Глава 13

Заверив Валерия, что с его племянницей все благополучно – девочка здорова и счастлива в Лесной обители, окруженная заботами Эйлан, – Гай стал прикидывать, как бы ему поскорее уехать из лагеря, пока отец не начал снова донимать его разговорами о выгодном браке. Повидавшись с Эйлан, юноша еще больше укрепился в своем нежелании жениться на какой-то там римлянке. С тех пор как умер император Тит и к власти пришел Домициан, в империи царил хаос, и Гай видел, что отец заинтересован в новых союзах и связях.

Спустя какое-то время юноша снова собрался в город. Утро выдалось теплым и душным, но на западе уже собирались тучи, и волосы ерошил холодный ветер. Один бывалый центурион как-то раз однажды сказал Гаю, что в этой стране есть два способа определить погоду: если на горизонте видны холмы, значит, дождь собирается, а если не видны, значит, уже идет. Старый солдат тогда удрученно хмыкнул: он стосковался по ясным синим небесам Италии. А вот Гай сейчас только радовался ветру и мороси, дыша вольно, всей грудью. Упали первые тяжелые капли, и римляне кинулись под крышу. На улице остался лишь один человек, кроме Гая: он стоял неподвижно, запрокинув лицо к небу.

Гай узнал Кинрика – и не слишком тому удивился.

– Пойдем выпьем по чаше винца? – Молодой офицер махнул рукой в сторону винного погребка, где приятели встречались в прошлый раз.

– Спасибо, но, пожалуй, нет. И лучше не говори никому, что меня видел. Собственно говоря, тебе хорошо бы знать о моих делах как можно меньше. Тогда мне не придется просить тебя лгать.

– Ты, никак, шутишь? – изогнул бровь Гай.

– Эх, если бы! Мне вообще не след тут с тобой разговоры разговаривать; хотя ты, конечно, всегда сможешь, не кривя душою, сказать, что случайно меня встретил.

– Не тревожься, – откликнулся Гай, оглядевшись по сторонам. Налетел порыв ветра вместе с дождем; тугие капли, падая на дорогу, вздымали крохотные столбики пыли. – Все добропорядочные римляне уже попрятались под крышу, им дела нет до двух остолопов, что мокнут себе на улице. Послушай, Кинрик, мне нужно поговорить с тобою об Эйлан…

Кинрик поморщился.

– Умоляю, не надо. Это была моя самая большая ошибка за год: Лианнон рвала и метала. Ничего страшного не произошло, но не пытайся снова увидеться с моей молочной сестрой. – Юный бритт беспокойно заозирался. – Даже если ты можешь себе такое позволить, не должно, чтобы меня видели в обществе офицера имперской армии, а ты к тому же при полном параде. Больше скажу: если мы снова случайно столкнемся на улице, лучше сделай вид, что меня не знаешь. Я не обижусь, – торопливо добавил Кинрик. – Кто-то наконец смекнул, что я по-прежнему связан с Вóронами, и, стало быть, служба в ауксилии дает мне прекрасную возможность поднять мятеж, когда пробьет час. Так что я теперь объявлен вне закона, и если меня обнаружат в пределах двадцати миль от римского города, то отправят на рудники – или куда похуже, если такое возможно. Ну, прощай! – И Кинрик повернулся уходить.

Гай заморгал, внезапно осознав, что в одежде Кинрика и впрямь нет ничего от солдата римской армии. Значит, вот почему он решился говорить так откровенно, без обиняков. Молодой офицер все еще раздумывал над ответом, когда друг его нырнул в переулок и исчез из виду. Гай остался под дождем один, подавив желание кинуться ему вдогонку. Если Кинрик в самом деле враг Риму, то лучше уж быстрая смерть, чем отправка на Мендипские свинцовые рудники.

«Не пытайся снова увидеться с моей молочной сестрой».

В голове юноши эхом звучали слова Кинрика. Значит, конец всем надеждам как-то увидеться с Эйлан или хотя бы дать ей знать о себе? Да, несомненно, Кинрик и его отец правы. Юноша набросил на голову край гранатово-алого воинского плаща и зашагал вниз по улице; щеки его были влажны, и не только от дождя.

Кейлин замешкалась в дверях главной залы и поморщилась, словно от боли, оглушенная гвалтом и смехом. После двух месяцев, проведенных в одиночестве, она и позабыла, сколько шуму поднимают женщины, запертые вместе в четырех стенах. В первое мгновение ей захотелось развернуться и бежать обратно, в тишину хижины под сенью густого леса.

