устало обернулась. Лианнон смотрела на нее. Кейлин протерла глаза, гоня сон, и заставила себя улыбнуться. Недуг иссушил лицо пожилой жрицы: щеки впали, скулы заострились, сквозь кожу с ужасающей отчетливостью проступали кости. «Все почти кончено, – с неожиданной горечью осознала Кейлин. – Скоро останется только бренная оболочка».

– Пить хочется, да? Вот вода; или давай я разведу огонь и заварю тебе травяного настоя…

– Мне б… чего погорячее… – Лианнон с трудом перевела дух. – Ты слишком… добра ко мне, Кейлин.

Кейлин покачала головой. Когда ей было только десять, она едва не умерла от лихорадки: Лианнон тогда вы́ходила ее, вернула к жизни – сделала для нее больше, чем отец с матерью. Ее отношение к пожилой жрице не укладывалось в пределы любви или ненависти. Как возможно передать эти чувства в словах? Если Лианнон неспособна их ощутить во вкусе снадобья или в прикосновении влажной тряпицы ко лбу, она так никогда ничего и не поймет.

– Боюсь, кое-кто думает, что ты так ревностно заботишься обо мне в надежде, что я назначу тебя наследницей… Если запереть женщин вместе в четырех стенах, они становятся мелочны и злоязычны; а ты воистину жрица более великая, чем все они вместе взятые… но ты ведь сама все понимаешь, правда?

– Понимаю. – Кейлин заставила себя улыбнуться. – Мне суждено всю жизнь оставаться в тени, но я поддержу ту, что станет править. И ежели будет на то воля Богини, случится это не скоро!

«И кто знает, надолго ли я тебя переживу?» – подумалось Кейлин. Непонятные кровотечения наконец-то прекратились, но все ее тело сковывала странная усталость: руки и ноги словно бы налились свинцом, добытым на Мендипских рудниках.

– Может, и так… не будь так уверена, что знаешь все на свете, дитя мое. Что бы уж там обо мне ни думали, мое Зрение не всегда подчиняется велению друидов. А я видела тебя в убранстве Верховной жрицы, и вокруг тебя клубился туман нездешнего мира. Тропа жизни вьется и петляет странным образом, и мы не всегда оказываемся там, куда хотим попасть.

Вода в котелке закипела. Кейлин добавила тысячелистника, ромашки и ивовой коры, сняла котелок с огня и поставила рядом с очагом, чтобы питье настоялось.

– Великой Богине ведомо, что так оно и вышло со мною! – внезапно воскликнула Лианнон. – Мы мечтали о великих свершениях, когда были молоды, Арданос и я… но его обуяла жажда власти… и я власть утратила!

«Ты могла бы дать ему отпор, – думала про себя Кейлин. – Ты была Гласом Великой Богини, и целых двадцать лет люди жили по слову твоему. А ты сама не знаешь, что вещала все это время! Если бы ты хоть раз позволила себе вдуматься в то, что говоришь, ты уже не смогла бы бездействовать – тогда ты прорицала бы истинно…»

Но старшая жрица вовремя прикусила язык: ведь Лианнон, сама того не зная, дарила людям надежду, в отличие от Кейлин со всем ее здравомыслием. А это перевешивало все слабости и недостатки Владычицы Вернеметона, чего бы уж там ни говорили злоязычные недоброжелательницы вроде Диэды.

Кейлин добавила в настой чуточку меда, чтобы смягчить горечь, обняла Лианнон за хрупкие плечи и поднесла ложку с питьем к ее губам. Недужная раздраженно отвернулась; на щеках ее блеснули слезы.

– Кейлин, я устала, так устала… – прошептала она. – И мне так страшно…

– Ну полно, полно, родная; мы все тебя любим, – тихо промолвила старшая жрица. – Вот, выпей; тебе станет легче. – Лианнон пригубила сладко-горького питья и вздохнула.

– Я обещала Арданосу, что изберу себе преемницу… согласно его замыслу. Он ждет… – Верховная жрица поморщилась. – Так надо мною и кружит, как ворона над больной овцой. Предполагалось, что это будет Эйлан, но она… ее придется вскорости отослать из обители. Теперь он говорит, что я должна назвать Диэду, но я не стану, да и сама она не согласится, разве что Богиня… – Больную сотряс приступ кашля. Кейлин поспешно отставила чашу с настоем и поддержала Лианнон в сидячем положении, ласково похлопывая по спине, пока дыхание у нее не восстановилось.

– Разве что Богиня явит тебе Свою волю, – докончила за нее Кейлин, и Верховная жрица Вернеметона не сдержала улыбки.

Лианнон умирала. Это понимали все – все, кроме, может быть, Кейлин, которая преданно, с нежностью отчаяния, ухаживала за больной денно и нощно и почти не отлучалась из ее комнаты. Даже те жрицы, которые всегда с подозрением относились к чужеземке из Гибернии, теперь поневоле восхищались ее самоотверженностью. И Диэда, и Эйлан догадывались о том, что конец близок, – но ни одна из них не смела вслух сказать об этом Кейлин.

– Но она ведь так искушена в целительстве, – промолвила Диэда, когда они с Эйлан шли к реке стирать простыни Лианнон. – Она не может не понимать!

– Полагаю, она все понимает, просто не хочет мириться с неизбежным, – отозвалась Эйлан, с любопытством покосившись на родственницу. Диэда, конечно, никак не могла удержаться от ехидных замечаний – мол, грязное белье Верховной жрицы пахнет ничуть не лучше любого другого, и с какой бы стати стирать его должны посвященные жрицы? – но до сих пор выполняла свою работу добросовестно, не жалуясь.

