Глава 16

Арданос не без внутреннего удовлетворения рассказал Мацеллию Северу о том, что натворил его сын, но, на что бы уж там старик ни рассчитывал, в префекте он встретил достойного противника. Мацеллий выслушал его со всей учтивостью, а затем невозмутимо сообщил, что Гай отбыл в Лондиний, где вскорости сочетается браком. А как только архидруид ушел, немедленно принялся воплощать желаемое в жизнь.

Мацеллий ни минуты не сомневался в том, что Арданос сказал ему правду. Удивлялся он только самому себе: как это он недооценил силу страсти собственного сына! Упрямство мальчик унаследовал от отца, а вот романтическую жилку – от матери. Мацеллий потер глаза. Моруад стала его женой, не побоявшись навлечь на себя недовольство всей своей родни. Никак не следовало забывать о том, что в жилах сына течет та же необузданная кельтская кровь!

Со строптивым рабом или норовистым скакуном Мацеллий церемониться не стал бы. А вот по всей строгости наказывать Гая у него рука не поднимается – наверное, потому, что глазами сына на него смотрит Моруад. Ну да женить его на добропорядочной римской девушке – парень и остепенится. Как только шаги друида стихли в конце выложенного плиткой коридора, Мацеллий кликнул секретаря.

Поймав хмурый, угрюмый взгляд префекта, молодой Валерий благоразумно удержался от привычных шуток. Он четко отсалютовал и отправился разыскивать Гая. Юноша обнаружился в библиотеке за чтением записок Цезаря о галльских войнах.

– Уже иду. – Гай отложил свиток. – Не знаешь, чего отцу нужно?

– Понятия не имею. Но, сдается мне, он рвет и мечет, – предостерег Валерий. – Сегодня утром у него побывал старый друид Арданос – и Мацеллий вышел из кабинета мрачнее тучи, господин.

– Даже так? И чего только старикану здесь понадобилось? – вслух задумался Гай. По спине его пробежал холодок. Сколько юноша себя помнил, Арданос появлялся в лагере всякий раз, как у местных приключались очередные неприятности. К префекту лагеря постоянно приходили с ходатайствами и просьбами, законными или не очень; какое-нибудь неразумное требование вполне могло вывести Мацеллия из себя. Не было ни малейших причин полагать, будто приказ явиться к отцу как-то связан с тем, что Арданос – дед Эйлан, но, шагая по коридору, Гай не мог избавиться от тревожного чувства.

Север-старший сжимал в руках ворох военных приказов.

– Ты немедленно едешь в Лондиний, – рявкнул он.

Гай недоуменно поднял глаза. Он открыл было рот, чтобы спросить, в чем дело, – и понял, что отец вне себя от ярости.

– Я велел тебе оставить эту девчонку в покое!

Гай начинал догадываться, из-за чего весь сыр-бор. Должно быть, Арданос сообщил префекту, что Гай встречался с Эйлан. Но не она же обо все рассказала! Неужели кто-то видел их вместе? Сам Гай охотно раструбил бы о своей любви по всему свету; это Эйлан настаивала на соблюдении тайны.

– При всем моем уважении, отец, я не думаю…

– Вот именно, не думаешь. В этом-то и беда, – прорычал Мацеллий. – Ты вообще сознаешь, что ничего хуже натворить не мог, даже если бы объехал всю Британию из конца в конец, ища неприятностей на свою голову – ну вот разве что изнасиловал бы Верховную жрицу на священном алтаре при свете дня или срубил бы их Священный Дуб! Ты что, хочешь, чтобы нас всех вырезали под корень?

Ответа Мацеллий дожидаться не стал.

– Здешние только и ждут, чтобы взбунтоваться, – им даже и повода особого не надо. Нет, молчи. – Он властно взмахнул рукой, пресекая попытку Гая заговорить. – Однажды я уже положился на твое слово и впредь такой глупости не совершу. Я и мысли не допускаю, что ты взял эту бриттку силой, но вот в то, что она от тебя беременна, мне верится легко. Не сомневаюсь, что она по-своему очень даже славная девушка и уж всяко не заслуживает того, что с ней случилось по твоей вине. Девственница, принесшая обет целомудрия, и внучка архидруида, подумать только!

