Глава 14

По обычаю Лесной обители, жрицы, пройдя обряд посвящения, какое-то время жили в затворничестве. Эйлан этому только порадовалась. Несколько дней она пролежала пластом, не в силах подняться с постели, точно так же, как жрица-Прорицательница после перевоплощения в Великую Богиню, и даже когда телесные силы вернулись к девушке, она по-прежнему была погружена в себя, пытаясь понять, что же такое с нею произошло.

Порою слова друида казались ей немыслимыми – девушка уже была готова посчитать их безумным сном, порожденным несчастной любовью к Гаю. Но когда жрицы сходились в морозной темноте приветствовать зимнюю луну, Эйлан чувствовала, как дух ее воспаряет к небу вместе с женскими голосами. В такие минуты лунный свет переполнял ее, точно серебряное пламя, и девушка твердо знала, что все пережитое – это не сон.

Иногда она ловила на себе озадаченный взгляд Кейлин, но даже когда старшая жрица познакомила девушек с тайным учением Мудрых, пришедших из-за моря, – а доступ к этому знанию получали только посвященные жрицы, – Эйлан не посчитала себя вправе рассказать о мерлине и о судьбе, которую он ей, по-видимому, предложил. Девушка постепенно убеждалась: какие бы восторги ни довелось испытать всем прочим жрицам во время посвящения, это таинство открылось ей одной. Темная пора зимы миновала, дни удлинялись, настала весна, и знак Великой Богини на челе Эйлан наконец-то зарубцевался.

Гай, вальяжно развалившись на скамье в кабинете отца в Деве, полной грудью вдыхал свежий ветер, залетавший в открытое окно, и гадал про себя, скоро ли ему удастся уехать из лагеря. Он вот уже год служил под отцовским началом, и ему до смерти надоели крепостные стены. В лесах и полях бушевала весна. Повеяло благоуханием цветущих яблонь, и аромат этот напомнил юноше об Эйлан.

– Большинство моих людей попросятся в отпуск на Флоралии, но я бы предпочел, чтобы в лагере остался хоть кто-нибудь. – Голос отца доносился словно бы откуда-то издалека. – А когда ты соберешься в отпуск, ты куда отправишься?

– Еще не знаю, – обронил Гай. Некоторые офицеры в свободное время увлекались охотой, но Гаю давно разонравилось убивать живых существ забавы ради. Пожалуй, ему вообще никуда не хочется.

– Почему бы тебе не съездить в гости к прокуратору? – намекнул отец. – Ты ведь еще не знаком с его дочерью.

– И да сохранят меня милосердные боги от этого знакомства! – Гай, очнувшись от грез, резко выпрямился. Мацеллий с укором посмотрел на сына.

– Ну право, если ты хотя бы посмотришь на девушку, что в том дурного-то? – Мацеллию явно стоило немалых усилий держать себя в руках. – Думается мне, ей уже пятнадцать.

– Отец, я знаю, что она достигла брачного возраста. Ты меня что, за полного дурака держишь?

– Я ни слова не сказал о женитьбе, – улыбнулся Мацеллий.

– Зато подумал, – буркнул Гай. Если он не может взять в жены Эйлан, то будь он проклят, если женится на ком-то еще – тем более на девице, которую навязывает ему отец.

– Ну и незачем грубить, – упрекнул отец. – Собственно говоря, я как раз собирался съездить на праздники в Лондиний, и…

– А я не собирался, – отрезал Гай, уже не заботясь о том, что отец подумает о его манерах. Юноша понятия не имел, куда отправиться – лишь бы подальше от Лондиния.

– Надеюсь, ты больше не бредишь об этой бриттской девчонке, – обронил Мацеллий, словно бы читая мысли сына. На этом можно было бы и остановиться, но Мацеллий в сердцах добавил: – Я уверен, у тебя хватило ума выбросить ее из головы раз и навсегда.

Это решило дело.

– Собственно говоря, я подумывал о том, чтобы навестить Клотина, – неспешно протянул Гай. Ведь, в конце концов, он встретил Эйлан после того, как погостил в доме этого богатого бритта. Там, по крайней мере, он сможет без помех предаваться воспоминаниям.