Как странно, что, став жрицами, они с Диэдой так отдалились друг от друга – ведь им, напротив, полагается быть сестрами! Последние несколько недель, пока Кейлин не отходила от умирающей Лианнон, Эйлан трудилась в паре с Диэдой и вспоминала, как они были близки в девичестве. Глубоко задумавшись, молодая женщина споткнулась о древесный корень.

Диэда тут же протянула ей руку и поддержала ее.

– Спасибо тебе, – удивленно откликнулась Эйлан. Диэда свирепо зыркнула на нее.

– Чего уставилась? – буркнула она. – Если ты думаешь, что я тебя ненавижу, то ничуть не бывало!

Щеки Эйлан жарко вспыхнули, а в следующий миг от лица ее отхлынули все краски.

– Выходит, ты все знаешь, – прошептала она.

– Я ж не такая дуреха, как ты, – фыркнула Диэда. – Если живешь безвылазно в этом курятнике и постоянно сталкиваешься с тобой и с Кейлин, так того гляди услышишь что-нибудь краем уха. Но, блюдя семейную честь, я молчала – и буду молчать. Если кто-то из жриц и узнал твой секрет, то не от меня. По крайней мере, беременность у тебя проходит вроде бы легко. Как ты себя чувствуешь?

Эйлан испытала невыразимое облегчение – наконец-то она могла поговорить о чем-то кроме недуга Лианнон! Диэда, похоже, вполне разделяла ее чувства. К тому времени, как юные жрицы вернулись в Лесную обитель, между ними снова воцарилось доброе согласие – впервые за последние годы.

Но настал день, когда даже Кейлин не могла больше отрицать очевидное. Арданос велел созвать всех женщин обители к смертному одру Верховной жрицы. Старик поседел от горя; Эйлан вспомнилось, как Диэда однажды обмолвилась, будто Лианнон и Арданос любили друг друга. Наверное, это было очень, очень давно – или уж больно странная любовь их связывала.

Вот она, Эйлан, не назвала бы это любовью, а уж кому и знать о любви, как не ей! Но Арданос неотлучно сидел рядом с умирающей – она была без сознания – и держал ее за руку. У постели Лианнон по двое и трое дежурили жрицы: они неслышно проскальзывали в спальню и так же незаметно удалялись, а Кейлин заметно нервничала – как бы они не побеспокоили больную.

– Ну что она так изводится? Сдается мне, Верховную жрицу уже ничего не может потревожить, – шепнула Эйлан Диэде, и та молча кивнула.

День клонился к закату, и Арданос вышел за дверь глотнуть свежего воздуха. В комнате больной, как оно обычно бывает, стояла жаркая духота, и Эйлан ничуть не осуждала архидруида за то, что ему захотелось развеяться. Близился Лугнасад, но дни еще не сделались заметно короче, темнело поздно. Комнату заливало закатное зарево, однако солнце опустилось уже совсем низко – вот-вот зайдет за горизонт. Эйлан пересекла комнату, чтобы зажечь светильник, и вдруг заметила, что Лианнон очнулась, смотрит на нее – и в глазах у нее читается узнавание, впервые за много дней.

– Где Кейлин? – еле слышно выдохнула она.

– Вышла заварить тебе травяного настоя, матушка, – отозвалась Эйлан. – Позвать ее?

– Некогда, – закашлялась Верховная жрица. – Поди сюда… ты Диэда?

– Я Эйлан, а Диэда в саду; хочешь, я схожу за нею?

Послышался странный, дребезжащий и сиплый звук: Эйлан поняла, что больная пытается рассмеяться.

– Даже сейчас я не в силах вас различить, – прошептала она. – Ты разве не видишь в этом перст богов?

Не предсмертный ли это бред? Эйлан предупреждали, что перед самым концом больная может впасть в беспамятство.

– Позови Диэду; времени у меня мало, – резко приказала Верховная жрица. – Я в своем уме; я отлично знаю, что делаю, и должна исполнить свой долг до конца прежде, чем умру.

Эйлан побежала за Диэдой. Очень скоро молодые жрицы вернулись и вдвоем подошли к постели умирающей. Лианнон улыбнулась, глядя на них.

– Правду говорят: перед смертью взор проясняется. Диэда, будь свидетельницей. Эйлан, дочь Реис, возьми торквес – вот он, рядом, – да бери же! – Лианнон, задыхаясь, хватала ртом воздух. Дрожащими руками Эйлан взяла с подушки крученое золотое ожерелье. – И витые браслеты… Теперь надень…

– Но ведь одна только Верховная жрица… – начала было Эйлан. Но старуха не сводила с нее пугающе пронзительного взгляда, и молодая женщина, словно подчиняясь чужой воле, с силой развела концы торквеса и надела его на себя. В первое мгновение ожерелье ожгло ее холодом, но потом удобно охватило хрупкую шею и потеплело, словно преисполнившись признательности за то, что снова соприкоснулось с человеческой плотью.

Диэда сдавленно вскрикнула. Но тут в горле у Лианнон что-то заклокотало, заглушая все прочие звуки.

– Да будет так, – прохрипела Верховная жрица. – Дева и Матерь, я днесь прозреваю в тебе Великую Богиню… Скажи Кейлин… – Старуха на миг умолкла, словно ей не хватало дыхания. Кто из них двоих бредит – Лианнон или она сама? – недоумевала Эйлан. Она снова потрогала тяжелое золотое украшение.

