Глава 10

Старуха Латис, самая старшая среди травниц, повернулась к девушкам, рассевшимся у корней дуба; в руке она сжимала стебель цветущей наперстянки.

– Как думаете, почему мы не открываем простецам названия тех трав, что обладают сильнейшими целебными свойствами?

– Чтобы они приходили за помощью к нам и уважали жриц? – предположила одна из девушек помладше.

– Их уважение надо еще заслужить, дитя, – строго укорила Латис. – Может, простые люди и не обучены всему тому, что знаем мы, но они отнюдь не глупы. Причина нашей скрытности лежит глубже – все то, что обладает великой силой во благо, в неумелых руках способно причинить зло. Наперстянка может успокоить неистово колотящееся сердце, но при неумеренном ее употреблении сердце будет биться все медленнее и медленнее, пока не остановится. Для целительницы главное – благоразумие и осторожность.

Эйлан нахмурилась: прежде ей это не приходило в голову. Много позже, вспоминая годы, проведенные в Лесной обители, она пыталась понять, чего ожидала от жизни в святилище. Наверное, покоя и мира, или загадочной таинственности, а может, даже и скуки. Она думать не думала, что обучаться вместе с несколькими товарками окажется настолько интересно.

Ночами приходилось тяжелее: в первые месяцы ей частенько снился Гай. Не раз видела она во сне, как он выезжает с конным отрядом или упражняется с мечом. Когда лезвие врезалось в деревянный столб, грубо вытесанный в форме человеческой фигуры, юноша порою яростно вскрикивал: «Это тебе за Сенару! За Реис! А это за Эйлан!» К концу тренировки лоб его блестел от пота, но щеки были влажны от слез.

Тогда Эйлан просыпалась и плакала, переживая его горе как свое. Вот теперь она поняла, как скорбь живущих способна терзать и мучить тех, кто ушел из этого мира. Она подумывала послать юноше весточку, сообщить, что она жива, но никакого способа к тому не предвиделось, и со временем девушка осознала, что и впрямь умерла для него, и чем скорее он с этим смирится, тем лучше для них обоих.

В первые месяцы Эйлан была просто одной из послушниц, которые, возможно, однажды станут жрицами. Ей предстояло заучить наизусть каноны учения друидов – и на это уходили долгие часы. Точно так же, как богам не должно поклоняться в храме, созданном руками людей, так и божественную мудрость нельзя доверить письму. Иногда это казалось ей странным, ведь память человеческая сама по себе так непрочна. Но ее наставники показывали настоящие чудеса памятливости. Многие древние знания были утрачены при уничтожении острова Мона, но немало всего сохранилось. Так, например, Арданос мог воспроизвести вслух весь свод законов от слова до слова.

Эйлан была вполне счастлива среди прочих жриц. Ближе всего она сошлась с теми двумя, что приветили ее в Доме дев в первый вечер – с Эйлид и Миэллин.

Эйлид оказалась старше, нежели выглядела: она жила в Лесной обители с самого детства. Миэллин приходилась Эйлан почти ровесницей. Помимо этих двоих, девушка сдружилась с женщиной лет сорока по имени Селимон: на нее была возложена обязанность наставлять самых младших жриц и совершать некоторые несложные ритуалы.

Первое, чему полагалось научиться Эйлан, – это затвердить до мельчайшей подробности те обряды, в которых принимали участие девы-послушницы, ведь если кто-то допускал ошибку, церемонию приходилось начинать сначала. Пару раз обряд прерывался по вине Эйлан. Она чувствовала себя ужасно глупо, но Миэллин уверяла, что они все через это прошли.

А еще девушке объясняли движение луны и звезд. Немало ночных часов провела она, лежа между Миэллин и Эйлид в специально отведенном уголке внутри ограды, следя, как Повозка бесконечно кружит вокруг Полярной звезды, как, восходя и снова опускаясь, шествуют торжественной чередой планеты, как вспыхивает и змеится в летнем небе северное сияние. Эйлан узнала, что земля обращается вокруг солнца – вот уж чудо из чудес! В течение всех первых лет в Лесной обители эти ночные бдения завораживали Эйлан как ничто другое: послушницы, закутавшись в теплые плащи, лежали на росной траве, а голос Кейлин плыл над ними во тьме, нараспев рассказывая долгие истории о звездах.