Путешествие на юг оказалось неожиданно приятным: всю дорогу Гай думал об Эйлан и о Кинрике, c которым они могли бы быть друзьями, но волею неумолимых обстоятельств оказались в разных лагерях. Весна наступала стремительно, точно захватническая армия. Погода установилась великолепная: ясным, прозрачным утром подмораживало, так что юноша радовался, что оделся в дорогу потеплее, а дни стояли теплые и солнечные; лишь ближе к вечеру порою моросил теплый дождичек. Клотин оказал гостю радушный прием и очень ему обрадовался, и хотя Гай понимал, что Клотин просто стремится быть на хорошем счету у влиятельных римлян, ему все равно было приятно. Гвенна вышла замуж и уехала, и юноше никто не докучал.

Провести отпуск под кровом Клотина оказалось не так уж и плохо. Кормили вкусно; и даже общество младшей дочки Клотина – ей исполнилось двенадцать или около того, – не было Гаю в тягость. Она сочувственно выслушала юношу, когда тот пожаловался, что отец пытается устроить его брак с девицей, которую он, Гай, в глаза не видел. Может, она и была не прочь утешить его иными способами, но Гай вспомнил – и очень вовремя! – что отец не велел ему путаться с местными девушками. Если она и подавала ему безмолвные намеки, гость делал вид, что ничего не замечает.

Но, если не считать невнятных молитв, обращенных к Венере, Гай никак не мог придумать способа встретиться с Эйлан. Ночами он беспокойно ворочался под одеялом, стонал, а проснувшись, понимал, что снова видел возлюбленную во сне.

«Я люблю ее, – твердил про себя Гай, едва не плача от жалости к себе, когда его захлестывало ощущение безнадежности. – Не то чтобы я собирался соблазнить девушку и бросить. Я был бы счастлив взять ее в жены, если бы только удалось получить дозволение всех этих людей, которые почему-то считают себя вправе распоряжаться нашими жизнями». В конце концов, ему уже двадцать три года, он – офицер в своем легионе, пусть чин его и не высок. Если он недостаточно взрослый для того, чтобы жениться по своему выбору, то в каком же возрасте, скажите на милость, он сможет себе это позволить?

Однажды он выехал верхом под предлогом охоты и, сам не зная, как так вышло, оказался у пожарища, где еще стояли обгоревшие стены – все, что осталось от дома Бендейгида. Где-то совсем недалеко находилась Лесная обитель. Нога у юноши заныла: он вспомнил кабанью яму – кажется, с той поры прошла целая вечность! В тот самый день он впервые увидел Эйлан.

«Я больше не в силах здесь оставаться… – внезапно решил Гай. – Здесь каждое дерево, каждый камень воскрешают мучительные воспоминания». Юноша думать не думал, как тяжко ему придется. В Деве он время от времени встречал старика Арданоса – и ничуть из-за этого не переживал. Пожалуй, ему стоит съездить на юг навестить родственников матери. Мацеллий будет недоволен, ну да прямо сейчас юноше меньше всего хотелось угождать отцу.

Тем же вечером, сидя у очага, он заговорил об этом с Клотином, а тот принялся уговаривать Гая погостить еще денек-другой.

– Сейчас, в преддверии Белтайна, на дорогах народу полным-полно, – напомнил Клотин. – Повремени малость; праздник закончится, и тогда поедешь себе спокойно.

– До людей мне дела нет, но, наверное, в римской униформе ехать и впрямь не стоит, – промолвил Гай. – Я доберусь до места быстрее и буду привлекать меньше внимания, если оденусь на бриттский лад.

– Это верно, – кисло усмехнулся Клотин. – Ты ведь в некотором роде один из нас. Попробую подобрать для тебя что-нибудь подходящее.

На следующее утро домоправитель Клотина принес Гаю одежду, которая пришлась юноше более или менее впору: штаны из дубленой кожи и зеленую тунику – новехонькие, чистые и добротные, пусть и не особо роскошные; а в придачу – широкий темно-коричневый плотный шерстяной плащ.

– Ночами все еще холодно, сынок, – промолвил Клотин. – С наступлением темноты ты ему порадуешься.