– Кейлин вышла, матушка; позвать ее? – спросила Диэда.

– Ступай, – прошептала Лианнон. К ней словно бы ненадолго возвратились силы. – Скажи ей, что я люблю ее…

Диэда выбежала за дверь, а умирающая снова устремила пристальный взгляд на Эйлан.

– Теперь я понимаю, чего добивался Арданос, когда велел мне избрать тебя, дитя, но вместо того боги привели ко мне Диэду. Он ошибался насчет тебя, и однако ж все равно исполнил волю Владычицы! – Губы старухи искривились и задрожали.

«Да она смеется!» – догадалась Эйлан.

– Запомни – это важно! Может статься, даже сама Богиня не сумеет вас различить. И римляне тоже… теперь я вижу… – Лианнон снова умолкла. Эйлан глядела на нее сверху вниз, не в состоянии пошевелиться.

Верховная жрица молчала так долго, что Кейлин, вернувшись, спросила:

– Она спит? Если она смогла уснуть, то, верно, проживет еще месяц… – Кейлин на цыпочках подошла к постели Лианнон – и, тихо охнув, прошептала: – А, больше ей уже не спать никогда…

Кейлин опустилась на колени у постели, поцеловала Лианнон в лоб, а затем очень нежно и бережно закрыла ей глаза. С каждым мгновением лицо усопшей каменело, утрачивая всякое выражение: теперь она уже не казалась спящей; больше того, не походила на Лианнон. Эйлан обхватила себя руками и поморщилась, ощутив под ладонями твердый металл браслетов. Ее пробирала дрожь, голова кружилась.

Но вот Кейлин встала, и взгляд ее упал на Эйлан. При виде золотых украшений глаза старшей жрицы расширились. А затем она улыбнулась.

– Владычица Вернеметона, приветствую тебя именем Матери Всего Сущего!

В комнату следом за Диэдой вошел Арданос. Он нагнулся к усопшей, выпрямился и снова отступил назад.

– Она мертва, – произнес старик незнакомым, лишенным всякого выражения голосом. Он отвернулся, и в глазах его что-то вспыхнуло: он тоже заметил на Эйлан золотые украшения.

Вокруг уже толпились жрицы. Старуха Латис, травница, протолкалась вперед, поклонилась и с непривычной почтительностью, от которой Эйлан бросило в дрожь, промолвила:

– Молю тебя, о Глас Богини, расскажи нам все, что поведала тебе с последним вздохом Священная Госпожа.

– Лианнон, да упокоит ее Богиня, умерла чрезвычайно не вовремя, – резко бросил Арданос. – Для обрядов Лугнасада нам нужна жрица-Прорицательница, а Эйлан со всей очевидностью проводить церемонию не может! – Архидруид мрачно воззрился на сидевших перед ним двух женщин.

Минули три дня ритуального оплакивания, и прах Лианнон предали земле. Арданос не предполагал, что ему будет настолько больно снова увидеть покои, где он обычно встречался с Верховной жрицей, и с ужасающей отчетливостью осознать, что ее больше нет. Наверное, тосковать по Лианнон ему предстоит еще долго – но сейчас архидруид никак не мог себе позволить дать волю горю. Кейлин хмурилась, а Эйлан неотрывно глядела на него своими огромными глазами, в которых ничего невозможно прочесть. Арданос сердито покосился на нее.

– Ты не хуже меня знаешь: то, что якобы только девственница может служить в святилище, – это просто-напросто нелепый предрассудок. Но прямо сейчас Эйлан не вынести силы Великой Богини – это опасно и для ребенка, и для нее самой, – согласилась Кейлин.

Полное воздержание почиталось необходимым при совершении великих магических ритуалов – как, например, когда жрица вручала Великой Богине душу и тело, дабы Она могла вещать устами смертного.

Чтобы божественная сила текла свободно и беспрепятственно, духу должно отрешиться от власти чувств. Поэтому запрещалось делать все то, что усиливает чувственность и заграждает пути силы, как, например, вкушать мясо некоторых животных, пить хмельной мед и другие горячительные напитки и разделять ложе с мужчиной.

– Лианнон должна была об этом подумать, когда ее выбирала, – отозвался архидруид. – Так не годится, знаешь ли. Ей вообще не место в обители. Но беременная Верховная жрица… Невозможно!

– Я могу занять ее место в церемонии… – предложила Кейлин.

– И как же мы объясним это людям? Временную замену можно было оправдать на том основании, что Лианнон больна, но теперь все знают, что она умерла. Переход власти от одной Верховной жрицы к другой – дело тонкое. Люди гадают, переживет ли новая Верховная жрица испытание и снизойдет ли к ним Великая Богиня теперь, когда Лианнон нет.

Арданос потер лоб. Уже много недель подряд все они спали лишь урывками. В темных глазах Кейлин появилось затравленное выражение, и даже Эйлан, так расцветшая во время беременности, напряжена и встревожена. Вот уж не удивительно, подумал старый друид. Задала же им Лианнон задачу, выбрав эту девчонку!

– Я вам так скажу – какое бы безумие ни овладело Лианнон перед смертью, я не позволю уничтожить плоды наших многолетних трудов! – Архидруид вздохнул. – Ничего тут не поделаешь. Нам придется выбирать заново. Такое уже случалось: старая Гельве попыталась передать власть той полоумной бедняжке – как бишь ее звали? – которая потом умерла. И тогда Совет Друидов избрал Лианнон.

– А тебе только того и надо, да? – начала было Кейлин. Но тут Эйлан, молчавшая так долго, что архидруид о ней почти позабыл, вдруг резко вскочила на ноги.