Эйлан очень хотелось научиться музыке, чтобы подыгрывать поющим, но в один из тех редких случаев, когда ей дозволили побыть немного с Кейлин, жрица сказала, что женщины не играют на арфе во время обрядовых церемоний.

– Но почему? Ведь в наши дни женщины могут быть бардами, как Диэда, разве не так? Да ты и сама на арфе играешь!

День выдался теплый, и в роще за оградой обители какой-то молодой жрец из школы друидов, которая находилась за полями неподалеку, как раз осваивал арфу. Получалось у него неважно, ну да на арфе трудно сыграть настолько плохо, чтобы уши резало. Хотя мелодия то и дело обрывалась, каждая нота звучала чисто и звонко.

– У меня не арфа, а лира. Это первый подарок, который я получила от Лианнон, я на ней вот уже много лет играю, так что никто не смеет возражать. А такой талант, как у Диэды, отрицать невозможно. – Темные глаза Кейлин недобро вспыхнули.

– Но это же полнейшая бессмыслица! Почему мне-то нельзя поучиться? – не отступалась Эйлан. Как бы плохо она ни играла, у нее наверняка получится лучше, чем у горе-музыканта за оградой: ведь он, по-видимому, даже не замечает, что, по мере того как становится жарче, верхние струны все сильнее расстраиваются.

– Разумеется, бессмыслица, – отозвалась Кейлин. – Многое из того, что говорят жрецы, не имеет ни малейшего смысла, и сами они отлично это знают. Вот одна из причин, почему мне никогда не дозволят стать преемницей Лианнон. Арданос понимает, что мне это тоже известно.

– А ты хочешь стать Верховной жрицей? – спросила Эйлан. Глаза ее округлились от изумления.

– Храни меня Небеса! – с жаром запротестовала Кейлин. – Я ж не соглашусь покорствовать воле жрецов, я буду противостоять им каждый день и час своей жизни – а это все равно что о каменную стену головой биться. Правление и власть мужчины приберегают для себя. И сдается мне, что с приходом римлян лучше не стало – только хуже. Мужчины прибрали к рукам оружие, арфы и все прочее; вот разве что родовые муки, кастрюли да ткацкий станок им ни к чему. Больше скажу: они бы охотно заявили, что не женское это дело – служить богам, да только не найдется такого дурня, который бы в это поверил. Но почему тебе так хочется научиться играть на арфе?

– Потому что я очень люблю музыку, а петь не умею, – призналась Эйлан.

– Голос у тебя не сильный, но приятный, я же слышала.

– Дедушка говорит, что в сравнении с Диэдой я квакаю как лягушка, – пожаловалась Эйлан. – В нашем доме всегда пела только она.

– Думаю, твой дедушка ошибается; но на сей раз спорить не стану – даже я признаю, что он один из величайших наших бардов. У Диэды на диво красивый голос: видимо, она унаследовала свой талант от отца. Рядом с твоей родственницей все мы квакаем как лягушки, дитя, так что не горюй. Ты можешь выучить сказания о богах, даже если не сумеешь спеть их так же красиво, как она; и, сдается мне, ты легко овладеешь песенными заклинаниями и заговорами. Прекрасный голос даже среди бардов – большая редкость!

И в самом деле, Эйлан затвердила наизусть и научилась петь множество заклинаний; ей даже открыли несколько Слов Силы, тех, что попроще, – уже на первом году обучения.

Однажды Кейлин, обучая ее заклинаниям, спросила:

– Помнишь ли ты, как в ту ночь, когда родилась дочурка Майри, я прогнала разбойников, швырнув в них горящие уголья?

– Такое не забывается, – поежилась Эйлан.