– Что, вернулась? – обронила Диэда, заметив наконец-то вошедшую. – И зачем бы, после того, как Лианнон так с тобой обошлась? Я уж думала, ты так и сбежишь куда подальше, раз уж от нас избавилась!

– А ты-то что здесь делаешь до сих пор? – парировала уязвленная Кейлин. – Твой возлюбленный далеко на севере, Орлы летят по его следу. Разве твое место не рядом с ним?

Лицо девушки полыхнуло гневным румянцем, но ярость тут же сменилась чем-то похожим на отчаяние.

– Ты думаешь, я не кинулась бы к нему, как только он позвал бы меня? – горько осведомилась Диэда. – Но он хранит верность Владычице Воронов, а если я у возлюбленного не на первом месте, я лучше вообще не выйду замуж и принесу пожизненные обеты жрицы! – Все головы повернулись в ее сторону; голос девушки дрогнул. Кейлин поглядела на нее с невольной жалостью и возблагодарила судьбу за то, что никогда не знала любви к мужчине.

– Кейлин… – Эйлид поспешила ей навстречу. – Я так и надеялась, что ты вернешься сегодня! Лианнон у себя в покоях. Ступай скорее к ней. Она не жалуется, но я знаю, что ей тебя очень не хватает.

«Да неужто? – криво усмехнулась Кейлин и зашагала через двор, набросив на голову накидку, чтобы защититься от проливного дождя. – Не сама ли она сослала меня в лесную хижину?»

Как всегда после долгой разлуки, Кейлин до глубины души поразилась невесомой хрупкости Лианнон. «До глубокой старости ей не дожить», – подумала она, глядя на Верховную жрицу. Никаких явных признаков болезни в глаза не бросалось, Лианнон лишь становилась с каждым днем все прозрачнее, но отточенное с годами чутье жрицы подсказывало Кейлин, что внутренний огонь выжигает Лианнон изнутри.

– Матушка, вот и я, – тихонько проговорила она. – Ты хотела меня видеть?

Лианнон обернулась, и Кейлин заметила, что в ее выцветших глазах блестят слезы.

– Я тебя ждала, – негромко промолвила она. – Ты простишь меня за то, что я отослала тебя прочь?

Кейлин покачала головой, чувствуя, что в горле застрял комок, стремительно пересекла комнату и опустилась на колени перед креслом Верховной жрицы.

– Тут нечего прощать, – срывающимся голосом проговорила Кейлин, склонив голову на колени Лианнон. Та погладила ее по волосам, и Кейлин почувствовала, что и у нее самой по щекам текут слезы. – Не следовало мне становиться жрицей, от меня тебе одни только неприятности! – Рука Лианнон легла ей на лоб, и от этого легкого прикосновения преграда, что уже дала трещину, когда, давным-давно, Кейлин излила душу Эйлан, теперь вдруг рухнула окончательно.

– Я так и не осмелилась признаться тебе, – прошептала она, – сперва я ничего не понимала, а потом мне было стыдно. Я не девственна. На Эриу, еще до того, как ты меня нашла, надо мной надругался насильник… – Кейлин захлебнулась словами. Повисло долгое молчание, но вот тонкие пальцы снова принялись ласково поглаживать ее волосы.

– Ох, маленькая, вот, значит, что тебя гнетет? Я ведь чувствовала: что-то не так, но не хотела спрашивать. Да ты еще женщиной не была, когда я увезла тебя с Эриу! Как ты могла согрешить? Мы не говорим о таких вещах только потому, что не все это поймут. Нам необходимо соблюдать приличия. Поэтому мне и пришлось наказать тебя за то, что ты помогла Эйлан. Но послушай, Кейлин, родная моя… все, что случилось с тобой до того, как ты пришла сюда, никакого значения не имеет ни для Богини, ни тем более для меня – пока ты живешь в Ее обители и служишь Ей верно и преданно!

Не унимая слез, Кейлин приподнялась и обняла пожилую жрицу за плечи. Невзирая на то, что ей случалось порою и досадовать, и сердиться на Лианнон, она вдруг поняла, что любит Верховную жрицу так же глубоко и сильно, как могла бы любить мужчину, – пусть любовь эта совсем иного рода. А еще она любит Эйлан, чье сочувствие придало ей мужества посмотреть в прошлое и справиться со страшными воспоминаниями. Но, по крайней мере, любовь к этим двоим никак не противоречит обетам жрицы.

Пока Кейлин жила в затворничестве, Эйлан порою чудилось, что дождевые капли, срываясь с застрех Лесной обители, бьют прямо ей в сердце. Гай уехал, и больше она его никогда не увидит – напрасно и надеяться. Девушка испытала настоящее облегчение, отвлекшись от этих мыслей, когда Кейлин позвала ее к себе.

