Глава 15

После сближения с мужчиной Эйлан не утратила своей магической силы, несмотря на все домыслы, которыми шепотом обменивались послушницы в Доме дев. Во всяком случае, ограждающее заклинание сработало: молодая женщина пробормотала нужные слова, проскользнув в калитку со стороны кухни, и прошла по тропинке к Чертогу жриц; по пути ей встретилось несколько женщин, но никто ее вроде бы не заметил.

Оказавшись в своей собственной комнатке, она сбросила платье, вымылась и спрятала запачканную нижнюю рубашку до тех пор, пока у нее не найдется время замочить ее и отстирать от девственной крови. А потом надела ночную сорочку и развела огонь в очаге, осознав, что совсем закоченела и умирает от голода. Время вечерней трапезы давно миновало. Нужно было пойти на кухню и раздобыть себе поесть; но девушке требовалось время, чтобы осмыслить все то, что произошло между нею и Гаем. Или, может статься, думала она, непривычно посмеиваясь над собою, ей просто хочется закрыть глаза и заново пережить минуты любви.

Она знала – не могла не знать! – что Гай будет пылок и нетерпелив, – но не ждала, что он окажется так нежен: он весь дрожал, как туго натянутый лук, сдерживаясь изо всех сил – чтобы его слишком стремительный натиск не причинил ей боль. Но и ее тело, тело девственницы, трепетало от неменьшего наслаждения. В последние мгновения, когда упоение восторга сделалось почти непереносимым для смертного, Эйлан снова показалось, что Великая Богиня подчинила ее себе – и принимает дар бога.

Эйлан вздохнула, чувствуя, как непривычно ноют ноги и руки, отяжелев от сладостной истомы. «Поразит ли меня Богиня смертью за то, что я нарушила клятву, или в наказание мне суждено отныне рыдать по ночам, вспоминая о том, что никогда больше не повторится? И все-таки это лучше, чем вообще не узнать наслаждения!» Ей было жаль Кейлин, в душе которой оставил незаживающую рану пережитый в детстве ужас от того, что люди зовут любовью.

Дни шли за днями, к Эйлан понемногу возвращалось душевное спокойствие. Она прислуживала Лианнон во время обряда полнолуния – и молния не поразила ослушницу. Принесшие обеты жрицы продолжали обучение – овладевали новым знанием и новыми умениями, доступными только посвященным. По мере того как удлинялись дни, Эйлан с Диэдой встречались со своими старшими наставницами в каком-нибудь из садов или в священной роще, когда позволяла погода.

На одной из полян росло тринадцать священных дубов, двенадцать – по кругу, а самый древний – в центре, затеняя каменный алтарь. Эйлан поднимала взгляд – и ей казалось, что даже в дремотном полуденном тепле эти деревья по-прежнему хранят в себе нечто от той магии, которой облекла их луна несколько ночей назад. Голос Кейлин невнятно журчал где-то вдалеке: Эйлан как завороженная глядела вверх. Свет, мерцающий в кронах, – это ведь не просто солнечные лучи! После Белтайна все чувства юной жрицы словно бы обострились.

Голос наставницы властно ворвался в ее мысли.

– В стародавние времена существовала сестринская община, состоящая из девяти верховных жриц, по одной на каждую область здешней земли. Эти жрицы состояли советницами при королевах каждого племени, наставляя их и поддерживая.

Эйлан сидела, прислонившись к крепкому стволу дуба, вбирая в себя его надежную силу и пытаясь не задремать.

– Значит, сами они королевами не были? – уточнила Диэда.

– Они держались в тени, хотя зачастую происходили из королевского рода. Но они даровали благословение королю: когда новый король приходил к власти, жрица становилась посредницей между ним и Великой Богиней – через жрицу Владычица принимала его служение и наделяла его могуществом и силой, которую он в свой черед передавал своей королеве.