Гай переоделся – и словно бы преобразился не только внешне, но и внутренне. Он больше не принадлежал миру римлян.

– В этом наряде ты уже не Гай Мацеллий Север. – Пожилой бритт озадаченно смотрел на него. Гай усмехнулся.

– Я ж тебе рассказывал, мать, пока была жива, звала меня Гавеном; вот теперь я Гавен и есть, и другого имени мне не надо.

Клотин принялся громко восхищаться тем, как Гаю к лицу бриттское платье, но юноша чувствовал: хозяин дома не в восторге от происходящего – представительный римлянин был ему куда больше по душе.

– Если я и пойду на праздник, то только бриттом, – продолжал Гай. – Пожалуй, я попрошу тебя сообщить Мацеллию, что я путешествую переодетым! – Юноша подозревал, что префекту придется не по душе выходка сына, и собирался оправдываться тем, что якобы собирает сведения о настроениях среди местных.

Проснувшись утром, Эйлан никак не могла избавиться от странного чувства, что Гай где-то неподалеку. «Наверное, он думает обо мне», – решила девушка. Ведь сегодня Белтайн, а все их самые судьбоносные встречи случались как раз во время этого праздника. Ну так и неудивительно, что мысли ее обращены к Гаю в тот самый день, когда по всей земле сердца мужей и девушек пробуждаются к любви.

Здесь, в Доме дев, этой обители скромности и непорочности, ей не подобало думать о подобных вещах – или, по крайней мере, полагалось взирать на них с отстраненной снисходительностью жрицы, бесконечно далекой от плотских соблазнов. Зимой это было не так уж и трудно. Эйлан казалось, что страсть, которую пробудил в ней друид из ее видения, освободилась от всего земного и обратилась в чистое, как алтарное пламя, сияние, а обеты целомудрия – не такая уж великая жертва.

Но сейчас, когда в деревьях началось движение соков, распускались почки и раскрывались бутоны, Эйлан уже не была в этом так уверена. Ей вспоминалось ее видение – и девушка горела в огне, а ночами ей грезилось, будто она лежит в объятиях возлюбленного – иногда это был друид, иногда – Гай, а иногда – незнакомец с глазами короля. «Тело мое девственно, но душа утратила невинность, – вдруг подумала Эйлан. – Великая Богиня, как стерпеть эту сладкую боль?»

– Эйлан, ты сегодня помогаешь Лианнон подготовиться к вечерней церемонии? – Голос Миэллин вернул девушку с небес на землю. Она покачала головой. – Тогда пойдем утром с нами со всеми посмотреть на праздник! Тебе полезно подышать свежим воздухом!

Как оказалось, «мы все» подразумевало и Сенару: девочка была рада-радехонька вырваться на волю, за пределы стен. Было солнечно и свежо, боярышниковые изгороди оделись мерцающе-белым цветом, как будто в ветвях запутались лучи солнца. Повсюду толпился народ. Эйлан, после того, как прожила несколько месяцев в затворничестве, болезненно вздрагивала в такой давке. Как быстро она привыкла к тишине и покою – а может быть, это обряд посвящения так изменил ее? Ей всегда было неуютно в толпе, но сейчас она чувствовала себя так, будто с нее содрали кожу.

А вот Сенара, идя между двумя девушками, веселилась от души. Ее восхищало все: и прилавок с круглыми сырами, и столик, на котором продавец стеклянных браслетов разложил свой блестящий товар, – и цветы, цветы повсюду.

Эйлан не видела такого скопления народу со времен прошлого Белтайна, когда она снова повстречала Гая. Девушке казалось, что здесь собрались все до единого жители Британии и островов: толкаются, хохочут, едят и пьют и демонстрируют все мыслимые умения и таланты – от выпечки до плясок на канате.

– А Лианнон придет сюда днем? – спросила Сенара.

Миэллин кивнула.

– Ее будет сопровождать Арданос. Это одна из ее обязанностей – показываться народу во время празднеств. – Помолчав, девушка добавила: – И обязанность не самая приятная, скажу я вам. Между нами, сдается мне, она очень устала. Я вот уже который год думаю, не окажется ли очередной праздник для нее последним.