– Ты здесь! – воскликнула она, раздвигая шерстяные занавеси на входе в комнатку Кейлин. – А мне никто ничего не сказал! Ты давно вернулась?

– Только вчера, – отозвалась та. – Я была с Лианнон.

Эйлан порывисто обняла старшую жрицу и, отступив на шаг, окинула ее придирчивым взглядом. – А затворничество явно пошло тебе на пользу! – Кейлин загорела, поздоровела; морщинка, порою перечеркивающая синий полумесяц, вытатуированный у нее между бровями, разгладилась сама собою. – Тебе ведь простили мое прегрешение?

– Все прощено и забыто, – улыбнулась Кейлин. – Вот поэтому, дитя, я за тобою и послала. Ты живешь здесь уже три года и весьма преуспела в занятиях. Настало тебе время решить, желаешь ли ты в самом деле стать одной из нас и принести обеты.

– Целых три года? Быть того не может! – Трудно было поверить, что дочурка Майри, здоровенькая, крепкая трехлетка, уже встала на ножки, а старшему мальчугану почти пять. И в то же время Эйлан казалось, будто она живет в обители с самого своего рождения. Отчий дом почти позабылся, а когда она вспоминала о Гае, ей грезилось лишь, как он ее обнимает и нашептывает ей что-то на ухо. Она и представить себе не могла, как жила бы с ним в мире римлян.

– А Диэда тоже принесет обеты? – Все знали о том, как разобижена Диэда на Кинрика за то, что он ее якобы бросил; а теперь он еще и объявлен вне закона, и как знать, когда он сможет вернуться в родные края? Кинрик по-прежнему денно и нощно думал о мести, не жалея сил, постигал воинские искусства, и ни для чего другого в его жизни места не было. «Вот точно так же и Гай всецело предан миру своего отца», – думала Эйлан.

– Это между нею и Великой Богиней, – сурово оборвала ее Кейлин. – Сейчас мы говорим о тебе. Ты по-прежнему хочешь остаться с нами, маленькая?

«Диэда принесет обеты, и я тоже, – думала про себя Эйлан. – А почему бы и нет, если ни ей и ни мне не дано быть с любимым?»

– Да, хочу. Если… – девушка замялась, – если я все еще нужна Богине, Она ведь знает, что любовь моя была отдана сперва мужчине, а уж потом Ей.

– Это не имеет значения! – Кейлин просияла улыбкой. – Богине дела нет до того, что с тобой случилось прежде, чем ты принесла обеты. Так объяснила мне Лианнон – я ведь наконец-то рассказала ей о своей беде! Этой благодатью я обязана тебе, родная, и я рада в свой черед поделиться ею с тобой!

– Не все с тобой согласятся, – горько отозвалась Эйлан.

– Пусть это тебя не тревожит. – Кейлин положила руки на плечи Эйлан, заглянула ей в глаза, и девушке померещилось, будто в темных очах жрицы, словно в священном озере, можно увидеть прошлое и будущее.

– Послушай, сестричка, я поведаю тебе истину, что сокрыта в самом сердце Таинств. Все боги, равно как и все богини, едины, будь то Арианрод, или Катубодва, или Дон. Свет Истины един, но мы видим, как свет этот отражается в гранях кристаллов и распадается на многоцветье оттенков. В том, как мужчины и женщины видят своих богов – или богинь, – есть некая доля той истины. Мы, живущие в Лесной обители, удостоены чести лицезреть Великую Богиню во многих ее ипостасях, мы знаем Ее под многими именами, но нам ведома эта первая и величайшая из всех тайн: боги, как их ни называй, все едины.

– Значит ли это, что римляне почитают тех же самых богов и богинь, которым служим мы?

– Воистину так – вот почему, возводя здесь, в Британии, жертвенные алтари, они наделяют изваянные образы своих богов атрибутами наших. Здесь, в Лесной обители, мы отождествляем каждого из богов с тем именем, каким к нему обращаемся, и однако ж мы верим, что поклоняемся Великой Богине в ее первозданной незамутненной ипостаси как божественной сущности, заключенной во всех женщинах. Вот почему мы даем обет служить Ей как Матери, Сестре и Дочери. Вот почему мы порою говорим о том, что Лик Великой Богини отображен в лице каждой из женщин.

На миг воодушевление Кейлин передалось и юной послушнице, но тут же накатил гнев. С какой стати всех так возмутило ее неравнодушие к римлянину, если боги у них одни и те же? Кейлин присутствовала при ее разговоре с Гаем, она знает, как сильно девушка его любит. Как же у нее язык повернулся заявить, что чувства эти утратят всякое значение, едва послушница принесет обеты? Ведь чувства эти – неотъемлемая часть ее души, они так же священны, как и мистический восторг, что порою подчинял себе Эйлан, когда присутствие Богини переполняло ее точно лунный свет, мерцающий на водах заповедной заводи.