– И девственницами они не были, – язвительно вставила Миэллин. Эйлан разом стряхнула с себя дремоту, вспомнив слова мерлина. Значит, она стала Великой Богиней для Гая? Какая же судьба предначертана ему?

– Жрицы возлежали с мужчинами, когда этого требовало служение Владычице, – бесстрастно отвечала Кейлин. – Но замуж они не выходили; они рожали детей только тогда, когда это было единственным способом сохранить и продолжить королевский род. Жрицы оставались свободны.

– В Лесной обители мы не выходим замуж, но я бы не сказала, что мы так уж свободны, – нахмурясь, заметила Диэда. – Даже при том, что жрица-Прорицательница сама избирает себе преемницу, выбор ее непременно должен быть одобрен Советом Друидов.

– А почему все изменилось? – нетерпеливо спросила Эйлан, живо заинтересованная в ответе. – Из-за того, что произошло на острове Мона?

– Друиды говорят, что теперь мы живем в затворничестве ради нашей же собственной безопасности, – отвечала Кейлин тем же выверенно бесстрастным тоном. – Они утверждают, что римляне будут уважать нас только до тех пор, пока мы блюдем непорочность как весталки.

Эйлан глядела на нее во все глаза.

«Выходит, сблизившись с Гаем, я преступила не Закон Владычицы, но всего-навсего правила, придуманные друидами!»

– И что, нам теперь придется всегда так жить? – невесело спросила Миэллин. – Неужто нет на земле места, где мы могли бы говорить правду и служить Великой Богине без вмешательства мужчин?

Кейлин прикрыла глаза. На миг Эйлан показалось, что даже деревья застыли недвижно в ожидании ответа.

– Только в месте вне времени… – прошептала Кейлин. – В месте, загражденном от мира волшебным туманом. – На краткий миг Эйлан словно бы увидела то, что открылось взору старшей жрицы, – текучую туманную завесу над серебряной гладью вод и белых лебедей, с песней взмывающих ввысь.

Кейлин вздрогнула, открыла глаза, растерянно огляделась. Из-за деревьев донесся звук гонга, созывающий к вечерней трапезе.

Тревоги Эйлан до поры улеглись, но дни удлинялись, близилось летнее солнцестояние, и молодая жрица начала догадываться, почему Богиня не покарала ее сразу. В первый раз, когда ей настала пора уединиться для обрядов очищения согласно обычаям Лесной обители, а кровь так и не появилась, молодая жрица не особо встревожилась: у нее нередко случались задержки. Но когда настал и минул второй месяц, Эйлан поняла, что благодатная магия Белтайна, магия плодородия, сделала свое дело.

Первая, непроизвольная радость тут же сменилась ужасом. Что скажет Бендейгид? Что он предпримет? Юная жрица зарыдала, сокрушаясь, что время не повернуть вспять – если бы только можно было снова вернуться в детство и утешиться в объятиях матери! Затем, по мере того как шли дни, Эйлан испугалась – а вдруг это не беременность, а какой-то страшный недуг, постигший ее в наказание за святотатство?

Всю свою жизнь Эйлан отличалась отменным здоровьем, а теперь ее мутило от любой еды и питья, ее била крупная дрожь, аппетит пропал. Скорее бы уж пора урожая, с тоской думала девушка: может быть, от свежих овощей и плодов ее не затошнит? Единственное, что принимала ее душа, – это глоток-другой жиденькой, кислой пахты. Но ведь ее сестра Майри, нося под сердцем дитя, никогда так не мучилась! Выходит, это все-таки не беременность? В самый длинный день года жрицы сошлись к священному источнику, дабы испить из него и увидеть будущее, но даже от воды Эйлан тут же бросило в холодный пот.

Молодая жрица то и дело ловила на себе внимательный взгляд Кейлин, но той тоже нездоровилось. Эйлан была с ней очень близка – вероятно, ближе всех прочих, – но знать не знала, что за недуг снедает ее наставницу. На все расспросы Кейлин отвечала, что у нее нарушился лунный цикл. И Эйлан испугалась еще больше. Ведь Кейлин-то точно не беременна! Иногда Эйлан задумывалась, не ее ли грех пал проклятием на всю Лесную обитель, не передалась ли ее болезнь Кейлин и не погубит ли со временем всех прочих. Спрашивать Эйлан не смела.