Гай медленно закрыл рот. Эйлан беременна! Эйлан носит его ребенка! Он ясно, словно наяву, помнил, как сладки были ее губы, как податливо ее тело, и судорожно сглотнул. Отец продолжал что-то говорить, но юноша его почти не слышал.

– Я не скоро прощу тебя за то, что ты поставил меня в положение, когда мы не можем достойно загладить причиненное зло; учитывая обстоятельства, я даже не могу приказать тебе на ней жениться!

– Но я хочу… – начал было Гай.

Мацеллий покачал головой.

– Если об этой истории прознают, в южных землях вспыхнет восстание, как двадцать лет назад, – и старик это прекрасно понимает. Он уже выторговал у меня изрядные уступки в том, что касается налога людьми, и полагаю, этим дело не ограничится. Но по крайней мере, шантажировать меня тобою ему не удастся. Я сказал Арданосу, что ты в Лондинии, и туда-то, парень, ты сейчас же отправишься. Я дам тебе письмо к Лицинию, и, ежели повезет, то следующий раз мы увидимся не раньше, чем ты будешь благополучно женат.

Гай не верил ушам своим.

– Женат? Но это невозможно!

– Это мы еще посмотрим, – рявкнул отец. – Или ты знаешь другой способ исправить то, что натворил по собственной дурости? Арданос пообещал, что девушку и пальцем не тронут, с условием, что ты оставишь ее в покое; по мне, так женитьба – лучшее средство удержать тебя вдали от твоей зазнобы. Ты ведь помнишь, что мы с Лицинием обсуждали этот союз; никаких трудностей в том, что касается приданого и брачного договора, возникнуть не должно. Если после этой скандальной истории дочка Лициния согласится за тебя пойти, ты на ней женишься, и точка.

Гай покачал головой, пытаясь возразить, и отец ожег его негодующим взглядом.

– Женишься, я сказал, – тихо повторил Мацеллий. Слова его дышали таким гневом, что Гай не посмел запротестовать. – Мне стоило немалых трудов спасти тебя от последствий твоего безрассудства, и я не допущу, чтобы ты теперь сам себя погубил. Выедешь через полчаса. – Префект нацарапал свою подпись на папирусном свитке и поднял глаза на сына. – А если откажешься, я даже представить себе не могу, что они сделают с девушкой. Попытайся в кои-то веки подумать о ней, а не о себе.

Гай во все глаза глядел на отца, пытаясь вспомнить, какая кара по римским законам грозит весталке, нарушившей обет целомудрия; кажется, погребение заживо. Юноша внезапно осознал: любые его возражения, любые доводы будут восприняты как оправдания. Он не вправе подвергать опасности жизнь Эйлан. От страха за любимую слова застряли у юноши в горле.

Мацеллий свернул и запечатал свиток и вручил его сыну.

– Отдашь Лицинию, – наказал он и добавил: – С тобой поедет мой ординарец Капелл. Я послал сказать ему, чтоб укладывал твои вещи.

Не прошло и часа, как Гай уже ехал по дороге на Лондиний, а рядом возвышалась исполинская фигура старика Капелла. Все попытки юноши завязать разговор пресекались учтиво, но твердо. Когда же, вконец отчаявшись, Гай предложил ординарцу денег – ему позарез нужно было остановиться и каким-то образом послать весточку Эйлан – дюжий здоровяк только хмыкнул.

– Без обид, господин, но твой отец предупредил меня, что ты, с вероятностью, попытаешься проделать что-то в этом роде, и хорошо заплатил мне, чтоб я препроводил тебя прямиком в Лондиний, никуда не сворачивая. А я, видишь ли, служу твоему отцу и места лишиться не хочу. Так что успокойся, господин, и делай, как велел префект. Когда ты потом все обдумаешь хорошенько, то сам поймешь: оно только к лучшему, так?