– Что от меня потребуется?

– Ты дашь обет жить в целомудрии, если только не станешь избранницей бога. Ты поклянешься, что не станешь выбалтывать тайны святилища непосвященным и что всегда будешь стараться исполнить волю Великой Богини или тех, кто вправе приказывать тебе от Ее имени – а имен у Нее множество.

Кейлин умолкла, не сводя с нее взгляда. Эйлан думала про себя, как сильно ее любит, как привязалась ко всем прочим жрицам и как много значит для нее жизнь в обители. Она посмотрела в темные глаза Кейлин.

– Я охотно дам все эти клятвы.

– Готова ли ты доказать, что в совершенстве овладела искусствами и умениями, которым мы тебя учили, и что Великая Богиня согласна принять твое служение? Как ты понимаешь, описать тебе ритуал посвящения я не могу – более того, говорят, что испытания для всех послушниц разные, так что, даже если бы моя клятва не запрещала мне этого, я все равно ничего не смогла бы тебе поведать сверх уже сказанного.

Эйлан похолодела от страха, но усилием воли сдержала дрожь. Живя в Доме дев, она наслушалась россказней о послушницах, которые не выдержали испытания и были отосланы прочь или, того хуже, исчезли бесследно.

– Я все понимаю, и я готова, – тихо проговорила она.

– Да будет так, – промолвила Кейлин. – От Ее имени я допускаю тебя к испытаниям. – Она поцеловала Эйлан в щеку; девушка вспомнила, как она впервые переступила порог Лесной обители и ее точно так же поприветствовала одна из младших жриц. На какой-то миг два поцелуя слились в один. Эйлан заморгала, голова у нее шла кругом от ощущения, что все повторяется и она уже переживала это мгновение бессчетное множество раз.

– В ночь полнолуния накануне Самайна ты произнесешь свои обеты в присутствии жриц. Лианнон и твой дед будут очень довольны.

Эйлан воззрилась на нее во все глаза. При чем тут Лианнон или дедушка? Кейлин предложила ей выбор, и девушка приняла решение, но потому ли, что именно этого ждут от нее родные – или, может, ее направляют иные силы, те, что смутно мерещатся в непроницаемом мраке?

– Кейлин, – прошептала она, завладев рукою жрицы. – Если я дам обет Богине, то не потому, что я – дочь и внучка друидов, и даже не потому, что Гай для меня навеки потерян. Должно быть нечто большее!

Кейлин неотрывно глядела на нее.

– Когда я впервые тебя увидела, мне почудилось, что тебе предначертана особая судьба среди нас, – медленно произнесла она. – Сейчас я ощущаю это еще более ясно. Но не могу обещать, что ты будешь счастлива, дитя.

– Я этого и не жду… – Эйлан со всхлипом перевела дух. – Лишь бы только во всем этом был хоть какой-то смысл, какая-то высшая цель!

Кейлин вздохнула, обняла девушку, и Эйлан прильнула к ней. Ирландка гладила ее волосы; юная послушница проглотила наконец ком в горле и постепенно успокоилась.

– Высшая цель есть всегда, родная, хотя порою мы далеко не сразу понимаем, ради чего поступаем так, а не иначе, – вот и все утешение, какое я могу тебе предложить. Если Великая Богиня сама не ведает, что творит, то что смысла в этом мире?

– Мне и довольно, – прошептала Эйлан, слушая, как бьется сердце старшей жрицы – ровно, размеренно, у самого ее уха. – Если только ты меня любишь.

– Люблю… – Голос Кейлин звучал еле слышно. – Люблю так же, как любит меня Лианнон.

Полная луна глядела с небес недреманным оком, как если бы Арианрод решила самолично проследить за церемонией. Тягучее пение жриц, которые привели сюда Эйлан, смолкло вдали. В груди у девушки холодело, по рукам пробежали мурашки, хотя ночь выдалась теплая. Уж не надеялась ли она на дождь? Ну да это ничего не изменило бы; если бы друиды позволяли себе отменять обряды из-за непогоды, то немногого же стоила бы их религия! Эйлан понимала, что нужно радоваться: сами небеса благословляют ее посвящение, – но лунный свет вселял в нее смутную тревогу.