Кейлин сорвала несколько листиков тимьяна с грядки, что Латис устроила во внутреннем дворике, растерла их между пальцами и глубоко вдохнула: в сыром утреннем воздухе разлился сладковатый аромат. Тимьян хорош от головной боли; может, и у нее в мыслях прояснится. Сегодня, по крайней мере, прекратились болезненные маточные кровотечения, которые то и дело беспокоили ее все лето; возможно, это соприкосновение с землей поможет ослабить и неотступное чувство тревоги.

Из уборной по ту сторону стены доносились узнаваемые звуки: кого-то рвало. Кейлин подождала, гадая, кому это не спится в такую рань. Вскоре под арку крадучись проскользнула фигура в белой сорочке. Впервые за много недель в Кейлин пробудилось внутреннее чутье: она безошибочно угадала, кто перед ней, и внезапно со всей отчетливостью поняла, что с молодой жрицей не так.

– Эйлан, поди сюда! – Эйлан была слишком хорошо вышколена, чтобы ослушаться властного приказа старшей жрицы. С трудом передвигая ноги, она побрела обратно. От глаз женщины не укрылось, как осунулось лицо Эйлан и как округлилась грудь. «Я, похоже, разучилась замечать что-либо, кроме собственных горестей», – выбранила себя Кейлин.

– И давно это с тобой? С Белтайна? – спросила она. Эйлан смотрела на нее во все глаза. Лицо ее исказилось от внутренней боли. – Бедное дитя мое! – Кейлин раскрыла объятия, Эйлан порывисто прижалась к ней и зарыдала.

– Ох, Кейлин, Кейлин! Я думала, что больна… Думала, умираю!

Кейлин погладила ее по волосам.

– А месячные у тебя за это время были? – Эйлан помотала головой. – Значит, ты носишь в себе жизнь, а не смерть, – промолвила старшая жрица и почувствовала, как хрупкая фигурка предательски расслабилась под ее ладонями.

Глаза Кейлин в своей черед наполнились слезами. Да, конечно, это просто ужасно, и однако ж она поневоле чувствовала отчаянную зависть, памятуя о том, что собственное тело отказывается ей служить, а она сама не знает, это заканчивается пора плодовитости, которой она так и не воспользовалась, или угасает сама жизнь.

– Кто же с тобой такое содеял, родная моя? – зашептала она, уткнувшись в мягкие волосы молодой жрицы. – То-то ты так притихла в последнее время. Почему же ты мне-то ничего не сказала? Или думала, я не пойму?..

Эйлан подняла покрасневшие от слез глаза. И Кейлин вспомнила, что эта девушка не умеет лгать.

– Это не было насилием…

Кейлин вздохнула.

– Значит, это тот мальчишка-римлянин. – Это не было вопросом, и Эйлан молча кивнула. Кейлин снова вздохнула – и долго глядела куда-то вдаль. – Бедное дитя, – наконец проговорила она. – Если бы я узнала сразу, можно было бы что-нибудь придумать, но ты уже на третьем месяце. Нам придется все рассказать Лианнон.

– Что она со мной сделает? – дрожащим голосом спросила Эйлан.

– Не знаю, – отозвалась ирландка. – Ничего ужасного, полагаю. – Древний закон требовал предать смерти жрицу, преступившую обеты, но не станут же применять его к Эйлан! – Скорее всего, тебя просто отошлют прочь – думаю, ты была к этому готова. Пожалуй, это самое худшее, что тебе грозит, – добавила Кейлин.

«А если они вздумают наказать ее более сурово, им придется иметь дело со мной!» – яростно подумала про себя старшая жрица, чувствуя прилив былой решимости.