– Но сперва я пройду испытание! – громко заявила она. На щеках у нее проступили красные пятна. Кейлин и Арданос в изумлении уставились на молодую женщину. – Новую Верховную жрицу назначили после того, как избранная не сумела во время ритуала впустить в себя дух Великой Богини, так? Что за разговоры пойдут, если я даже не попытаюсь? В Вернеметоне все знают, что Лианнон назвала своей преемницей меня.

– Но это опасно! – запротестовала Кейлин.

– Ты думаешь, Великая Богиня поразит меня насмерть? Если то, что я содеяла, – в самом деле грех, так пусть Она меня покарает! – воскликнула Эйлан. – Но если я выживу, вы будете знать, что Она воистину выбрала меня!

– Ну, а что прикажешь делать с тобой потом, если ты выживешь? – ядовито осведомился друид. – Твое положение очень скоро перестанет быть тайной: то-то посмеются римляне при виде нашей Верховной жрицы, которая расхаживает вперевалку с огромным пузом, точно стельная корова!

– Лианнон придумала выход, – отозвалась Эйлан. – Это были ее последние слова. Как только испытание завершится, Диэда должна занять мое место, а вы все притворитесь, что это ее, а не меня, пришлось отослать прочь из обители. Ведь даже ты, дедушка, не в силах нас различить, а ты ведь знаешь нас с рождения!

Арданос сощурился, быстро просчитывая что-то в уме. А ведь негодная девчонка, пожалуй, и впрямь подсказала неплохое решение. Если ритуал убьет ее – а скорее всего, так оно и будет, – друиды смогут с полным правом избрать кого-то другого. А если Эйлан умрет в родах, Диэда, уже занявшая ее место, так и останется Верховной жрицей, и никто ничего не заподозрит. «Что Эйлан, что Диэда – любая из них нам подойдет, ведь и та и другая будут ясно понимать, насколько шатко их положение, – сказал себе Арданос. – А если Верховная жрица нуждается в поддержке друидов, она станет делать то, что ей велено».

– Но согласится ли Диэда? – спросил он.

– Предоставь ее мне, – откликнулась Кейлин.

Недоумевая, зачем ее позвали, Диэда предстала перед Кейлин в том самом покое, который столько лет принадлежал Лианнон.

– Арданос согласился, чтобы ты подменила Эйлан после испытания Прорицанием. Диэда, ты должна нам помочь, – промолвила Кейлин.

Диэда покачала головой.

– Какое мне дело до желаний Арданоса, если ему до меня никогда дела не было? Эйлан сама навлекла неприятности на свою голову. Я ни за что не соглашусь на этот обман, так моему отцу и передай!

– Ах, что за громкие слова! Но если ты так твердо намерена во всем поступать наперекор Арданосу, получается, его воля по-прежнему тебя направляет. А если бы я сказала тебе, что он решительно против такого плана, ты бы, наверное, согласилась? – предположила Кейлин.

Диэда растерянно смотрела на старшую жрицу. Голова у нее шла кругом.

– Ему это очень не нравится, знаешь ли, – добавила Кейлин, не сводя с нее глаз. – Арданос предпочел бы избавиться от Эйлан и назначить тебя Верховной жрицей вместо нее. Думается, он дал свое согласие только потому, что знал: ты непременно откажешься…

– Меня – Верховной жрицей? – воскликнула Диэда. – Тогда мне уже никогда не удастся выбраться из Лесной обители!

– Ты ведь подменишь Эйлан только на время, в конце-то концов, – размышляла вслух Кейлин. – Сразу после родов Эйлан вернется к своим обязанностям Владычицы Вернеметона, а тебе в любом случае придется уехать…

– И ты позволишь мне отправиться на север к Кинрику? – подозрительно спросила Диэда.

– Если ты сама этого захочешь. Но мы думали послать тебя на Эриу совершенствоваться в бардовском искусстве…

– Ты отлично знаешь, что это мое самое сокровенное желание! – вскричала Диэда.

Кейлин не сводила с нее пристального взгляда.

– Тогда, выходит, в моих силах кое-что пообещать тебе – или, напротив, кое-что отнять. Если ты согласишься на подмену ради Эйлан – и ради меня, – я позабочусь, чтобы тебе позволили учиться у величайших поэтов и арфистов на Эриу. А если откажешься – Арданос всенепременно назначит тебя Верховной жрицей, а я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты так и сгнила в этих стенах.

– Ты не посмеешь, – прошептала Диэда, холодея от страха.

– Посмотрим, – невозмутимо отозвалась Кейлин. – У меня нет выбора. Так пожелала Лианнон, и я исполню ее волю – как все мы до сих пор безоговорочно ей повиновались.

Диэда вздохнула. Она не желала зла Эйлан. Некогда она любила племянницу всей душой, но за последние несколько лет разучилась любить кого бы то ни было. Диэда считала, что подруга ее детства изрядно сглупила. Она познала ту любовь, в которой было отказано Диэде, и сама упустила свое счастье. Не понимала она и того, какое дело до всего этого Кейлин. Но ссориться с ней Диэде совсем не хотелось. Кейлин может быть и верным другом, и опасным врагом – как для нее самой, так, возможно, и для Кинрика. Диэда прожила в Лесной обители достаточно долго, чтобы понять, каким огромным влиянием исподволь пользуется эта ирландка.

– Да будет так, – промолвила Диэда. – Я клянусь подменять Эйлан до тех пор, пока она не родит, если после того ты, в свой черед, позаботишься о том, чтобы я получила, чего хочу.