По крайней мере, при таком ярком сиянии она с тропы не собьется; а ведь от нее потребовали всего-то вернуться через лес обратно к святилищу – право же, испытание не из сложных! Желая поскорее с ним покончить, Эйлан поспешила под сень деревьев, подальше от беспощадного взора луны.

Шла она совсем недолго – за это время и ярда нити не спрясть, – как вдруг поняла, что заблудилась.

Стараясь дышать глубоко и ровно, Эйлан обернулась. Это, по всей видимости, первая проверка – многому ли она научилась, сумеет ли воспользоваться внутренним чутьем, чтобы отыскать дорогу? Девушка ощутила под ногами незыблемую твердь земли – земля, по крайней мере, ничуть не изменилась, – и вобрала в себя ее надежную силу. Луна и звезды пели над головой, от них расходились незримые волны. Девушка открылась им навстречу, стала словно бы столпом между землею и небом, вдыхая и выдыхая размеренно и ритмично, пока не ощутила себя центром вселенной, и страх ушел.

Глаза ее снова распахнулись. Паника схлынула, но лунный свет, струящийся сквозь листву, сиял словно бы отовсюду, и девушка понятия не имела, в какой стороне святилище. Однако ж, если выбрать какое-то направление и держаться его, то рано или поздно она выйдет из чащи. Эйлан рассказывали, что некогда весь этот остров был покрыт глухими лесами, но теперь его испещрили дороги, поля и пашни. Наверняка ей вскорости повстречается кто-нибудь, кто сможет направить ее на верный путь.

Тихонько напевая себе под нос, Эйлан зашагала вперед. Лишь много позже она поняла, что это была та самая песнь, которой жрицы приветствуют восход луны.

Девушка шла все дальше. Пятна лунного света преобразили мир, и она догадалась наконец о причине своих страхов. Каждая веточка была прорисована серебром, переливчато сверкали листья, серебристые блики танцевали и вспыхивали на каждом камне… но теперь Эйлан поняла, что это нечто большее, нежели лунное зарево. Все живое в здешнем лесу лучилось своим собственным, внутренним светом – сияние становилось все ярче, разливалось все шире – теперь девушка видела так же ясно, как белым днем. Но нет, это не день; в искристом мареве предметы не отбрасывали тени, а краски леса приглушенно мерцали как бледные драгоценные камни. Эйлан поежилась: она поняла, что каким-то образом перешла границу, отделяющую ведомые нам поля от Иного мира.

Правы были ее наставницы: Земля Живущих и мир людей лежат рядом, как складки плаща: там, где они соприкасаются, рубеж пересечь нетрудно. А может статься, миры подходят так близко друг к другу не всегда, но лишь в особые дни – вот как сегодня, после того, как жрицы пропели священные гимны.

В том лесу, в который еще недавно вошла Эйлан, росли дубы, орешник и терновник – словом, как везде. А здесь одни деревья казались знакомыми, а других она совсем не узнавала. Рядом с могучим дубом девушка заметила деревце с серебряной корой и мелкими золотыми цветочками. Рябина была усыпана и белыми цветами, и алыми гроздьями ягод, хотя в мире смертных время цветения миновало, а ягоды на ветках еще не созрели.

Дурманящий цветочный аромат кружил голову. Теперь Эйлан ясно видела тропу, шагала по ней куда более уверенно – и от восторга едва не позабыла, зачем сюда пришла. Девушка смутно осознавала, что, вероятно, такое обольщение чувств таит в себе величайшую опасность, и попыталась вспомнить о своей цели. Не что иное, как обостренное чувство долга, заставило ее остановиться на полянке, где серебристые березы и рябины шелестели под благоуханным ветерком – ни дать ни взять юные девушки, что сошлись на празднество. Эйлан зажмурилась.

– Владычица и госпожа, помоги мне! Духи этого места, я чту вас… – тихо проговорила она. – Прошу, явите мне милость, укажите, куда мне должно идти…

Снова открыв глаза, девушка увидела между деревьями широкую дорогу, по краю отмеченную необтесанными камнями. Она двинулась по ней, ступая с неспешной, выверенной грацией – послушниц обучали такой походке для участия в церемониях. Вскоре Эйлан дошла до того места, где путь пролегал между двух стоячих камней, покрытых резными узорами из спиралей и треугольников. А за ними обнаружилось озерцо: воды его загадочно мерцали, словно отражая свет незримой луны.

Затаив дыхание, Эйлан прошла между двумя менгирами и вгляделась в воду. Этому, по крайней мере, ее обучали – еще в самом начале своего послушничества она овладела умением прозревать прошлое, настоящее и будущее в чаше с водой. Налетевший порыв ветра взбаламутил озерную гладь, а когда рябь улеглась, девушка поняла, что чаша с водой в сравнении с могуществом озера – все равно что свеча рядом с солнцем.