– Бесстыдница, грязная тварь! – бушевала Лианнон. На щеках Верховной жрицы проступили красные пятна. Эйлан отпрянула. – Кто это был?

Эйлан помотала головой. Глаза ее пылали.

– Ты сама того хотела – ты не кричала и не звала на помощь? Предательница! Ты решила нас всех опозорить или ты просто головой не подумала? Точно похотливая самка в течке, после всех наших забот о тебе… – Лианнон хватала ртом воздух, задыхаясь от гнева.

Кейлин подозревала, что Верховная жрица рассердится, узнав правду, но она и предположить не могла, что разразится такой скандал. Здоровье Лианнон с каждым днем ухудшалось, она сделалась сварливой и вспыльчивой, и Кейлин уже поняла, что сегодня – неподходящий день для признаний. Но отступать было поздно. Внезапно Лианнон отвесила ослушнице звонкую пощечину.

– Ты, небось, думаешь, это священная страсть? Да ты просто потаскуха!

– Лианнон… – Кейлин обняла пожилую женщину за плечи и почувствовала, как та понемногу расслабилась. – Тебе вредно волноваться. Успокойся, матушка; я сделаю тебе травяной отвар. – Кейлин провела ладонью по ее лбу, и Лианнон обмякла в ее объятиях. Свободной рукой Кейлин налила питье из бутыли в кружку и поднесла ее к губам Лианнон. По комнате поплыл мятный аромат. Верховная жрица сделала глоток-другой и судорожно, со всхлипом, выдохнула.

Эйлан по-прежнему стояла перед нею – оцепенело, не проронив ни слезинки. Для того, чтобы прийти сюда, ей потребовалось все ее мужество. Дальнейшее – в воле богов; в тот момент молодая женщина о будущем просто не задумывалась – так устрашила ее ярость Верховной жрицы. Но вот Лианнон пришла в себя, и гнев ее, по-видимому, схлынул.

– Сядь! – брюзгливо потребовала она. – Сколько можно смотреть на тебя снизу вверх – у меня уже шею свело!

Кейлин жестом указала на трехногую табуретку, и разобиженная Эйлан молча повиновалась. Глаза ее по-прежнему горели неукротимым огнем.

– Ну, ладно, – проговорила Лианнон. Голос ее звучал почти спокойно. – Так что же нам делать? Прости, что я ударила тебя, но это рушит все замыслы… – Нахмурившись, она умолкла на полуслове. – Словом, надо что-то придумать. Наверное, нам следует сообщить Арданосу…

– Хоть убей, в толк не могу взять, при чем тут Арданос, – отрезала Кейлин. «Уж не его ли замыслы оказались расстроены из-за бесчестья Эйлан? – додумала она про себя. – Эйлан далеко не первая, в кого заронили искру костры Белтайна, и уж наверняка не последняя. Конечно, будь Эйлан дочерью простого смертного, это много упростило бы дело. Но Арданосу с Бендейгидом придется как-нибудь это пережить! Кому, как не нам, выносить приговор жрице Вернеметона?» – Ты хочешь сказать, что мы не в состоянии принять правильное решение?

– Я этого не говорила, – раздраженно бросила Лианнон. – Но Арданосу сказать надо.

– Зачем? Какой такой закон этого требует? Разве что закон римлян, согласно которому женщины – всего-навсего имущество своих мужчин! – Кейлин разозлилась не на шутку. – Ты в самом деле настолько чтишь его мудрость?

Лианнон провела рукою по глазам.

– Какой же у тебя резкий голос, Кейлин! У меня того гляди голова разболится. Тебе давно пора бы знать, что это не вопрос мудрости, а вопрос власти. По условиям договора о неприкосновенности святилища за все, что происходит в Лесной обители, отвечает Арданос.

– Очень жаль, – горько бросила Кейлин. – И кто же назначил его богом?

Лианнон потерла левую руку, словно пытаясь унять боль.

– В любом случае он – один из немногих уцелевших родственников Эйлан и имеет право знать, – устало промолвила она.