Путь до Лондиния занял почти шесть дней. На третий день к Гаю постепенно вернулось его врожденное жизнелюбие, и он с возрастающим интересом поглядывал на разбросанные тут и там изящные виллы. Только теперь он начинал понимать, что Западная страна – это дикая глушь. А здешние возделанные, ухоженные, аккуратно застроенные земли – дело другое: вот какой должна быть империя! Гай любовался видами – но про себя не был уверен, что они ему так уж по душе.

Уже темнело, когда всадники миновали городские ворота и подъехали к особняку прокуратора, что высился между форумом, где находилось здание казначейства, и новым дворцом Агриколы, еще недостроенным, с его декоративными купальнями. Гая в детстве несколько раз возили в Лондиний, и, конечно же, он приезжал сюда по достижении совершеннолетия, когда облекся в мужскую тогу, но с тех пор, как Агрикола стал наместником, не бывал здесь ни разу.

В летних сумерках улицы мерцали мягким, приветным светом; прохладный ветерок с реки разгонял жаркую сырость дня. Во времена Боудикки Лондиний сгорел дотла, но теперь черные следы пожара почти не бросались в глаза. В планах застройки, утвержденных наместником, уже угадывались благородные пропорции и подлинный размах будущего города. Конечно, с Римом Лондиний никогда не сможет соперничать, но в сравнении с Девой это была прямо-таки метрополия.

У портика гостя встретил осанистый вольноотпущенник. Гай вручил ему письмо, и молодого римлянина пригласили войти и подождать во внутреннем дворе. Здесь было тепло, декоративные кусты и цветы в горшках струили сладкое благоухание. Звенели фонтанные струи; откуда-то из глубины жилых покоев доносился мелодичный девичий смех. Пришел старик садовник и принялся срезать цветы, видимо, чтобы поставить на стол; Гай попытался заговорить с ним на нескольких языках, но садовник то ли в самом деле не понимал ни слова, то ли притворялся. Юноша прошелся по двору, радуясь возможности размять ноги после целого дня, проведенного в седле. А затем присел на каменную скамью и задремал: сказалась усталость многодневного путешествия.

Внезапно в сны его вплелся девичий смех… Вздрогнув, Гай проснулся и с удивлением огляделся по сторонам. Рядом никого не было, кроме плотно сбитого мужчины средних лет, одетого в парадную тогу и опирающегося на костыль. Вспыхнув от смущения, Гай поспешно вскочил на ноги.

– Гай Мацеллий Север?

– Он самый, господин.

– Я мог бы и не спрашивать. – Пожилой римлянин улыбнулся. – Я Лициний; мы с твоим отцом в дружбе сколько себя помним. Его сын для меня – желанный гость. Отец в добром здравии?

– Был в добром здравии, когда я распрощался с ним несколько дней назад, господин.

– Славно. Славно. Что ж, юноша, я, конечно, надеялся, что он сумеет-таки выкроить время и навестит меня сам, но тебе я сердечно рад – добро пожаловать вместо него! Памятуя о нашей с ним договоренности, можешь себе вообразить, как давно мне хочется с тобой познакомиться.

Всю дорогу от Девы Гай твердил себе, что ни за что не согласится на такой скоропалительный брак, но разразиться гневным протестом он никак не мог – нельзя же так вот сразу, с порога, обидеть старого отцовского друга! Он подчинился отцу, только чтобы не подвергать опасности Эйлан, и понимал, что должен быть признателен Лицинию за его доброту.

– Да, господин, – промолвил юноша, пытаясь выиграть время. – Отец и впрямь что-то такое говорил…

– Да уж, надеюсь, – пробурчал Лициний. – Мы ж с ним задумали породниться еще когда ты только на свет появился. Клянусь Митрой, мальчик мой, если бы Мацеллий позабыл тебе сообщить, я б всерьез задумался, что у него там на плечах вместо головы. – Невзирая на грубоватый тон, в голосе хозяина звучали подлинная теплота и дружелюбие, от которых Гай давным-давно отвык, и юноша невольно смягчился. Приятно, когда тебе рады. Наместник принимает его как дорогого друга и будущего зятя – словно иначе и быть не может; в этом доме к нему отнеслись как к родному. Гай с болью в сердце осознал, что последний раз он ощущал себя частью большой семьи, когда гостил под кровом Бендейгида. Эйлан, Кинрик – что с ними будет? Доведется ли ему когда-либо узнать об их судьбе? Всю дорогу до Лондиния Гай изнывал от тревоги за них – не пора бы уже перестать?