В глубинах озерца Эйлан увидела море – оно переливалось изумрудно-сапфировыми оттенками под синим хрустальным куполом небес. Девушка все глядела, не отводя глаз: и вот озеро, и лес, и камни – все исчезло, а она парила над волнами, словно крылатая птица. Посреди моря лежал остров в обрамлении утесов из красного песчаника; тут и там среди темной зелени рощ белели храмы. На самом высоком холме красовался храм, затмевающий величием все прочие; купол его блестел золотом.

Эйлан устремилась вниз. Вдоль парапета, вглядываясь в морскую даль, расхаживала женщина в белых одеждах. На шее и запястьях женщины блестело золото, золотой венец сверкал на ее челе, волосы полыхали пламенем, но глаза ее были глазами Кейлин. Из храма вышел юноша, опустился перед нею на колени, прижался лбом к ее животу. Жрица благословила его. Эйлан заметила, что на предплечьях юноши вытатуированы извивающиеся драконы. Голос, подобный шуму дождя, запел:

Голос звучал все тише; картина изменилась. Эйлан показалось, что минуло много лет. В самом центре острова внезапно разверзлась пропасть, вверх взметнулось алое пламя, воды вздыбились стеной зеленого стекла – и поглотили деревья, и храмы, и все прочее. Остров обрушился, но в это самое мгновение от берега отчалило несколько кораблей – они понеслись прочь, прыгая по волнам, точно перепуганные чайки. Эйлан последовала за одним из судов – на его парусе был нарисован дракон. Корабль стрелой летел на север, и вот уже яркое солнце потонуло в пелене серебристых туманов, а море потускнело и обрело привычный серо-зеленый оттенок.

Девушка снова видела землю, белые утесы и высокие поросшие травою холмы. Над взгорьями и долинами летела она, и вот добралась до обширной возвышенной равнины, где длинные вереницы людей с помощью веревок перетаскивали, поднимали и устанавливали громадные каменные глыбы. Часть хенджа была уже готова, остальное она с легкостью могла себе домыслить. Ей достаточно часто описывали Хоровод Великанов, так что она сразу узнала огромное кольцо камней. Надзирал за работами мужчина, очень похожий на ее отца, но он в свой черед подчинялся невысокому и смуглому, как большинство силуров, человеку, напоминавшему Гая; сила била в нем через край. Он махнул рукой в сторону хенджа – и вытатуированные на его предплечьях драконы задвигались: под кожей ходуном заходили мускулы.

Налетевший порыв ветра всколыхнул высокие травы, и картина снова преобразилась. Эйлан завороженно наблюдала, как перед ее взором гаснут и вспыхивают все новые видения. Менялись краски, черты и обличья; на острова приходили народ за народом. Но опять и опять подмечала она в ком-нибудь знакомый жест или выражение глаз – дедовскую манеру играть на арфе, царственную грацию Лианнон, а вот и она сама выезжает на колеснице, словно королева. Подле нее – высокий, статный мужчина; Эйлан узнала в нем того, чье прикосновение некогда открыло ей доступ к собственной силе.

А звонкий, чистый голос откуда-то из-за грани мира все пел:

В последнем видении взору Эйлан предстал истрескавшийся гранитный холм, поросший лиловым вереском. С моря налетали стылые западные ветра – и проносились над холмистыми полями. В этом промозглом, насквозь продуваемом месте деревья росли только вдоль пролива: там, где остров глядел на унылый берег большой земли. Эйлан догадалась, что это Мона, и картина тотчас же сменилась. Теперь девушка видела своих соплеменников: друидов, одетых в белое, и женщин в темно-синих платьях. Все эти люди складывали из веток громадные погребальные костры. Лица их были мрачны и угрюмы.

В первое мгновение девушка не поняла, что происходит. Но вот на противоположном берегу замерцали огни. Она заморгала: это сверкали римские доспехи. Обитатели Моны тоже заметили отблеск; миг – и пламя костров взвилось к небесам. Жрицы в танце выступили вперед: они пронзительно выкрикивали заклинания; по земле метались и извивались их черные тени. Поначалу солдаты нерешительно попятились; но офицеры настойчиво подгоняли их вперед, и наконец первая шеренга с плеском бросилась в море. Воды пролива вскипели; легионеры, борясь с волнами, пробивались вперед, к острову. На берег они выбрались мокрые насквозь; в свете костров клинки их отсвечивали алым. С беспощадной решимостью солдаты бросились на друидов, убивая всех на своем пути; по лезвиям мечей текла кровь – еще более кармазинно-яркая, нежели отблики пламени.