– Помнишь, я пообещала тебе, что и ты так сможешь, если тебя научить?

Эйлан кивнула. Сердце ее гулко заколотилось в груди – но от волнения или страха, она знать не знала.

– Что ж, настало время показать тебе, как это делается. Главное, помни: огонь не повредит тебе; ты сама видела, как я с ним управлялась, и про себя знаешь, что такое возможно. – Жрица взяла в свои холодные руки тонкие белые пальчики Эйлан и подула ей на ладонь.

– А вот теперь важно поверить в себя, – наставляла Кейлин. – Быстро сунь руку в огонь и схвати горсть раскаленных углей. Ты обжигаешься только потому, что убеждена, будто такова природа огня; как только ты познаешь его истинную духовную суть, ты сможешь держать его в руках словно горсть сухих листьев. В тебе пылает тот же огонь, что и в очаге. Как пламя может повредить самому себе? Пусть искра жизни внутри тебя возрадуется огню и сольется с ним!

Эйлан оробела – но она ведь и впрямь своими глазами видела, как это проделывала Кейлин; а старшей жрице она доверяла безоговорочно. Девушка потянулась к раскаленным углям в очаге; в лицо ей пахнýло жаром, но Кейлин твердо повторила:

– Не мешкай – это надо делать быстро!

И Эйлан сунула руку в пламя.

Щеки ее по-прежнему обжигало дыхание огня, но, к превеликому изумлению Эйлан, угли на ощупь были что горсть зимнего снега. Кейлин, внимательно вглядевшись в озадаченное лицо девушки, вдруг приказала:

– Бросай, бросай сейчас же!

Эйлан разжала пальцы, жар внезапно сделался нестерпимым, угли посыпались в очаг. Девушка недоверчиво разглядывала свои руки.

– Я вправду это сделала?

– Еще бы, – подтвердила Кейлин. Один из угольков упал на тряпку, лежащую у очага, и ткань начала тлеть. От прожженного полотна потянуло резкой вонью. Жрица поспешно схватила тряпку и загасила огонь.

Эйлан потрясенно глядела на свою наставницу.

– А откуда ты знала, что еще миг – и я обожгусь?

– Я почувствовала, что ты начинаешь задумываться, недоумевать и сомневаться. А сомнение – это первый враг магии. Нас учат этому искусству, чтобы удивлять простецов чудесами и диковинами или ограждать себя от опасности. Но ты должна крепко запомнить: не следует применять магию только ради того, чтобы пустить пыль в глаза рожденным единожды, – предостерегла Кейлин. – Даже защищая себя, нужно с превеликой осторожностью проделывать то, что может показаться чудом. Наверное, с моей стороны было не слишком-то разумно прибегнуть к магии той ночью под кровом Майри; ну да сделанного не воротишь. Теперь, когда ты знаешь, на что способна, тебе предстоит разобраться, когда можно использовать такого рода умения, а когда нельзя.

По мере того, как вращалось колесо года, девушки обретали не только знание о каждом из богов, которому посвящалось очередное празднество: им растолковывали скрытый смысл сказаний, многие из которых следовало воспринимать не буквально, как рассказ о подлинных событиях, но как символическую трактовку неких идей. Ученицы спорили о девственности богини Арианрод и о судьбе ее светловолосого сына, столь ей нежеланного; они обсуждали превращения Гвиона, который вкусил напитка из котла мудрости. Они постигали тайное учение о Священном короле и Верховной Владычице. А в самые бессветные зимние дни они размышляли о таинствах темных, призрачных богинь, чьи налитые кровью лица и иссохшая плоть воплощали в себе мужские страхи.

– А почему мужчины боятся старух? – спросила Эйлид. – К старикам-то они относятся совсем иначе!

– Старик становится мудрецом – завидная участь для мужчины, – объяснила девушкам Кейлин. – А вот старуху они боятся, потому что старуха им неподвластна. С приходом лунных кровей девушка становится женщиной. Она нуждается в мужчине, чтобы стать матерью, а мать нуждается в мужчине, который бы защитил ее детей. Но старухе ведомы все тайны рождения и смерти; она переродилась к иной жизни и ни в чем не испытывает нужды. Так что неудивительно, что мужчине, который знает только первый переход – из мальчика в мужи, – она внушает страх.