Заметив, как побледнела Эйлан, Миэллин промолвила:

– Тебя это пугает? Но смерть – такая же неотъемлемая часть жизни, как и рождение; ты же жрица, ты не можешь этого не знать.

Однако в такой толчее Эйлан с трудом могла расслышать, что говорит ее спутница. Люди тесным кольцом обступили вожака с танцующим медведем; Сенара закричала, что тоже хочет посмотреть, и девушки протолкались поближе. При виде синих жреческих платьев зрители расступались, пока подруги не оказались в первых рядах. Медведь, тяжело переваливаясь, ходил по кругу на задних лапах: наверное, это и должно было сойти за танец. Пасть зверя была туго стянута веревкой; выглядел он ужасно несчастным.

– Бедняжка, – прошептала Эйлан, и Миэллин вздохнула.

– Иногда мне кажется, что Лианнон мало чем отличается от этого медведя, – проговорила жрица. – Ее выставляют напоказ, и повторяет она чужие слова. – Эйлан задохнулась: что за кощунственная мысль – сравнить Верховную жрицу с обученным животным!

– А кто же тогда вожатый? – хихикнула Сенара. – Миэллин, нельзя так говорить!

– Почему нет? Правдивость всегда считалась похвальным качеством, – твердо стояла на своем Миэллин. Эйлан вспомнила Кейлин. При виде того, как Арданос обходится с Верховной жрицей, девушке плохо верилось в верховную власть, о которой говорил друид из ее видения.

– Я говорю чистую правду; а когда я вижу, как Лианнон слабеет и тает на глазах, я не могу не задуматься…

Миэллин не договорила: медведь вдруг опустился на все четыре лапы и неуклюже заковылял прямиком к ним. Сенара с визгом отскочила; но толпа напирала со всех сторон. Эйлан отпрянула назад, наступила на чей-то подол – и послышался треск рвущейся ткани.

– Под ноги смотреть надо! – сварливо буркнула женщина. Эйлан извинилась, стараясь стать как можно незаметнее, и тут медведь снова кинулся вперед, вырвав поводок из рук вожака. Кто-то закричал: «Берегись!» Толпа откатилась назад; Эйлан с трудом удержалась на ногах. Она оглянулась в поисках своих спутниц, но Миэллин с Сенарой уже исчезли во всеобщей давке.

Впервые за несколько лет Эйлан осталась на людях одна. Она уже привыкла к тому, что за пределами Лесной обители ее всегда кто-нибудь да сопровождает. А теперь ей пришло в голову, что постоянный присмотр необходим не только ради соблюдения приличий: присутствие сестер помогало удерживать людей на расстоянии – в плане физическом и духовном. Едва девушка оказалась в одиночестве, как на нее, словно ураган, обрушилась свистопляска чужих переживаний и мыслей. Ища защиты, она попыталась вобрать в себя силу земли, но в окружении стольких незнакомых лиц девушку захлестывало смятение. И как только Лианнон может находиться в праздничной толпе, если она всегда в состоянии полутранса и открыта божественной силе? Чужие люди напирали отовсюду, стискивали Эйлан со всех сторон, и все вокруг казалось ей незнакомым – она не видела ни обсаженной дубами дороги, уводящей в Лесную обитель, ни кургана, на котором изрекаются Прорицания.

В какой-то момент она вроде бы заметила в толпе синее платье, но, протолкавшись поближе, поняла, что это плащ на плечах совершенно чужого человека. В другой раз ей показалось, будто она высмотрела группу жриц, но их было четверо. К тому времени, как девушка сообразила, что ее спутницы вполне могли повстречаться с товарками из Лесной обители и теперь все дружно ее ищут, жрицы снова затерялись в толчее и давке. Временная ярмарка казалась Эйлан такой же чужой, как и Иномирье. «Что за вздор – первое, чему нас научили, это отгораживаться от чужих чувств! Нужно просто спросить у кого-нибудь дорогу», – твердила себе она. Но сейчас, уязвимая как никогда, девушка робела заговорить с незнакомыми людьми: что подумают о жрице, которая не в состоянии сама вернуться обратно в обитель?