– Обещаю. – Кейлин воздела руку. – Призываю в свидетели Великую Богиню. Никто из живущих не посмеет обвинить меня в том, что я когда-либо нарушала данную клятву.

Со дня смерти Лианнон минуло полмесяца, настал праздник Лугнасад. Эйлан ждала вместе с Кейлин в отдельном домике, где Верховная жрица обычно готовилась к ритуалам. Тревога обострила слух молодой женщины до такой степени, что она чутко уловила шарканье сандалий у порога. Дверь распахнулась, на пороге застыла фигура в капюшоне – в сумеречном свете вошедший казался настоящим исполином. Позади смутно угадывались силуэты других друидов.

– Эйлан, дщерь Реис, Глас Великой Богини избирает тебя. Готова ли ты всецело предаться Ей? – Голос Арданоса рокотал гулким колоколом. У Эйлан от страха свело живот.

В памяти ее разом воскресли все россказни, которых она наслушалась в Доме дев, и Эйлан разом утратила способность мыслить разумно. И неважно, вправду ли Богине есть дело до того, чем занимались они с Гаем, в отчаянии думала молодая женщина. Пройти через испытание живой и невредимой удастся разве что чудом! «Я-то думала, что бросаю вызов всего-навсего друидам, а бросила вызов Ей Самой и навлекла на себя Ее гнев. Великая Богиня непременно покарает меня смертью! А что станется с моим ребенком?» – гадала Эйлан. Но если Богиня накажет нерожденного младенца за грех его матери, значит, Она – вовсе не та исполненная любви и благодати сила, которой Эйлан поклялась служить.

Арданос ждал ответа – ждали все, глядя на нее с надеждой или с осуждением, – и молодая женщина постепенно успокоилась. «Если я не нужна Владычице такая, какова есть, то мне незачем жить». Эйлан вдохнула поглубже, укрепляясь в решении, которое так непросто далось ей в одну из бессонных ночей после смерти Лианнон.

– Готова. – Голос Эйлан почти не дрожал. Хорошо, что Бендейгид сейчас где-то на севере, вместе с Кинриком. Молодой женщине казалось, она не осмелилась бы посмотреть отцу в глаза.

– И ты заявляешь, что достойна стать сосудом и вместилищем для Ее духа?

Эйлан судорожно сглотнула. Достойна ли? Не далее как прошлой ночью она усомнилась в себе и рыдала на плече у Кейлин, точно перепуганный ребенок.

«Достойна? А кто из людей и впрямь того достоин, если на то пошло? – спросила тогда Кейлин. – Мы все не более чем смертные; но избрана – ты. Иначе зачем же, скажи на милость, ты училась и готовилась столько лет?»

Архидруид не спускал с нее глаз – словно ястреб, что следит с небес, не послышится ли предательский шорох в траве, Арданос ждал, что она запятнает себя лжесвидетельством – и окажется в его власти. Эйлан смутно осознавала, что старик от души наслаждается происходящим.

«Лианнон сочла меня достойной», – напомнила себе Эйлан. Только пройдя ритуал до конца, она сумеет оправдать предсмертную волю Верховной жрицы и свой собственный выбор, который сделала, отдавшись Гаю под сенью дерев. Тогда Эйлан казалось, что она утверждает и провозглашает закон Великой Богини не в пример более древний, нежели тот, что связывает ее обетом целомудрия. Отказаться от испытания означает признать их с Гаем любовный союз грехом. Эйлан гордо вздернула подбородок.

– Я достойна стать священным сосудом и вместилищем для Ее духа. Да разверзнется земля и поглотит меня, да отвратятся от меня боги, коими клянусь я, да обрушится небо на мою голову и сокрушит меня, если я лгу!

– Той, что избрана стать Верховной жрицей, заданы должные вопросы; та, что избрана стать Верховной жрицей, принесла клятву… – объявил Арданос друидам, его сопровождавшим. И обернулся к женщинам. – Теперь пусть пройдет очищение и подготовит себя к обряду.

На миг Арданос задержал взгляд на Эйлан. В глазах старика отражались противоречивые чувства: жалость, удовлетворение и досада. Затем он резко развернулся и вышел за дверь. Друиды последовали за ним.

– Эйлан, да не дрожи ты так, – тихо увещевала Кейлин. – Не дай этому старому коршуну себя запугать, бояться тут нечего. Богиня милосердна. Она нам мать, Эйлан; она – Матерь всех женщин, созидательница смертного мира. Не забывай об этом.

Эйлан кивнула, понимая, что даже если бы все шло заведенным порядком, сейчас, в преддверии испытания, она все равно тряслась бы от ужаса. Ну да если ей суждено погибнуть, то пусть бы от руки Великой Богини и не иначе; не хватало еще умереть от страха накануне ритуала!

Полог колыхнулся; в комнату вошли четверо младших жриц – в их числе Сенара и Эйлид, – неся в ведрах воду из Священного источника. Девушки остановились на пороге, почтительно и робко глядя на нее. «Длань Великой Богини коснулась меня», – подумала Эйлан. В их лицах отражалось то же благоговейное изумление, с которым сама она всегда взирала на Лианнон. Все они были совсем юны; все, кроме Эйлид, младше нее…

Эйлан хотелось кричать: «Ничего не изменилось; я все та же Эйлан…» – но на самом-то деле поменялось все, и в первую очередь она сама. Однако ж, когда ей помогли раздеться, она оглядела себя и с удивлением отметила, что тело ее осталось почти прежним: беременность не слишком-то давала о себе знать.