Имя Лианнон было для юных послушниц священно, даже когда они засиживались допоздна в Зале дев, хихикая над старшими жрицами. Но Эйлан не могла не задумываться про себя, а прошла ли Верховная жрица через перерождение, которое описывала Кейлин. Лианнон долго жила на свете, но невозможно было даже представить себе, чтобы ее затронуло человеческое горе или страсть. Она никогда не возлежала с мужчиной, не рожала детей; она шествовала по Лесной обители в облаке лавандового благоухания, в длинных развевающихся одеждах, улыбаясь нежной, отстраненной, неуловимой улыбкой: казалось, она обитает в своем собственном, недоступном для других мире.

И все-таки Кейлин любила ее всем сердцем. Эйлан не позволяла себе забыть, что старшая жрица, с которой она так сблизилась в ту достопамятную ночь под кровом Майри, видит во Владычице Вернеметона нечто такое, чего самой ей разглядеть не удавалось; и девушка принимала на веру, что Лианнон и в самом деле – существо высшего порядка.

Когда девушек начали обучать искусствам, открывающим доступ к глубинам подсознания, Эйлан занималась с особым упорством. Сны и предчувствия, и тому подобное, всегда давались ей легко и приходили внезапно, без предупреждения. Теперь девушка поняла, как вызывать видения по своей воле – и при необходимости от них отгораживаться.

Она обрела умение видеть образы в чаше с водой и с помощью заклинаний прозревать события сквозь расстояния и время. Одним из первых видений, которое она сумела вызвать с помощью новообретенного дара, была битва с разбойниками, уничтожившими ее дом.

– Благословенна будь Владычица Вернеметона, если это она наслала ветер, – промолвил Кинрик, принюхиваясь к клочьям тумана, что проносились мимо него, пропитанные запахом моря.

– Она сдержала слово, – отвечал Бендейгид рядом с ним. – Этот ветер поднялся на третий день после того, как спалили мой дом. Когда все мелкие банды вернулись с награбленной добычей к своим куррахам, оказалось, что ветер дует с моря – не отчалишь! – Он невесело усмехнулся. – Мы зажмем их между берегом и водой!

Где-то совсем близко прозвучал отрывистый приказ, и размеренный топот подбитых гвоздями сандалий разом смолк. Кинрик поморщился, радуясь, что ветер дует с моря и разбойники не услышали зловещей поступи. Они б еще в сигнальные рожки затрубили, эти легионеры! Бритты далеко не так хорошо вышколены, зато передвигаются куда тише.

Кинрик внутренне напрягся: так бывало всякий раз, как в тумане проглядывал гребень римского шлема. Ему и в голову не могло прийти, что однажды он станет сражаться плечом к плечу с заклятым врагом. Но если во имя высшего блага даже Бендейгид способен на время забыть о ненависти, ему, Кинрику, ничего не остается, кроме как последовать примеру приемного отца.

Бендейгид тронул его за рукав, Кинрик замер и вгляделся сквозь бахрому низкорослых осин, что неровной полосой протянулись между ними и берегом. Тянуло дымом костра и мерзким смрадом – эти бандиты и яму-то для отхожего места выкопали кое-как. Правду говорит пословица: каков ком, такова от него и вонь. Юноша снял с плеча щит и крепче перехватил копье.

Римляне затрубили в трубы. Бендейгид гортанно заревел; Кинрик осознал, что тоже вопит во все горло. Бритты с воем ринулись вперед. Кинрик ломился сквозь деревья с копьем наперевес и слышал, как наступают римляне, чеканя шаг: грозный топот вторил бриттским боевым кличам.