Кейлин поневоле ей посочувствовала. Конечно же, Лианнон только рада переложить проблему на чужие плечи. Наверное, это и неудивительно, памятуя о ее слабом здоровье.

Эйлан по-прежнему молчала, словно признание исчерпало все ее силы. Взгляд ее был обращен внутрь себя, как если бы все то, о чем говорили женщины, не имело к ней ни малейшего отношения – или ей было уже все равно.

«Да скажи хоть что-нибудь, дитя! – Кейлин пепелила ее негодующим взглядом. – Это ведь твоя судьба решается!»  Ирландка знала, что с ней самой Арданос ничего не сделает; некогда он уже пытался, но Лианнон любила свою воспитанницу, и в конце концов Верховная жрица и архидруид пришли к негласному соглашению, тщательно притворяясь, что никакой Кейлин не существует. Она, в свой черед, старалась не привлекать лишний раз внимания Арданоса и не противоречить ему; но ради Эйлан она все-таки попытается осадить властолюбивого старика!

– Хорошо же, пошли за Арданосом, – вслух произнесла Кейлин. – Но подумай дважды, прежде чем отдавать Эйлан в его руки.

– Ну? – Арданос хмуро глядел на трех женщин, ожидающих его в покоях Верховной жрицы. – Что такого важного стряслось, раз вы за мною послали? – Лианнон казалась необычайно изможденной и хрупкой; Кейлин возвышалась за ее спиной как грозная тень. «Лианнон нездоровится? – подумал старик и внезапно похолодел от тревоги, заметив сидящую у окна Эйлан. Неужто за ним послали, потому что Верховная жрица при смерти? По ее виду не скажешь, и быть того не может, что Эйлан уже обо всем поведали…»

– Я за тобой не посылала, так и знай, – звонко проговорила Кейлин. – Я до последнего вздоха буду отрицать, что ты имеешь какую бы то ни было власть над жрицами.

– Женщина! – прогремел Арданос. – Как…?

– И не смей говорить мне «женщина!» таким тоном, как будто женщины не имеют с тобою ничего общего и как будто не женщина произвела тебя на свет! – яростно парировала Кейлин. – Мужчины, которые не страшатся Великой Богини, – кто они такие, чтобы говорить от Ее имени?

Поморщившись, Арданос снова обернулся к Лианнон.

– Ну давай уже, рассказывай, что тут у вас стряслось, – не слишком-то вежливо буркнул он. – От Кейлин я, видать, объяснений не дождусь.

Не лучшее сейчас время, чтобы уезжать из Девы, раздраженно думал про себя старик. Пока наместник в отъезде и сражается в Каледонии, кое-кто из местных чиновников начинает злоупотреблять властью. Нужно поскорее вернуться в город: там его осведомители сообщают ему обо всем, что происходит, и при необходимости он может воспользоваться своими связями среди римлян, чтобы предотвратить неприятности.

Лианнон издала странный сдавленный звук, закашлялась и попыталась снова:

– Эйлан беременна от сына префекта, и мы не знаем, что делать.

Арданос потрясенно воззрился на Верховную жрицу, затем перевел взгляд на Эйлан.

– Это правда?

– Я всегда говорю правду, – тихо произнесла Эйлан.

– Да уж, – буркнул Арданос, лихорадочно обдумывая услышанное. – Надо отдать тебе должное: ты, девочка, лгать не приучена.

По лицу Эйлан было понятно: она предпочла бы вообще ничего ему не говорить. Кейлин шагнула к ней и покровительственно взяла ее за руку. Арданос понемногу закипал от гнева. «Эти бестолковые курицы вообще представляют, что натворили? Само существование Лесной обители зависит от поддержания мифа о непорочной чистоте жриц! Как им вдолбить это в голову?»