– Что ж, сынок, – промолвил Лициний, – тебе, верно, не терпится познакомиться с невестой.

«Говори, не молчи», – приказал себе Гай. Но он так и не смог заставить себя погасить огонек в глазах старика и пробормотал что-то ни к чему не обязывающее. «Если я попытаюсь снова увидеться с Эйлан, ей не поздоровится», – строго напомнил себе юноша. Лучшее, что он может сделать для Эйлан, – это покорно пройти всю эту церемонию до конца. «Или я просто выдумываю оправдания, чтобы избежать открытого столкновения?» – спросил он себя.

Но Лициний уже поманил к себе одного из старших слуг – расторопного, хорошо одетого.

– Пошли за госпожой Юлией, – приказал он.

Гай понимал: самое время сказать, что он на брак по сговору не согласен и не желает иметь ничего общего с этим фиглярством, – но, не дожидаясь ответа, прокуратор тяжело оперся на костыль и поднялся на ноги.

– Она сейчас придет. Я вас, молодежь, оставлю – не буду вам мешать.

И не успел Гай подобрать нужных слов, чтобы задержать его, как Лициний уже захромал прочь.

Юлия Лициния вела хозяйство отца с тех пор, как три года назад умерла ее мать. Она была единственным ребенком в семье и с детства привыкла думать, что выйдет замуж за того, кого выберет для нее отец. Лициний рассказывал дочери, что сговорил ее с сыном Мацеллия; по крайней мере, это означало, что ее не отдадут за какого-нибудь незнакомого патриция в два раза ее старше, как случилось с несколькими ее подругами. Завидев приближающегося отца, девушка с нарочито беспечным видом сорвала спелый инжир с одного из деревьев в горшках, расставленных между колоннами атриума. Лициний просиял широкой улыбкой.

– Он уже здесь, родная, – Гай Мацеллий-младший, твой суженый. Ступай посмотри на него; в конце концов, это ж тебе за него замуж идти. Но ежели наш гость тебе не глянется, так я скажу, что на тебя не угодишь.

Юлия изумленно воззрилась на отца.

– Я не ждала его так скоро.

«И однако ж что смысла тянуть?» – подумала она про себя. Юлии не терпелось обзавестись собственным домом и семьей – чем-то таким, что принадлежало бы ей всецело и полностью; и, уж конечно, когда она родит молодому военному трибуну сына, он станет ценить ее превыше всего на свете. Вести хозяйство она уже привычна, но ей хотелось иметь детей, которые будут любить ее. Ее мать не сумела подарить Лицинию сына, но девушка была твердо намерена оправдать надежды своего мужа.

– Да и я не ждал, – добродушно откликнулся отец. – Я был бы только рад удержать мою девочку при себе чуть подольше. А теперь мне, верно, придется самому жениться на какой-нибудь почтенной вдове – надо же кому-то дом вести. Но наш юнец, как я понимаю, впутался в историю с какой-то девицей из местных, и Мацеллий считает, что женитьба заставит его образумиться. Так что…

«С девицей из местных?» Юлия изогнула брови. Разумеется, большинство отцов не стали бы так откровенничать с дочерью, но Лициний давно привык делиться с нею всем, что у него на уме и на сердце.

– Так что?..

– Так что юноша уже здесь, явился, не запылился, и пора вам, молодежи, наконец познакомиться друг с другом. Тебе, наверное, не терпится на него поглядеть?

– Мне любопытно, отрицать не стану. – Что же за мужа уготовила ей судьба? На одно сомнительное приключение можно посмотреть сквозь пальцы, но если он из тех, кто волочится за каждой встречной красоткой, пожалуй, такой муж ей не надобен.