Эйлан пробиралась сквозь толпу, пытаясь обуздать беспричинный ужас. Если ей только удастся взять себя в руки, она спросит у первого же встречного, в какой стороне Вернеметон. Когда-нибудь она, вспоминая об этом дне, наверняка посмеется над нелепым приключением. Вот только сейчас ей было не до смеха: девушка сознавала лишь, что потерялась – и перепугана до смерти.

Толпа всколыхнулась, и Эйлан едва устояла на ногах: она покачнулась, замахала руками и врезалась в какого-то мужчину в темном плаще. Тот пробормотал что-то себе под нос – и вдруг вздрогнул и изумленно воззрился на нее.

– Эйлан! Это вправду ты? – Сильные руки поддержали ее за локти, и знакомый голос воскликнул: – Откуда ты взялась?

Эйлан подняла глаза – и увидела того, кого меньше всего ожидала встретить. Перед нею стоял Гай Мацеллий.

Потеряв дар речи, девушка прильнула к нему. Чувствуя, что она вся дрожит, Гай прижал ее к себе, словно отгородив от толкотни и сумятицы крепким кольцом объятий.

– Эйлан, – повторил он. – Я и мечтать не смел, что найду здесь тебя!

«Но я-то о тебе мечтала, – промелькнула в голове Эйлан смутная мысль. – Проснувшись нынче утром, я сразу подумала, что ты где-то рядом; почему же я отказывалась поверить?»

Гай крепче стиснул объятия, и Эйлан разом позабыла и все предостережения Кейлин, и собственные опасения и страхи. Она была счастлива – а до остального ей и дела не было.

– Боюсь, я заблудилась, – рассмеялась она ломким, срывающимся смехом. – Я хотела вернуться в Лесную обитель или хотя бы отыскать кого-нибудь из жриц, вместе с которыми пришла на праздник. Но я никак не могла сообразить, куда идти.

– Дорога вон там, – подсказал Гай. Эйлан непроизвольно сделала шаг в нужную сторону, и юноша поспешно запротестовал: – Неужели тебе уже пора назад? Я ведь приехал сюда… в этот уголок мира только в надежде увидеть тебя…

«Я не в силах с нею расстаться!» Его невысказанную мысль девушка слышала так ясно, как если бы Гай произнес эти слова вслух.

– Если ты сейчас уйдешь, мы, верно, никогда больше не встретимся, – выпалил юноша. Голос его дрожал. – Я этого не вынесу – я не могу снова тебя потерять, Эйлан… – Губы его ласкали ее имя; по коже девушки словно бы разливалось хладное пламя. – Не оставляй меня, – прошептал он, уткнувшись в ее покрывало. – Сама Судьба привела тебя сюда одну…

«Ну не то чтобы одну!» – подумала Эйлан, с улыбкой глядя на мятущиеся толпы вокруг. Но ведь это правда: одна только Судьба – или Великая Богиня – могла привести ее сюда, в его объятия. Ее учили, что посвященная жрица в обществе мужчины, который не является ни ее отцом, ни дедом, ни братом, должна скромно опускать очи долу, но Эйлан намеренно отринула правила и посмотрела юноше в лицо.

Ну и что же она ожидала увидеть? На лоб падают крутые завитки волос, подбородок упрямо выдается вперед, топорщится короткая бородка, что отросла со времен последнего военного похода, темные глаза пылают неуемной страстью… Что такого открылось бы ее взору, о чем не знало бы ее сердце? Два образа – внешний и внутренний – внезапно слились воедино: теперь Эйлан одновременно видела и худое, изможденное лицо юноши, почти мальчика, которого она преданно выхаживала четыре года назад, и резкие черты взрослеющего мужчины, и еще – лицо человека, изрядно потрепанного жизнью, разочарованного, давно распростившегося с надеждами юности.

«Бедный мой любимый, – думала Эйлан, – вот, значит, каким тебе суждено стать?»

– Неужели ты уйдешь? – снова спросил Гай, и она прошептала:

– Нет.

Юноша судорожно сглотнул и откинул покрывало с ее чела. И оцепенел, впервые заметив синий полумесяц у нее над переносицей.

– Я жрица, – тихо промолвила она, и Гай вздрогнул, точно от боли. Он все понял. Но объятий он не разомкнул, и она даже не попыталась высвободиться.