Римляне обрушились на неприятеля, бритты зашли с тыла. Один из разбойников обернулся; в тумане силуэт его расплывался, он казался настоящим чудовищем. Ну так он чудовище и есть! Кинрик ударил копьем снизу вверх: сказалась воинская выучка. Его швырнуло назад, раздался душераздирающий вопль: острие вошло в плоть. Но размышлять было некогда; на него уже бежал новый противник. Меч с грохотом обрушился на щит. Краем глаза юноша видел, как римские солдаты сосредоточенно и четко прорубаются сквозь ряды скоттов и каледонцев, сокрушая на своем пути всех и вся. Кинрик выдернул копье и размахнулся снова, в каждом искаженном лице видя врага.

Кинрик понятия не имел, сколько времени прошло – полдня или, может, половина жизни, когда вдруг осознал, что больше никто на него не нападает. Повсюду вокруг валялись бездыханные тела; Бендейгид деловито добивал тех, кто еще дышал. Кинрик весь перепачкался в крови, но, по-видимому, кровь эта была не его, а чужая: на нем самом не осталось и царапины. В какой-то момент он упал и уже попрощался было с жизнью, но один из легионеров подоспел к бритту на помощь и прикрыл его широким прямоугольным щитом, давая возможность подняться на ноги.

Молодой бритт вдруг осознал, что можно ненавидеть врага и одновременно им восхищаться. Он никогда не сможет проникнуться к захватчикам теплыми чувствами, но у них есть чему поучиться. В тот момент юноша даже готов был примириться с тем, что в его собственных жилах течет кровь римлян. Затрещало пламя: Арданос распорядился сжечь вражеские куррахи. Тошнотворно запахло горелой плотью; круглые, обтянутые кожей лодки весело заполыхали. Кинрик отвернулся: его затошнило.

Один из куррахов жечь не стали; сохранили жизнь и одному из разбойников: его ослепили и усадили в лодку.

Арданос воздел руки к небесам и прокричал что-то на древнем наречии, ведомом только друидам. На мгновение ветер улегся, а затем переменился и подул в сторону моря. Архидруид положил руку на борт лодки, удерживая ее на месте.

– Я призвал для тебя попутный ветер, – сказал он разбойнику. – Если боги к тебе благосклонны, ты вернешься на Эриу. Так стань нашим посланником и передай от нас своим соплеменникам: если вы снова явитесь на здешние берега, такая же участь ожидает всех и каждого, – свирепо докончил Арданос.

Видение погасло. Эйлан, вся дрожа, в изнеможении откинулась назад. Ей еще не приходилось видеть настоящей битвы, и девушка преисполнилась ужаса – и однако же испытала свирепую радость, видя, как разбойники гибнут один за другим. Ведь кто-то из них убил ее мать и, может быть, маленькую сестренку и поджег дом, в котором она родилась.

Эйлан неотрывно глядела на воду, пытаясь высмотреть лицо Гая, но тщетно. Может статься, он пал в какой-нибудь из мелких стычек с врагом, так и не узнав, что она вовсе не погибла в пламени пожара? Что ж, пусть лучше Гай считает ее умершей, нежели думает, будто она изменила его памяти, снова и снова внушала себе девушка, но, к вящему ее удивлению, мысль о том, что Гая, возможно, нет в живых, причиняла ей невыносимую боль – даже сейчас. В ту ночь, когда они сидели вместе у костров Белтайна, казалось, будто души их слились воедино. Если бы Гая убили, она наверняка бы это почувствовала.

Но со временем спокойная и размеренная жизнь в Лесной обители утишила боль, и даже воспоминания о Гае и о том, что не сбылось, утратили мучительную остроту.

Вместе с прочими послушницами Эйлан в свой черед отправлялась собирать священные травы, узнавая, какие должно срывать при определенном положении солнца или луны.

– Знание о травах древнее, нежели даже друиды, – как-то раз поведала ей по секрету Миэллин, когда девушек поставили в пару. Миэллин, при том, что она вступила в Лесную обитель давным-давно, была лишь несколькими годами старше Эйлан, и подруг, как самых младших, частенько посылали на какую-нибудь работу вдвоем. Миэллин решила стать жрицей-целительницей и уже научилась очень многому. – Оно отчасти восходит к далекому прошлому, когда наш народ еще не пришел в эту землю.