– Ну, беги, дочка, – подбодрил ее отец. – И уж если ты ему не понравишься, я очень сильно удивлюсь!

Юлию захлестнула паника: на ней же старая туника, а волосы она толком и не уложила!

– В таком виде? – охнула она, сконфуженно пытаясь расправить складки так, чтобы спрятать пятно от ягодного сока.

– Он же приехал посмотреть на тебя, а не на твои наряды, – ласково пожурил ее отец. – Ты просто очаровательна. Он знает, что ты моя дочь, а все прочее значения не имеет. Беги посмотри на него и скажи, как он тебе. Не глупи, дитя.

Юлия понимала: возражать бесполезно. Лициний всегда был добр к дочери и частенько ей потакал, но уж если он что-то вбил себе в голову, сколько бы Юлия ни изводила отца просьбами и уговорами, он оставался тверд как кремень.

До слуха Гая снова донесся негромкий девичий смех, и ему почему-то вспомнилось, как Одиссей нежданно-негаданно повстречал на взморье царевну Навсикаю с прислужницами. Когда же из-за одного из цветущих деревьев выскользнула сама девушка и направилась к нему, он завороженно воззрился на нее во все глаза.

Девушка? Да она совсем еще ребенок, в первое мгновение подумал Гай; он и сам высоким ростом не отличался, но вошедшая незнакомка едва доставала ему до плеча. Изящная головка; густая волна темных кудрей нетуго перехвачена у основания шеи. Глаза тоже темные – бесстрашно смотрят прямо ему в лицо. Девушка, верно, только что рвала и ела ягоды: ее нарядная белая шерстяная туника и губы измазаны розовым соком. Отец говорил, ей пятнадцать, но на вид больше двенадцати не дашь.

– Ты ведь Юлия Лициния?

– Она самая. – Девушка смерила его взглядом. – Мой отец обещал меня в жены какому-то полукровке, наполовину римлянину, наполовину варвару; я пришла посмотреть на него. А ты кто такой?

– Боюсь, я тот самый полукровка и есть, наполовину римлянин, наполовину варвар, – суховато откликнулся Гай.

Девушка невозмутимо осматривала его с головы до пят: Гаю ощущал себя как подсудимый в преддверии приговора. И тут Юлия хихикнула.

– Что ж, с виду ты скорее римлянин, – смилостивилась она. – Я-то боялась увидеть дюжего соломенноволосого варвара, сыновья которого никогда не будут похожи на урожденных римлян. Наш наместник считает нужным обучать сыновей бриттских вождей римским искусствам и благородным манерам, и надо признать, что политика эта себя оправдала, – добавила Юлия рассудительно. – Но те из нас, в чьих жилах течет римская кровь, не должны забывать, кому принадлежит империя. Я отказываюсь рожать детей, лица которых будут выглядеть неуместно среди портретов моих предков.

«Римская кровь или все-таки тосканская?» – ехидно подумал про себя Гай, припоминая, что Лициний родом из этрусской деревни, так же, как и его собственный отец, и выдвинулся благодаря собственным заслугам, а вовсе не знатным предкам. Надо думать, именно общее происхождение так сблизило этих двоих. Гай подумал о Кинрике: в нем же тоже течет римская кровь, пусть Кинрик этому и не рад. Что ж, по крайней мере, он, Гай Мацеллий, выглядит вполне по-римски, и Мацеллий Север-старший приложил все усилия к тому, чтобы его сына признавали за истинного римлянина.

– Наверное, я должен быть благодарен судьбе за то, что так и быть, одобрен? – не без иронии обронил Гай.

– Да ладно тебе, – отмахнулась девушка. – Ты ведь наверняка не меньше меня хочешь, чтобы твои сыновья выглядели как настоящие римляне.

«А как же ребенок Эйлан?» – с болью в сердце подумал Гай. Будет ли он светловолосым, в мать, или унаследует черты отца? Юноша заставил себя улыбнуться в ответ на лукавую усмешку Юлии.