От одной только мысли о том, что она, возможно, больше никогда не увидит Гая, для девушки словно бы померк свет небесный. Кейлин, несомненно, велела бы ей немедленно уйти; но в кои-то веки Эйлан собиралась поступить не так, как казалось разумным старшей жрице, а так, как хотелось ей самой. И уж к чему бы ни привело ее своеволие, по крайней мере, накажут за это не Кейлин.

На молодых людей случайно натолкнулись двое гуртовщиков – и тут же попятились, озадаченно глядя на синие одежды Эйлан. Гай нахмурился, набросил на девушку свой коричневый плащ, а покрывало откинул назад, спрятав ее золотистые волосы.

– Давай-ка выбираться из этой толчеи, – пробормотал он. Его крепкая, надежная рука по-прежнему поддерживала ее за плечи. Ни он, ни она не знали, куда идут, – знали только, что они вместе и хотят поскорее оказаться подальше от людских толп.

– Расскажи, как ты здесь оказался. Я знать не знала, что тебя занесло в наши края.

– Мне кажется, я приехал только ради того, чтобы тебя увидеть, – начал юноша. Эйлан прильнула к нему, жадно внимая каждому слову.

– Наверное, меня и впрямь направила сама Судьба – а может быть, мой отец. Во всяком случае, я поехал в сторону, прямо противоположную той, куда он хотел меня отослать! Как поживает малышка Валерия?

– Не Валерия, а Сенара – так ее теперь зовут в Доме дев. С ней все хорошо, она здорова и счастлива.

– Рад это слышать, – отозвался Гай, но девушке было ясно, что про Сенару он тут же позабыл. – А ты знаешь, что Кинрик объявлен вне закона? Я виделся с ним перед его отъездом, он велел мне держаться от тебя подальше…

Голос его дрогнул. «Какого ответа он ждет?» – гадала про себя Эйлан. Может, ему надо просто слышать ее голос, знать, что она о нем думает? Неужто он сам не видит? Девушка стремилась к нему всем своим существом, каждой клеточкой своего тела.

– Может, он и прав. Мой отец решил во что бы то ни стало женить меня на какой-то там римлянке, дочке прокуратора из Лондиния…

– И ты послушаешься отца? – осторожно спросила Эйлан. Кровь стучала у нее в висках. Гай женится! Зачем он сказал ей об этом? Конечно, это ничего не меняет, но почему мысль о его женитьбе так больно ее ранит?

Эйлан с Гаем сами не заметили, как дошли до самого конца ярмарки. Еще шаг – и они скроются среди орешника. Прошлой ночью юноши и девушки бродили здесь между стволов, собирали зеленые ветки и цветы и предавались любви на весенней траве. Лес все помнил: Эйлан и сейчас улавливала отголоски молодой страсти – эхо звучало отовсюду, и заглушить его не мог даже ярмарочный шум и гам.

Гай поглядел ей в лицо.

– Ты же знаешь, я женюсь только на тебе!

– Я не могу выйти замуж, – отозвалась девушка. – Моя жизнь посвящена богам…

– Тогда и я ни на ком не женюсь, – твердо пообещал Гай.

«Женишься…» От его слов девушку захлестнуло бездумное счастье, но неумолимый голос предвидения звучал все громче, все требовательнее. Перед внутренним взором возник образ женщины, которая станет Гаю женой. И с какой стати Эйлан на нее обижаться? Разве в себялюбии своем она хотела бы, чтобы Гай прожил всю жизнь в одиночестве? Или на самом-то деле она мечтает, чтобы Гай увез ее прочь, чтобы горы свернул, но освободил ее от обетов? Да только под силу ли людским словам стереть синий полумесяц с ее чела?

Эйлан споткнулась о корень; Гай ее поддержал. Девушка удивленно заморгала, осознав, что вокруг – лес. Шум толпы затихал вдали, как будто они отошли от ярмарки на много миль, как будто пересекли границу Иного мира. Раскидистые деревья, испещрившие землю пятнами бликов, укрыли их в своей тени. Солнце спряталось за облаком, повеяло холодом. Неужто пойдет дождь? Словно в ответ на невысказанный вопрос, сверху упало несколько капель – но может статься, это просто ветер отряхнул мокрые листья.