Но вот все стихло; воцарилась тишина. Догорающий отблеск пожарища сменился холодным серым рассветом. К месту побоища уже слетелось воронье. На глазах у Эйлан птицы с карканьем взмыли ввысь, пятная небеса черными крыльями.

Пока звучала песня, сердце Эйлан пронзила невыносимая скорбь. Глаза ее наполнились слезами – и видение растаяло.

Когда мир наконец обрел четкость, она увидела, что снова стоит у озерца. Но уже не одна. В воде отражалась чья-то фигура: подняв глаза, Эйлан увидела мужчину в плаще из пятнистой бычьей шкуры и в наголовнике, украшенном крыльями сокола и увенчанном ветвистыми оленьими рогами. Глаза девушки расширились: в этот наряд друиды облачались только для самых священных обрядов.

– Владыка… – с подобающей почтительностью поприветствовала его Эйлан. – Владыка, кто ты? – В первое мгновение незнакомец напомнил ей деда, но теперь она осознала, что друид куда моложе, несмотря на серебряные нити в бороде, а в глазах его сияет такая мудрость и отражается такая сила, каких девушка ни в ком прежде не видела – разве что как мимолетные проблески.

«Таким до́лжно быть Арданосу!» – подумала про себя Эйлан. Вот так же, во время священных обрядов, она порою прозревала в Лианнон отблик истинной сущности великой Жрицы.

Незнакомец улыбнулся, и девушке показалось, будто вокруг стало еще светлее и ярко вспыхнула гладь озера.

– Я сменил множество имен и обличий. Я был Солнечным Соколом и Белым Конем, Златым Оленем и Черным Вепрем. Но здесь и сейчас я – мерлин Британии.

Эйлан сглотнула. Об этом ей рассказывали наставницы: титул мерлина в прежние времена носил архидруид. Но душа, которой титул сей принадлежал по праву, облекается в плоть отнюдь не в каждом поколении, и говорили, что лишь величайшим из друидов доводилось повстречаться с мерлином в Ином мире.

Девушка облизнула пересохшие губы.

– Чего ты от меня хочешь?

– Дщерь Священного острова, готова ли ты служить своему народу и своим богам?

– Я служу Владычице Жизни, – твердо отвечала Эйлан. – Я стану исполнять Ее волю.

– Се – час знамений: много дорог сойдутся вместе, но только с твоего согласия, ибо открывшийся пред тобою путь потребует от тебя отдать все, что имеешь, и ежели последуешь ты этим путем, то не встретишь на нем ни понимания, ни награды. – Мерлин неспешно зашагал вдоль озерного берега.

– И что же говорят знамения – чему благоприятствует этот час? – Его присутствие рядом, такое явственное и осязаемое, подавляло своею мощью. Эйлан порадовалась про себя, что из древних преданий знает, как отвечать мерлину.

– Час сей благоприятствует посвящению в жрицы по древнему обычаю, – мягко проговорил мерлин. – Тебя учили, что жрица должна быть девственна, но это не так. Служительница Богини отдается мужчине в свой час и в свою пору, а когда сила, переполняющая ее, схлынет, возвращает себе верховную власть. Она приносит себя в дар – но овладеть ею не дано никому. Она дарует благодать Священному королю, дабы тот передал благословение своей королеве и земля возродилась к жизни.

– Так ты этого от меня потребуешь? – Эйлан почувствовала, что дрожит. – Но я не смогу… Я не знаю как!

– Не ты, но Великая Богиня, воплощенная в тебе, свершит сие… – От его улыбки у Эйлан перехватило дыхание. – И я призван пробудить Ее.

Он расстегнул плащ, жесткая бычья шкура соскользнула на землю, и девушка увидела, что он совершенно наг: живое воплощение исполненного мужской силы бога. Он пригладил непокорные завитки на ее висках – Эйлан подумалось, что без поддержки этих сильных рук она бы рухнула наземь. Мерлин наклонился и поцеловал ее в лоб.

«Великая Богиня!» – вскричала ее душа. Белое пламя вспыхнуло в сознании и потоком хлынуло вниз: мерлин коснулся поцелуем ее губ, ее грудей и, опустившись на колени, благословил ее лоно. В этот самый миг Эйлан осознала свою истинную суть как никогда прежде, и, однако ж, ее «я» целиком поглотила какая-то иная сила. Но была ли сила эта частью ее самой или сама она стала частью некоего неведомого начала – возможно, что и Великой Богини, – Эйлан не сумела бы ответить. Она бесспорно знала лишь то, что в каком-то смысле больше не одна – и ощущение это оказалось сильнее даже того блаженства, которое девушка испытывала в объятиях Гая.