– Зачем спрашивать меня? – прогремел звучный, исполненный магической мощи голос – недаром Арданос считался одним из лучших бардов! – Вы не хуже моего знаете, какое наказание ждет ослушницу. Посвященной жрице дозволено возлечь лишь со Священным королем; та, что нарушила обет целомудрия, обречена на смерть.

Смерть. Воцарилось безмолвие – в комнате, где и без того было тихо, словно бы угасли все звуки. Но вот с губ Лианнон сорвался не то вздох, не то всхлип. Кейлин, молнией метнувшись к Верховной жрице, подхватила ее и поддержала.

– Жестокий, бессердечный старик! – вскричала она. – И подумать только, она сама настояла на том, чтобы все тебе рассказать! – Кейлин прижала к себе пожилую жрицу, нащупала на шее пульс. – Великая Богиня! Сердце у нее скачет как перепуганная лошадь! Но тебе не удалось ее убить – пока еще нет! – Лианнон со стоном пошевелилась – и Кейлин выпрямилась во весь рост. – Ты же знаешь, у нее слабое сердце. Попробуешь еще раз?

Арданос склонился над Верховной жрицей.

– Это только обморок; она скоро придет в себя, – тихо проговорил друид: он и сам не на шутку испугался. – Я не думал, что мои слова окажутся для нее таким потрясением.

Он помог Кейлин поднять пожилую жрицу, удивляясь про себя, какая она невесомая, почти бесплотная под тяжелыми складками одежд; уложил ее на постель и подсунул под голову несколько подушек, чтобы больной было легче дышать. Кейлин добавила в чашу с водой несколько капель какого-то настоя и поднесла питье к губам Верховной жрицы. Мышцы ее шеи зримо напряглись, Лианнон с трудом сделала глоток. Спустя несколько мгновений веки ее затрепетали, ресницы распахнулись.

«А глаза у нее все так же красивы – даже сейчас, когда затуманены болью, – удивленно подумал про себя Арданос. Он будет горевать о Лианнон, когда ее не станет… но это осознание не должно помешать ему исполнить свой долг.

– Только не смерть, – прошептала Верховная жрица. – Неужто нет другого выхода?

Арданос покосился на Эйлан: она сидела на скамье, сжавшись в комочек, прикусив костяшки пальцев и неотрывно глядя на Лианнон.

– Если бы речь шла о моей родной дочери, Диэде, я сказал бы ровно то же самое. Я сперва подумал было, что это она…

– Мы сейчас не про Диэду… – Голос Верховной жрицы окреп. – Нельзя допустить, чтобы Эйлан погибла!

– Конечно, нет, – успокаивающе заверила Кейлин. – Арданос не хуже нас с тобой знает, что такое наказание никогда и ни к кому не применялось. В конце концов, Эйлан не первая, с кем приключилась подобная беда.

– Ну и что же вы предлагаете? – осторожно спросил друид. Он со злорадным удовольствием отметил про себя, как притихла Кейлин. Может, хоть теперь наконец угомонится.

– Миэллин забеременела от Летнего короля; и, в любом случае, у нее случился выкидыш, так что все благополучно разрешилось само собою. Но пять-шесть лет назад то же самое произошло с одной из молодых жриц, и ее без лишнего шума спровадили прочь.

– Это верно, – признал Арданос. – Но та жрица не была дочерью влиятельного друида…

– И внучкой тоже не была, – огрызнулась Кейлин. – Вот мы и дошли до сути: ты просто боишься, что вся эта история отразится на тебе!

– Кейлин, довольно, – одернула ее Лианнон. – Как ты можешь препираться с Арданосом, когда эта бедная девочка, – она оглянулась на Эйлан, – слушает вас, знать не зная, что ее ждет – жизнь или смерть.

Арданос поглядел на внучку: по ее лицу ничего не удавалось прочесть. Она упрямится – или ей в самом деле все безразлично? Старик досадливо покачал головой. Нельзя допустить, чтобы все их труды пошли прахом из-за какой-то глупой девчонки!