– Эйлан… – прошептал Гай, крепче смыкая объятия. – Эйлан – прошу тебя…

Обернувшись к Гаю, Эйлан ощутила всю неуемную силу его желания – и мир словно застыл. С того момента, как толпа разлучила ее с Миэллин, и вплоть до этой самой минуты Эйлан была словно во сне. А вот теперь пробудилась – и с ужасающей ясностью видела и прошлое, и грядущее. Возможно, сюда их с Гаем привела сама Судьба, но от того, какое решение она примет сейчас, зависит его и ее будущее – а возможно, и многие другие жизни. Сознание всплесками рвалось на волю, ширилось, внутренний взор проникал все дальше, охватывая иные времена, – и, наконец, перед Эйлан снова предстал златокудрый воин из ее видения, с Драконами на запястьях и орлиным взглядом, который ей так полюбился у Гая.

Юношу охватила дрожь. Неуклюжими пальцами он откинул покрывало жрицы; ладонь его коснулась ее щеки, на миг задержалась, а затем, как если бы неодолимая сила влекла ее вниз, скользнула по нежному изгибу шеи в вырез платья и легла на округлую грудь. Вокруг расстилался мягкий зеленый дерн. «Великой Богине не поклоняются в храме, возведенном руками человека», – эхом донеслось до Эйлан.

Но ведь это строго-настрого запрещено – еще и полугода не прошло, как она поклялась отдать свою девственность только Священному королю! Но, словно в ответ на ее сомнения, вдруг пришла несокрушимая уверенность. «От этого мужчины, в жилах которого течет кровь двух народов, явится грядущий король…» Вот к чему подготовил ее мерлин. Таково ее предназначение.

Когда они повстречались впервые, она, должно быть, показалась Гаю совсем ребенком, но теперь она несравнимо старше. В памяти эхом зазвучали слова мерлина:

«Служительница Богини отдается мужчине в свой час и в свою пору, а когда сила, переполняющая ее, схлынет, возвращает себе верховную власть».

– Мы не можем пожениться по обряду людей, – тихо проговорила Эйлан. – Готов ли ты взять меня в жены по древнему обычаю – так, как жрицы сочетались с мужами королевской крови перед лицом богов?

Гай застонал: его ладонь обхватила упругую грудь, и сосок напрягся и отвердел под его пальцами.

– В жизни и в смерти, клянусь Митрой и Великой Матерью, – пробормотал он. – Эйлан, о, Эйлан!..

Когда к ней прикасался мерлин, пламя ревущим потоком растекалось от ее макушки вниз, к ногам; но этот огонь словно бы вырывался из земли, выжигая все прочие мысли.

Эйлан коснулась лица юноши, и Гай потянулся к ней. Его неловкая рука запуталась в золотистых волосах, покрывало соскользнуло на землю, но никто этого даже не заметил. Гай припал к ее губам, уже не робко, но жадно и требовательно, точно изнывая от голода. В первое мгновение Эйлан потрясенно замерла в его объятиях, а в следующий миг ее захлестнула ответная жажда, и девичьи губы приоткрылись ему навстречу.

Не прерывая поцелуя, Эйлан обвила руками шею юноши; золотистые волосы, некогда уложенные в прихотливую прическу, в беспорядке рассыпались, шпильки полетели в траву. Молодой римлянин застонал и притянул Эйлан к себе: прижавшись к нему всем телом, девушка в полной мере ощущала его мужскую силу, его мучительное желание. Широкие ладони заскользили с ее плеч вниз по спине.

У Эйлан подкашивались ноги. Она приникла к Гаю – и под ее тяжестью оба рухнули в зеленую траву. Гай целовал ее щеки, ее веки, ее нежную шею, как если бы хотел поглотить Эйлан всю, без остатка; трепеща, она выгибалась дугой. При падении подол ее задрался, дерзновенная рука Гая скользнула ниже, на миг задержалась, лаская податливую кожу, снова устремилась вверх, нырнула под платье и легла в сокровенную ложбинку между бедер.

Гай замер, тяжело дыша. А затем отпрянул: глаза его потрясенно расширились, как будто прямо перед ними вспыхнул и запылал ослепительно яркий свет.