Весна выдалась дождливая; по берегам ручья, петляющего по полям за Лесной обителью, чернобыльник вымахал девушкам по пояс. Эйлан обрывала листья со стебля, и от острого, пряного запаха кружилась голова. Жрицы использовали чернобыльник для того, чтобы вызывать видения, – а еще добавляли в настойку, снимающую боль в мышцах.

– Кейлин мне немного об этом рассказывала, – откликнулась Эйлан. – В стародавние времена, говорит она, в Британии вообще не было жрецов-друидов. Когда наш народ пришел на этот остров, воины перебили жрецов покоренных племен, но не посмели поднять руку на жриц Великой Матери. Наши ведуньи многому научились у них и прибавили к своим познаниям древнюю мудрость.

– Это правда, – подтвердила Миэллин, проходя чуть дальше вдоль ручья. – Кейлин изучала эти материи куда глубже меня, кроме того, она – одна из жриц-Прорицательниц. Вот они, по крайней мере, появились здесь за много сотен лет до Лесной обители – и задолго до того, как на острове Британия утвердился орден друидов. Говорят, будто первые жрицы приплыли сюда с острова далеко в западном океане, который сейчас погребен под волнами. А с ними явился жрец, которого называли мерлином, то есть кречетом, – он принес учение о звездах и о стоячих камнях.

Девушки на мгновение задумались, пытаясь охватить мысленным взором такую невообразимую древность. Но вот легкий ветерок всколыхнул их юбки и вернул юных послушниц в настоящее – к красоте мира вокруг. Повсюду, куда ни глянь, зеленела и цвела весна.

– Это златоцвет или кервель? – Эйлан указала на густые низкорослые кустики с ярко-зелеными перистыми листочками.

– Кервель. Видишь, какие у него хрупкие, тонкие стебельки? Он только-только пошел в рост. А златоцвет не отмирает на зиму, и стебли у него одревесневшие. Но листья похожи, что правда, то правда.

– Сколько же всего нужно запомнить! – всплеснула руками Эйлан. – А если наш народ не всегда жил здесь, откуда же мы все это узнали?

– Люди – скитальцы по природе своей, хотя, неотлучно живя тут, в Лесной обители, ты с трудом в это поверишь, – объяснила Миэллин. – Любой народ откуда-то да пришел и, осваиваясь на новом месте, должен был учиться у местных жителей. Последние из наших племен переселились на этот остров всего-то навсего за сотню лет до появления римлян и примерно из тех же самых областей мира.

– Если мы с римлянами когда-то были соседями, они, казалось бы, должны знать нас куда лучше, – промолвила Эйлан.

– Они знали достаточно, чтобы наши воины внушали им страх. – Миэллин недобро усмехнулась. – Может, поэтому они и распространяют про нас все эти гнусные сплетни. Вот скажи, Эйлан, ты когда-нибудь видела, чтобы на наших алтарях кого-нибудь сжигали – будь то мужчину либо женщину?

– Нет, у нас если и предают смерти, то только преступников, – отвечала Эйлан. – Как только у римлян язык поворачивается такое про нас рассказывать?

– А что с них взять? Они же совсем невежественны, – презрительно бросила Миэллин. – Все свои познания они записывают на кусках кожи, на вощеных дощечках или на каменных табличках и считают это мудростью. Ну, запечатлеешь ты знание на камне, и что толку? Даже мне, совсем юной жрице, известно: мудрость приходит вместе с пониманием, начертанным в сердце. Как можно учиться травознанию по книге? Тут и словами-то всего не расскажешь! Нужно самой отыскивать цветы и травы, изучить их, полюбить их, наблюдать, как они растут. Только тогда ты сможешь использовать их в целительстве – ибо душа растений заговорит с тобою.