– А другие знают? – спросил он. Кейлин покачала головой. – Постарайтесь, чтобы никто ничего не проведал, и, может статься, мы что-нибудь придумаем…

– О, какое великодушие! – саркастически отозвалась Кейлин. – Сделать для родной внучки не меньше, чем для сторонней девицы…

– Молчи, дитя, – устало повторила Лианнон. – Не след так говорить с архидруидом. Я уверена, он изо всех сил пытается помочь Эйлан – и всем нам.

Кейлин скептически сощурилась – но промолчала.

– Как бы то ни было, все это касается не только вас, – мрачно проговорил Арданос. Насилие над священной жрицей – насилие, и не иначе, что бы уж там ни твердила Эйлан! – это факел, с помощью которого можно поджечь всю Британию. Друид запахнулся в плащ и поглядел на женщин сверху вниз. Есть по крайней мере один римлянин, кровно заинтересованный в том, чтобы избежать огласки и уладить дело миром. – Я поеду в Деву и поговорю с Мацеллием; может, и с мальчишкой его тоже повидаюсь.

В течение следующего месяца тошнота у Эйлан прошла; в целом она чувствовала себя не хуже, чем обычно. Свободные одежды скрывали налившуюся грудь; а если носишь первенца, живот заметно округлится еще не скоро.

Эйлан гадала про себя, что сказал Гай, узнав о ее беременности. Она ничуть не сожалела о том, что сблизилась с ним, но теперь понимала, что против нее объединились могучие силы: глупо было с ее стороны надеяться, будто что-то возможно изменить. Она уже не представляла себя великой жрицей: былые видения померкли. Теперь ей хотелось просто нянчить ребенка Гая. Но, даже невзирая на прощальные слова Арданоса, Эйлан не смела надеяться, что им с Гаем позволят пожениться.

По крайней мере, Кейлин с Лианнон, по-видимому, не считали, что ослушницу следует отстранить от участия в ритуалах. Бóльшую часть времени Эйлан вместе с другими посвященными жрицами затверживала церемонию полнолуния.

Для нее стало делом чести доказать себе и миру, что, потеряв девственность, она не утратила способности быть жрицей, – и Эйлан с удвоенным рвением принялась заучивать мельчайшие детали и подробности ритуалов. Ума ей было не занимать; из всех женщин Лесной обители сравниться с ней могла разве что Диэда. Еще детьми они соперничали друг с другом за похвалу Реис, стараясь спрясть более тонкую шерсть или вышить более изящный узор. В те времена Эйлан жалела свою родственницу, ведь Диэда рано лишилась матери, а ее саму всегда окружала материнская любовь и забота, так что девочка старалась почаще уступать подруге. Диэде, в отличие от Эйлан, требовалось непременно быть первой всегда и во всем. Но теперь у Эйлан появился повод превзойти всех прочих.

Способная Эйлан все схватывала на лету и, состязаясь с Диэдой, старалась изо всех сил. Диэда обладала более цепкой памятью, и, конечно, в пении ей не было равных; но из них двоих Эйлан зачастую лучше понимала то, что им объясняли.

Слушая Лианнон, Эйлан жадно ловила каждое ее слово. Верховная жрица совсем истаяла: Эйлан не верилось, что ей пошел всего-то седьмой десяток.

Порою Эйлан задумывалась, кто станет преемницей Лианнон. По праву это должна быть Кейлин, но ирландка как-то обмолвилась, что друиды никогда ее не примут. Миэллин слишком смела на язык; в придачу, потеряв ребенка, она сделалась язвительна и озлоблена; Эйлид слишком застенчива. Может, выберут Диэду, размышляла про себя Эйлан и гадала, каково это – жить под ее властью?

К следующему полнолунию Лианнон, по-видимому, немного окрепла и поздоровела, но пока длилась церемония, слышно было, что голос Верховной жрицы звучит все тише. Она довела ритуал до конца, но все понимали, чего это ей стоило. На следующий день она рухнула без сил, ее уложили в постель, и больше она уже не вставала.