– О, я ни минуты не сомневаюсь, что все наши с тобой сыновья будут истинными сынами империи – и лицом, и доблестью!

Когда вернулся Лициний, молодые люди уже хохотали вовсю. Он вгляделся в порозовевшее личико Юлии, лишний раз убеждаясь, что все в порядке.

– Стало быть, дело слажено, – одобрительно промолвил он.

Будущий тесть крепко стиснул руку Гая. Юноша заморгал: у него было такое чувство, словно его переехала осадная машина. Но рядом стояла всего-навсего Юлия – невысокая, хрупкая, улыбчивая. Она казалась безобиднее ребенка.

«Как же, безобидная», – подумал про себя Гай. Ему хватило одной встречи, чтобы убедиться: этой девушке палец в рот не клади!

– Разумеется, такую свадьбу по-быстрому не сыграешь, – рассуждал прокуратор нарочито шутливым тоном. – Люди подумают, Юлия не иначе как оступилась, раз ее скоропалительно выдают замуж за чужака, неизвестно откуда взявшегося. Местное общество и мои родня должны сперва узнать тебя поближе и оценить по достоинству.

Собственно, эта женитьба ровно затем и задумана, иронически подумал про себя Гай; вот только оступился он, а вовсе не Юлия. Но юноша отлично понимал, что Юлия не захочет очертя голову вступать в брак с – как там выразился прокуратор? – чужаком, неизвестно откуда взявшимся. Ей подобает выходить замуж пристойно и благочинно, с соблюдением всех традиций и условностей, как принято в ее кругу. Сам Гай отсрочке только порадовался: вот она, возможность перевести дух и придумать, что делать дальше! Глядишь, познакомившись с ним поближе, девушка решит, что он ей вовсе не нравится, – тогда даже его собственный отец не станет винить Гая за то, что свадьба не состоялась.

Лициний похлопал по ладони свитком, полученным от Мацеллия.

– Вот этим приказом ты официально откомандирован под мое начало. Ты, наверное, считаешь, что молодому офицеру в финансовых вопросах разбираться незачем: но когда ты станешь командовать легионом, тебе придется куда проще, если ты будешь хоть что-то знать о системе, которая твоих солдат кормит и обувает! Не сомневаюсь, что после пограничной службы новая работа покажется тебе синекурой. Здесь, конечно, не Рим, но Лондиний стремительно разрастается, а местные красавицы тебе проходу не дадут – теперь, когда все молодые офицеры из штата наместника отбыли на север!

Прокуратор умолк и строго посмотрел на Гая.

– Само собою разумеется, пока ты здесь, ни о каких неподобающих вольностях и речи быть не может… Живя с Юлией под одним кровом, изволь относиться к ней как к сестре, меж тем как я постепенно дам людям знать, что ее сговорили за тебя еще в младенчестве. Но до свадьбы…

– Отец, неужто ты думаешь, что я способна опозорить тебя и себя? – запротестовала Юлия.

Лициний поднял глаза на дочь, и взгляд его смягчился.

– Надеюсь, что нет, девочка моя, – проворчал он. – Я всего лишь хотел донести эту мысль до нашего молодого гостя.

– Как можно, ни в коем случае! – пробормотал Гай. Ну да опасность невелика; ему не верилось, что Юлия способна потерять голову от любви. Вот Эйлан совсем не такова – она всегда думала прежде всего о благе Гая, а потом уже о своем собственном, и теперь за это расплачивается!

А вдруг с ней поступят так же, как с ним, с Гаем, – вдруг ее тоже попытаются поскорее выдать замуж за кого-нибудь «подходящего»? Гаю внезапно представилось, как девушку запугивают или даже избивают, принуждая к покорности; она несчастна, она плачет… В конце концов, она же благородного рода – по бриттским меркам, конечно! – и союз с ее семьей сулит немалые выгоды: точно так же, как брак с Юлией окажется политически выгодным для Мацеллия – и, наверное, для него самого тоже.