Но ведь младшие жрицы – девственницы. Неудивительно, что они не видят мелких признаков и черточек, связанных с приближающимся материнством. Девушки помогли Эйлан омыться, так же, как сама она так часто помогала Лианнон. Молодая женщина стояла на сквозняке, вся дрожа; ей чудилось, что прозрачные ледяные струи, обжигающие тело ледяным холодом, и впрямь, как ни странно, несут в себе очищение, словно вода стирает не только последние следы близости с Гаем, но и всю ее прежнюю жизнь.

Эйлан – но только это была уже совсем другая, полностью обновленная Эйлан! – позволила девушкам облачить себя в ритуальные одежды. На чело ей, по обычаю, возложили венок. Вьющиеся стебли туго сдавили ей лоб, голова на миг закружилась. «Уж не первое ли это прикосновение Богини – откуда-то издалека?» – подумала про себя молодая женщина.

Странное чувство овладело Эйлан: она словно бы больше не принадлежала сама себе. В голове шумело; она смутно осознавала, что голодна. Настой из священных трав, который ей предстояло испить в самом начале ритуала, принимать следовало на пустой желудок, иначе расхвораешься. Кейлин как-то обмолвилась, что недуг Лианнон, как ей кажется, был отчасти вызван длительным употреблением этих трав. На краткий миг Эйлан задумалась, не повредит ли снадобье и ее здоровью. Но тут же улыбнулась, решив, что у нее еще достанет времени побеспокоиться о будущем, если она переживет этот вечер.

Ей подали чеканную чашу с магическим зельем Прозрения. Эйлан знала, что в нем есть ягоды омелы и другие священные растения: она не раз видела, как Миэллин собирает нужные листья и травы. А еще в ритуальное зелье добавлялись некоторые виды грибов; простой люд их не собирал, ведь они считались не только священными, но и ядовитыми; в пищу эти грибы, безусловно, не годились. Однако жрицы знали: при употреблении в небольших количествах они многократно усиливают обычную способность ясновидения, которому Эйлан обучалась все эти годы.

Дрожа всем телом, Эйлан приняла чашу из рук Эйлид – как столько раз проделывала на ее глазах Лианнон. Кейлин права, подумала про себя жрица, поднося чашу к губам. Она так часто прислуживала Лианнон при совершении этого ритуала, что и впрямь отлично знала, что нужно делать.

В ходе церемонии от помощницы всегда требовалось символически пригубить зелье, так что Эйлан думала, будто знает, чего от него ждать. Но, уже наклоняя чашу, она вспомнила, что Верховной жрице полагается выпить отвар сразу, одним глотком – иначе осушить чашу до дна не удастся. Настой оказался невыносимо горек; с трудом проглотив его, Эйлан задумалась, а не яд ли это. Ведь Арданосу было бы очень удобно таким образом от нее избавиться! Но Кейлин уверяла, что сама заварит травы и никого к ним не подпустит. Эйлан оставалось только положиться на слово своей наставницы.

В голове у нее помутилось, к горлу подступила тошнота. Итак, возмездие все-таки ее настигло? Нет, сдаваться Эйлан отказывалась. Решительным усилием воли она овладела собою, глотнула воды, чтобы избавиться от привкуса во рту, и, закрыв глаза, стала ждать.

Очень скоро резкий приступ дурноты миновал. Эйлан снова зажмурилась: перед глазами у нее все плыло, мысли мешались. Она села, дожидаясь, чтобы равновесие восстановилось. Ей смутно помнилось, что именно так все и происходило с Лианнон. В ту пору юной жрице казалось, что всему виной старческая немощь. Но ведь Лианнон на самом-то деле было не настолько уж много лет! Неужели она, Эйлан, тоже одряхлеет до срока? Что ж, пока ей остается лишь надеяться на то, что ей суждено состариться!

В комнате возникло какое-то движение, девушки отошли назад. Перед Эйлан стоял Арданос. Она с трудом разлепила отяжелевшие веки – и подняла глаза на гостя. Архидруид смотрел на нее неотрывно, без тени улыбки.

– Вижу, Эйлан, тебя уже подготовили. Ты прекрасна, милая. Люди ни на миг не усомнятся, что к ним явилась сама Великая Богиня… – Ласковые слова в его устах звучали на диво непривычно.

«Не усомнятся? – словно в тумане, размышляла она. – А ты-то сам что думаешь, старик, если вообще веришь в Богиню? Согласно твоим законам, венку должно увять и засохнуть на моем челе!» Но это уже не имело никакого значения. Эйлан казалось, что она выше всех здешних разногласий, интриг и свар, она парит над ними и с каждым мгновением удаляется все дальше.

– Питье быстро на нее действует, – пробормотал Арданос и жестом велел девушкам отойти подальше. – Послушай, дитя мое… я знаю, что ты меня все еще слышишь… – И голос его зазвучал распевным обрядовым речитативом.

Эйлан знала, что он говорит что-то чрезвычайно важное, что-то, что ей непременно должно запомнить… но что именно? Время шло, Арданос куда-то исчез. Да что ей за дело до его слов? Ей чудилось, будто она парит над зеленой тьмой. Даже верхушки самых высоких деревьев остались где-то далеко внизу. Ее куда-то несли – кажется, на носилках, – затем опустили на землю и помогли встать. Она ощущала рядом присутствие Кейлин и еще чье-то, наверное, Латис. Поддерживая ее под руки с двух сторон, жрицы втянули Эйлан в торжественную процессию и повели к кругу факелов, опоясавшему священный холм.