– Госпожа… – прошептал он. Все его тело сотрясала дрожь, но каким-то непостижимым образом он достаточно владел собою, чтобы осознанно, не спеша, избавить ее и себя от докучных одежд; чтобы ласкать ее тело с благоговейным самозабвением – так, словно совершал священный обряд; движения юноши становились все более уверенными и властными, и вот, наконец, и его тоже наполнило слепящее сияние – и Эйлан осознала, что рядом с нею уже не просто Гай.

– Король мой! – прошептала она. Зажженное им пламя пронизывало каждый нерв. – Приди ко мне!

Гай вздохнул, погружаясь в ее объятия – как солнце тонет в морской пучине, вручая себя ей так же, как она отдавалась ему. Откуда-то издалека, словно из иного мира, донеслись крики – девушка поняла, что жрецы зажгли костры Белтайна.

Но внутри нее бушевал огонь еще более неуемный и жаркий: к тому времени, даже если бы Кейлин и все женщины Лесной обители наблюдали за ними, выстроившись в ряд, Эйлан бы этого не заметила – да ей бы и дела до того не было.

Когда Гай наконец-то пробудился, день был на исходе и солнце клонилось к закату. Эйлан неохотно отстранилась от юноши; но римлянин снова притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы.

– Мне пора возвращаться в Вернеметон, – мягко проговорила она. – Меня, наверное, уже ищут. – Миэллин, конечно же, сходит с ума от беспокойства. Эйлан думала про себя, что, если ей каким-то образом удастся пробраться в обитель незамеченной, все, скорее всего, решат, что она просто потеряла своих спутниц в толпе и пришла назад одна.

Даже теперь, когда страсть схлынула и в мыслях прояснилось, Эйлан ничуть не жалела о том, что нарушила обеты: Богиня обо всем знала и не вмешалась – не лучшее ли это доказательство того, что она, Эйлан, повиновалась высшему закону? Кейлин вот уже несколько месяцев посвящала ее в тайное учение, в котором, помимо прочего, говорилось, что до прихода римлян жрицам не возбранялось иметь возлюбленных или даже выходить замуж. И лишь с тех пор, как римляне захватили Британию, мужчины имеют дерзость распоряжаться личной жизнью своих женщин. Кейлин не довелось встретить того, кто искусил бы ее преступить обет целомудрия, но, может быть, она все-таки сумеет понять Эйлан. С другой стороны, выбор Эйлан наверняка не придется старшей жрице по душе, так что, пожалуй, не стоит ей ни о чем рассказывать.

– Эйлан, не возвращайся туда. – Гай, приподнявшись на локте, глядел на нее сверху вниз. – Я за тебя боюсь.

– Я – внучка архидруида; кто посмеет тронуть меня хоть пальцем? – отозвалась Эйлан.

Правда, Бендейгид когда-то заявил, что убьет дочь своими руками, если она позволит себе то, что только что произошло между нею и Гаем; но упоминать об этом сейчас явно не стоило. Теперь она – женщина и посвященная жрица и держать ответ обязана лишь перед своими сестрами да перед богами.

– Если я буду рядом, чтобы защитить тебя, то пусть только попробуют, – угрожающе произнес Гай.

– О какой безопасности можно говорить, если мы убежим вдвоем? Куда, по-твоему, мы отправимся? Дикие северные племена меня, может, и примут, а вот твоя жизнь окажется под угрозой; но где ж еще нам скрыться за пределами досягаемости Рима? Ты солдат, Гай, и связан клятвами так же, как и я. Я нарушила один из обетов, чтобы соблюсти закон более важный, но я по-прежнему остаюсь жрицей. Я принадлежу Великой Богине и верю: она обо мне позаботится…

– Это выше сил моих, – отозвался Гай. В глазах у него защипало.

– Чепуха. На войне ты подвергаешься куда большей опасности, чем я! – Едва представив, как холодное железо пронзает сердце, которое сейчас бьется в лад с ее собственным, Эйлан снова порывисто прижалась к любимому. Гай поцеловал ее еще раз, и все мысли о будущем были тут же позабыты. Позабыты – но ненадолго.