«Нет, я уверен, если ее только попробуют принудить к браку, Эйлан откажется наотрез, – решил про себя Гай. – Она – натура более сильная, более цельная, чем я». При том, что сближение их было исполнено исступленного восторга, были моменты, когда Эйлан внушала ему почти страх. Или, может, его пугала сила своего ответного чувства?..

Юлия улыбнулась застенчиво и робко. Гай решил про себя, что комедия эта предназначена для отца: за последний час юноша убедился, что робости в ней не больше, чем в боевых слонах Ганнибала. Лициний, видимо, по-прежнему видит в ней кроткую, застенчивую девочку: ну да отцы всегда последними узнают, каковы на самом деле их дети.

Гай снова подумал об Эйлан: Бендейгид, ее отец, доверял гостю, и посмотрите, чем все закончилось! Никак нельзя винить отца Юлии за излишнюю осторожность.

Как оказалось, в обязанности офицера, приписанного к штату прокуратора, входило много всяческих задач, с которыми, вероятно, легко справился бы Валерий, а вот Гая, наставник которого был отправлен на пенсию несколько лет назад, эта умственная работа изматывала не меньше, чем физические нагрузки в первые недели его службы в армии. По счастью, Гая частенько отрывали от кабинетной рутины и отряжали сопровождать приезжих высокопоставленных сановников.

Гай был непривычен к городам, но в Лондинии освоился довольно быстро. Наместник Гней Юлий Агрикола разработал и утвердил для провинции план строительства – и претворять его в жизнь начали с Лондиния. Бритты, народ пастухов и земледельцев, жили небольшими поселениями; но центром жизни римского общества был город с его лавками и термами, игрищами и театрами. Мост соединял Лондиний с южным трактом и другими дорогами, уводящими на север и на запад. По этим артериям в город текли товары из самых дальних уголков провинции; у верфей вставали на якорь корабли, привозившие грузы со всей империи.

Водя гостей по городу, Гай получил возможность хорошо изучить Лондиний – и при этом знакомился и общался с людьми весьма влиятельными. Когда юноша набрался смелости задать вопрос Лицинию, тот подтвердил, что именно так оно и задумано.

– Видишь ли, если брак этот окажется удачным… – промолвил Лициний и умолк, не докончив фразы. – Ты же знаешь, сыновей у меня нет, Юлия – мое единственное дитя, и если все пойдет как надо, ей позволят мне наследовать. Но, разумеется, женщина, какой бы способной она ни была, может только передать все, чем владеет, своему супругу. Вот почему мне так приятно выдать ее за сына моего старейшего друга – глядишь, в один прекрасный день ты займешь место в сенате!

Только теперь молодой офицер вполне оценил замысел Мацеллия. Став мужем Юлии, Гай в будущем сможет по закону занять положение, на которое его отец утратил права из-за своего неблагоразумного брака. Юноша не был бы сыном Мацеллия, если бы остался равнодушен к открывающимся перед ним возможностям – в конце концов, это так по-человечески! Пожив немного в Лондинии, Гай уже смотрел на жизнь другими глазами: он начал понимать, чего лишился бы, если бы сбежал вместе с Эйлан. Но честно ли он поступил с нею? Оставалось только надеяться, что Эйлан понимает – если бы не опасность, нависшая над нею самой, и если бы не воля отца, он ни за что на свете не покинул бы любимую.

Гай и думать не думал, что Юлия осведомлена о его неприятностях, пока девушка сама не завела об этом разговор.

– Отец говорил мне, – промолвила она как-то раз после вечерней трапезы, когда они с Гаем вдвоем сидели на террасе и любовались, как запоздалый летний закат золотит купол базилики, – будто тебя сюда услали потому, что ты впутался в какие-то там отношения с местной девушкой, дочкой изгоя, объявленного вне закона. Расскажи мне о ней. Сколько ей лет?

Гай покраснел до ушей и закашлялся, скрывая смущение. Ему и в голову не могло прийти, что Лициний обо всем расскажет дочери. Ну да, может, оно и к лучшему: между ними с Юлией не должно быть места недомолвкам.