Эйлан пылала в огне – пылала и не сгорала, и казалось ей, будто тот же самый голос, что она слышала прежде, поет в лад с пламенем:

Перед ее внутренним взором вспыхивали яркие картины кровопролития и великолепия: жестокие битвы и каменные города, зеленая вершина над внутренним морем, огонь и меч, и наконец – светлокудрый воин с глазами, как у Гая, выехал в битву со щитом, на котором изображена была Владычица.

– Я все исполню! – воскликнула девушка. – Только не оставляй меня одну…

«Дочь моя, я всегда здесь, с тобой, – раздалось в ответ. – Ты принадлежишь Мне от века к веку, до скончания Времен».

Эйлан знала: она уже слышала эти слова прежде и сейчас всего лишь возрождает древнюю связь, но любовь, подчинившая ее своей власти, вдруг разлилась морем, грозя утопить девушку; разгорелась ослепительным светочем, испепеляя все прочие чувства и мысли.

Придя в сознание, Эйлан почувствовала, что покачивается на прохладной воде. Она не столько видела, сколько ощущала: вокруг нее темнеют деревья, с небес струится лунный свет, – а в следующий миг множество рук подхватили ее и вытащили на берег. Она изумленно заморгала – и поняла, что лежит подле купели, устроенной в ручье, который протекал неподалеку от Дома дев.

Эйлан попыталась заговорить, но слова не шли с языка. Она понимала: то, что с нею случилось, – это великое таинство, о котором не до́лжно рассказывать вслух, даже здесь. Но неужели никто не видит, что в ней все еще жарко пылает Божественное Пламя – так, что едва ей помогли выбраться из купели, как она тут же обсохла! Женщины молча облекли ее в новое холщовое платье темно-синего цвета – одеяние посвященных жриц.

– Ты странствовала между мирами; ты видела свет, не дающий тени; ты прошла очищение… – Эйлан узнала голос Кейлин. Девушка подняла взгляд: однако ж ей показалось, что рядом с нею стоит женщина, которую она видела у парапета над морем. – Дщерь Великой Богини, восстань, и сестры твои поприветствуют тебя…

Жрицы помогли Эйлан подняться на ноги и отошли назад. А девушка последовала за Кейлин по тропе, уводящей в Священную рощу.

Среди деревьев замерцали факелы – там ждала Лианнон в сопровождении Эйлид. Рядом стояла Диэда. В ее расширенных глазах читалось потрясенное изумление; Эйлан не сомневалась, что и у нее сейчас глаза точно такие же. Волосы Диэды влажными завитками липли ко лбу. «А с нею что произошло?» – задумалась про себя Эйлан. Взгляды их встретились, и все преграды, воздвигшиеся между девушками за последние годы, разом рухнули. Теперь они стали сестрами, а все остальное значения не имело.

«Как хорошо, что мы вместе принесем обеты…» – подумалось Эйлан. Испытание всем назначалось одно и то же, но каждой жрице являлись свои видения, посланные богами. Диэда, наверное, познала суть музыки. Эйлан смотрела на подругу детства, и ей мерещилось, будто из глубины синих глаз ей приветно улыбается Великая Богиня.

Эйлан оглянулась вокруг: здесь были и Миэллин, и Эйлид, и другие жрицы – все, кто обучал и наставлял ее в течение трех лет. Но в чертах каждой из женщин она различала отраженный свет Иного мира, а в некоторых даже нечто большее: неуловимое сходство с теми лицами, что являлись ей в видениях, постоянно меняющиеся и все-таки неизменные.

«Почему люди так боятся смерти, если мы всякий раз возрождаемся к новой жизни?» – подивилась про себя Эйлан. Друиды учили, что в круговерти лет душа сменяет много обличий, и девушка в это верила – или думала, что верит; а вот теперь она убедилась в этом доподлинно.

Наконец-то Эйлан поняла, почему Кейлин всегда безмятежно спокойна и почему в Лианнон ощущается благодатная святость, невзирая на все ее слабости и болезненную хрупкость. Они обе тоже побывали там же, где Эйлан, и никакие случайности смертной жизни не поколеблют этой истины.

Словно во сне Эйлан слышала слова обряда и, не колеблясь, дала обет – ведь самое важное, самое главное обещание, то, что включало в себя все прочие, уже было принесено Великой Богине в Ином мире. Кровь все еще пела и бурлила в жилах девушки, а в глазах сиял свет Владычицы, так что Эйлан почти не почувствовала боли, когда над ее переносицей острым шипом обозначили синий полумесяц – знак посвященной жрицы.