Эйлан в достаточной мере осознавала происходящее, чтобы на миг отпрянуть при виде трехногого табурета. Есть какая-то причина, почему ей нельзя на него садиться: какой-то грех лежит на душе… Но прислужницы настойчиво влекли ее вперед, и Эйлан подумала, что, если не в силах припомнить своей вины, возможно, не так уж она и серьезна.

В жертву уже принесли священного быка – и люди вкусили его мяса. Жрецы разыграли ритуальное действо, в котором молодой бог отвоевывает урожай у старого. Теперь настала пора вопросить о знамениях для грядущей осени. На востоке вставала луна равноденствия – луна урожая, – золотая, как украшения Верховной жрицы.

«Призри на меня, Владычица, – с трудом подбирая слова, молилась про себя Эйлан. – Охрани и защити меня!»

Жрица-прислужница загодя вложила ей в руку маленький ритуальный кинжал – золотой, с изогнутым лезвием. Эйлан воздела клинок над головой – и одним быстрым движением вонзила его в палец. Она ощутила резкую боль; на подушечке пальца тускло блеснула густая кровь. Прислужницы подставили золотую чашу – три тяжелые алые капли упали в нее. Чаша была до краев полна водой из Священного источника, на поверхности плавали листья омелы. Не рука человека сажает это священное растение: омела растет между небом и землей и вбирает в себя саму суть молнии, ее породившей.

Чьи-то руки развернули Эйлан; она ощутила сзади под коленями твердый деревянный край табурета и села. На миг закружилась голова: жрецы подняли табурет и понесли ее к кургану. Жрицы-прислужницы отошли назад.

Друиды запели. Эйлан казалось, будто она падает или, наоборот, возносится ввысь – она улетала на крыльях песни куда-то за пределы обыденной действительности. И чего она так боялась? Здесь она парит в воздухе, не зная желаний, ни в чем не испытывая нужды, довольствуясь просто тем, что существует…

В глаза ей ударил слепящий свет факелов. Внизу, под холмом, собралась огромная толпа, но все лица расплывались, сливались в одно. Взгляды, устремленные на нее, ощущались как тяжкое, давящее бремя, силой возвращали ее в некое место, которое находилось в границах мира и все-таки не принадлежало ему.

– Дети Дон, для чего вы здесь? – Голос Арданоса звучал словно бы откуда-то издалека.

– Мы взыскуем благословения Богини, – откликнулся мужской голос.

– Так призовите Ее!

Ноздри Эйлан затрепетали: вокруг нее заклубился дым, напоенный тяжелым ароматом священных трав. Она непроизвольно вдохнула – и у нее перехватило горло; мир стремительно завращался, она едва не рухнула с табурета; словно со стороны она услышала свой собственный жалобный стон. Откуда-то снизу доносился тысячеустный гул: голоса взывали, взывали…

«Я – Эйлан… Эйлан…» Молодая женщина, пронзительно вскрикивая, крепко цеплялась за свое истинное «я», в то время как молящие голоса звучали все настойчивее, накатывали на нее со всех сторон: их неодолимый натиск она ощущала как физическую боль. И в то же время позади нее – а может быть, изнутри нее – напирала, требуя впустить, иная сила. Эйлан сопротивлялась, тело ее сотрясали судороги, сдавливая и сминая ее собственную сущность; жрицу захлестывал ужас – она задыхалась. «Помоги!» – взывал ее дух.

Эйлан тяжело завалилась вперед: прямо перед нею мерцала вода. Голос, идущий словно бы из глубин ее естества, промолвил:

«Дочь моя, я всегда здесь, рядом. Чтобы увидеть Меня, тебе достаточно поглядеть в Священный источник».

– Посмотри в воду, Госпожа, – раздался властный голос где-то совсем рядом. – Загляни в чашу – и узри то, что явится твоему взору!

На растревоженной поверхности воды постепенно проступал чей-то образ. Рябь улеглась, и Эйлан увидела: в чаше отражается не ее лицо; эти черты были ей незнакомы. Она в панике отшатнулась – и снова послышался голос:

«Дочь моя, теперь отдохни. Дух твой в Моих руках».

Вместе с этими словами Эйлан захлестнула уже знакомая волна любви. Молодая женщина вздохнула – и так же доверчиво, как она некогда вручила себя Гаю, погрузилась в теплые, утешительные объятия Владычицы.

Словно издалека, со стороны, Эйлан почувствовала, как тело ее распрямилось – и вот она уже встала во весь рост, откинула покрывало и воздела руки к луне.

– Се, Владычица Жизни явилась к нам! – возвысила голос Кейлин. – Приветствуйте же ее!

Многоголосый гул нарастал, как прилив: волна подхватила Эйлан и унесла в те далекие пределы, откуда она могла с изумлением, но без страха наблюдать, как говорит и движется покинутая ею телесная оболочка.

Ликующие крики постепенно стихли. Верховная жрица снова опустилась на сиденье: божественная сущность, заполнившая ее бренное тело, с бесконечным терпением ожидала ответа от рода человеческого.

– Люди пришли к тебе с вопросами, – промолвил архидруид, и, поскольку обратился он к ней на древнем наречии Мудрых, Великая Богиня ответствовала ему на том же языке.

Задав очередной вопрос, жрец оборачивался к народу и говорил что-то на языке, всем понятном. Эйлан слушала из запредельной дали; ей казалось странным, что толкования друида – если это, конечно, и впрямь был перевод, – имели так мало общего с речами Богини. Это неправильно, так быть не должно, думала Эйлан. Но может быть, ей просто плохо слышно; кроме того, в тех далеких сферах, где она обрела приют, все это казалось совершенно неважным.