– Несколькими годами старше тебя. – На самом деле Юлии сейчас, наверное, ровно столько же, сколько было Эйлан, когда он впервые ее увидел. При том, что девушки были такими разными, Юлия казалась воплощением целомудренной чистоты – не эти ли чистота и непорочность так пленяли его в Эйлан?

Прокуратор не давал молодому офицеру сидеть сложа руки, а в местном обществе он пользовался немалым успехом. У юноши-полукровки просто голова шла кругом. Когда-то он сказал отцу, будто не честолюбив, но ведь тогда он еще не понимал, сколько выгод сулят нужные связи и богатство.

Юлия сочувственно улыбнулась ему.

– Тебе очень хотелось на ней жениться?

– Мне казалось, что да. Я был влюблен. Я же тогда еще не познакомился с тобой, – быстро добавил Гай, гадая про себя, понимает ли Юлия, что такое любовь.

Девушка посмотрела на него долгим пристальным взглядом.

– Мне кажется, тебе следует еще раз с нею повидаться до того, как мы поженимся, – промолвила она, – просто чтобы убедиться, что ты не станешь тосковать по ней, когда возьмешь в жены меня.

– Я твердо намерен стать тебе хорошим мужем… – начал было Гай, но Юлия либо не поняла, либо притворилась, что не понимает. В ее темных глазах Гаю ничего не удавалось прочесть. А вот у Эйлан глаза ясные и прозрачные, как лесное озеро.

– Видишь ли, – заявила дочь Лициния без обиняков, – мне не нужен муж, который мечтает о другой. Я считаю, тебе в самом деле следует с нею увидеться и решить, как жить дальше. Тогда, когда ты вернешься, я буду знать, что ты действительно хочешь жениться именно на мне.

Рассуждает Юлия в точности как ее отец, когда обговаривает условия очередного контракта, мрачно думал Гай; ее послушать, так брак это своего рода карьера. Но ведь, учитывая, что воспитывалась Юлия в столице, видимо, именно так она на замужество и смотрит – как на способ возвыситься! А какая еще карьера возможна для римлянки? Что она может знать о пламени, которое толчками разливается в крови, когда грохочут барабаны Белтайна, или о тоске, что терзает сердце, словно музыка пастушьих свирелей с холмов?

Как бы то ни было, Мацеллий принял все меры к тому, чтобы Гай никогда больше не смог увидеться с Эйлан. Наверняка даже Юлия пришла бы в ужас, узнав, что его возлюбленная по местным меркам то же самое, что девственная весталка. А Юлия уже вовсю строила планы, и у Гая снова возникло ощущение, будто он стоит на пути атакующей конницы.

– Отец собирается послать тебя на север с депешами для Агриколы…

Гай изогнул бровь: он слышал об этом впервые, но не слишком-то удивился. Юлию обожали все чиновники табулария, а они первыми узнают о любых изменениях в приказах. «А последним, как всегда, узнает тот, кого эти приказы касаются более всех прочих», – недовольно подумал юноша.

– По дороге ты сможешь выкроить время и повидаться с этой девицей. А когда вернешься, ты должен быть точно, совершенно точно уверен, что хочешь жениться на мне и ни на ком другом.

Гай с трудом удержался от улыбки: не так уж много она знает, как хочет показать, если вообразила, будто на государственной службе остается время для посторонних разъездов. Ну да он что-нибудь придумает: Гай представил себе, что снова увидит Эйлан, и сердце у него учащенно забилось.

Хвала Венере, Юлия не догадывалась, что за мысли бродят в голове у Гая, – хотя порою ему и казалось, что невеста его обладает способностями Сивиллы. Впрочем, может статься, все женщины немного ясновидящие. А Юлия уже защебетала о своем брачном покрывале: его сошьют из какой-то немыслимо прекрасной ткани, которую караван привезет в Лондиний через полмира.

Пожалуй, вернуться в действующую армию будет немалым облегчением, даже если для этого придется отправиться в каледонскую глухомань, мрачно подумал Гай.