Вопросы следовали один за другим, но по мере того, как шло время, Эйлан осознала, что постепенно утрачивает четкость восприятия. Ей показалось, что Арданос, нахмурившись, склонился к ней.

– Владычица, мы благодарим тебя за твои речи. Пора тебе покинуть телесную оболочку, посредством которой ты возвестила нам свою волю. Хвала тебе и прощай! – Архидруид выловил веточку омелы из золотой чаши и окропил жрицу водой.

На мгновение Эйлан словно ослепла; тело ее забилось в судорогах. Ее пронзила острая боль, и под переливчатый перезвон серебряных колокольцев она погрузилась во тьму.

Первое, что услышала Эйлан, постепенно приходя в сознание, – это пение жриц. Эйлан знала этот гимн; кажется, когда-то его пела и она, но прямо сейчас все ее тело ныло, голова кружилась, она не могла издать ни звука. Тугой венок уже не сдавливал ей голову; кто-то омывал ей лоб и руки. Ей подали напиться воды, чей-то голос зашептал ей на ухо ласковые слова. «Кейлин…» Эйлан почувствовала, как ее подняли и усадили на носилки.

– Хвала тебе! – выводили женские голоса.

– Бриллиант в ночи! – отвечали друиды.

– О краса небес… Матерь ясных звезд… Питомица Солнца… – Жрицы воздевали белые руки к серебряной луне.

– Властительница звезд… – выпевали они, и гулкие мужские голоса припевом вторили: – Бриллиант в ночи!

Придя в себя, Эйлан поняла, что лежит в своей собственной постели в Доме Верховной жрицы – казалось, со времен испытания прошла целая вечность. Свет факелов больше не слепил ей глаза, воздействие священного напитка наконец-то начало ослабевать,  в голове прояснилось. На ум ей неожиданно пришли строки древней баллады:

«И украшенья совлекли с нее, и бросили в огонь священные цветы…» Эйлан не помнила, откуда эти слова, но знала, что венки ее и впрямь сожгли в пламени и в воздухе разлился сладкий аромат. Перед ее внутренним взором постепенно воскресали события той ночи: пение жриц, серебряная луна.

Эйлан знала, что ей задавали вопросы, но оказалось, что она не помнит ни слова из своих ответов. Однако, чего бы уж она ни наговорила, народ вроде бы остался доволен.

«И Великая Богиня тоже, – подумала про себя молодая женщина. – Она все-таки не покарала меня смертью!» Во всяком случае, пока еще нет, хотя, возможно, наступит день, когда она, Эйлан, об этом пожалеет. Желудок ее был все еще расстроен; все тело ныло, как будто ее избивали палками, – а завтра ей наверняка станет еще хуже. Но болел живот, а не лоно. Она прошла испытание – и выжила.

– Доброй ночи, Владычица, – промолвила Эйлид от двери. – Отдыхай, набирайся сил.

«Владычица…» – повторила про себя Эйлан. Значит, это правда. Она стала Владычицей Вернеметона.

Несколько дней спустя Кейлин призвала Диэду в покои Верховной жрицы. Эйлан сидела у огня – бледная и измученная.

– Настало время тебе сдержать слово. Эйлан достаточно окрепла, чтобы пуститься в путь. Мы переправим ее в тайное убежище, и там она останется, пока не родит.

– Но это просто нелепо! Ты вправду думаешь, что никто не заметит подмены? – горько усмехнулась Диэда.

– С тех пор, как она стала Верховной жрицей, она почти не снимает покрывала: мало кто из женщин обители заметит разницу, а если и заметит, то, конечно же, решит, что это обряд на нее так повлиял.

«А вот Кинрик бы сразу понял, что это я», – с тоской подумала Диэда. Ах, если бы он примчался сюда и увез ее прочь! Но она вот уже больше года не получала от него вестей. И даже если бы он узнал правду – неужто он приехал бы к ней?

– Твой отец очень тебе признателен, – обронила Кейлин.

Диэда поморщилась. «Еще бы ему не быть мне признательным! Если бы я настояла на том, чтобы уехать из обители и выйти замуж за Кинрика, чем бы сейчас закончилась эта ваша комедия?»

– Диэда… – Эйлан впервые обратилась к ней сама. – Мы всегда с тобой были все равно что сестры. Ради нашего кровного родства – и еще потому, что ты тоже знаешь, что такое любовь, – пожалуйста, помоги мне!

– По крайней мере, у меня хватило ума не отдаться мужчине, который меня бросит! – язвительно отозвалась Диэда. – Кейлин поклялась отправить меня на Эриу. А ты, сестрица, – что ты мне пообещаешь в обмен на такую услугу?

– Если я останусь Верховной жрицей, я попытаюсь помочь вам с Кинриком. А если я обману твои ожидания – ты знаешь достаточно, чтобы меня уничтожить. Тебе довольно?

– Пожалуй. – Диэда улыбнулась странной улыбкой. Когда она пройдет обучение у друидов Эриу, от одного ее слова кожа ее недоброжелателей пойдет волдырями; она сумеет зачаровать своей песней птицу и зверя; она обретет способности, о которых эти благочестивые святоши и мечтать не смеют. Диэда внезапно осознала, что раздражают ее только ограничения, налагаемые на жриц. А вот от обладания властью она бы не отказалась.

– Хорошо же, я помогу тебе, – промолвила она и протянула руку к покрывалу.