– А может, женщины у них более сведущи? – предположила Эйлан. – Я слыхала, что римлянок не учат грамоте. Интересно, какую такую мудрость, неведомую мужчинам, матери передают дочерям?

Миэллин состроила гримаску.

– Они, верно, боятся, что если еще и женщины овладеют книжной наукой, то письмоводители и переписчики на базарных площадях останутся без работы.

– Кейлин тоже говорила что-то в этом роде, вскоре после того, как я сюда приехала, – промолвила Эйлан и поежилась, несмотря на теплый день: ей вспомнилось, как она впервые смотрела в чашу с водой и леденящий ветер пробирал ее до костей. – Но с тех пор я ее почти не вижу. Иногда мне кажется, что она на меня за что-то сердится.

– Не принимай близко к сердцу то, что Кейлин говорит и о чем умалчивает, – предостерегла Миэллин. – Она много страдала, и… да, она бывает порою чересчур резка на словах и в мыслях. Но то, что римляне невысокого мнения о женщинах, – это чистая правда.

– Ну и глупо с их стороны.

– Знаю. И ты тоже знаешь, – промолвила Миэллин. – А вот многим римлянам еще только предстоит осознать собственную глупость. Будем надеяться, что мы с тобой до этого доживем. Наши друиды тоже порою ведут себя неразумно. Кто-то говорил мне, что ты хочешь научиться игре на арфе. А ты слышала, как Кейлин играет на лире?

Эйлан покачала головой.

– Пару раз, не больше. – Девушка снова вздрогнула: ей вспомнилось, как Кейлин наставляла ее в обращении с огнем.

– Право, не обращай внимания на ее странности, – посоветовала Миэллин. – Кейлин очень замкнута и нелюдима. Иногда она по целым дням ни с кем не разговаривает, разве что с Лианнон. Я знаю, что Кейлин к тебе очень привязана; она сама это говорила.

Эйлан оглянулась на подругу – и тут же отвела взгляд. Да, ей тоже так показалось в ту ночь под кровом Майри, когда Кейлин прогнала разбойников и они с ней проговорили до самого утра. Только теперь девушка поняла, что жрица не привыкла открывать душу кому бы то ни было. Наверное, поэтому Кейлин с тех пор ее и избегает.

Миэллин высмотрела под деревом заросли тимьяна и принялась срезать стебельки своим изогнутым ножиком. Эйлан нагнулась собрать траву – и сладкий пряный аромат защекотал ей ноздри.

– Поговори с ней о ее арфе, – посоветовала Миэллин.

– Ты же сказала, что это не арфа…

– О да, Кейлин долго объясняла мне разницу… – Миэллин усмехнулась. – У лиры короб расположен внизу, у арфы струны крепятся сбоку, но звучат эти инструменты очень похоже. Кейлин знает множество напевов Эриу. Они такие странные: точно море шумит. А еще ей ведомы все старые песни, ведь мы обучены помнить куда больше, чем обычные люди. Если бы только женщинам дозволяли перенимать бардовское искусство до того, как столько наших жрецов погибло, возможно, как раз она бы стала бардом. – Миэллин не сдержалась и захихикала. – Глядишь, ее даже избрали бы Верховным друидом после твоего отца… да простится мне это кощунство!

– Арданос – отец моей матери, а вовсе не мой. Его дочь – Диэда, – поправила Эйлан, подбирая последние стебельки тимьяна.

– А твой молочный брат – один из воинов Священного отряда, так? – спросила Миэллин. – Воистину ты – из семьи священнослужителей. Тебя, верно, однажды назначат жрицей-Прорицательницей.

– Первый раз об этом слышу, – отмахнулась Эйлан.

– А ты станешь возражать? – рассмеялась Миэллин. – У всех у нас есть свои обязанности; что до меня, мне достаточно моих трав. Но провидицам – особый почет. Ты разве не хочешь быть гласом Великой Богини?

– Мне Она ничего о том не говорила, – резко оборвала ее девушка.

Миэллин незачем знать, о чем Эйлан втайне мечтает – и что за чувства пробуждаются в ней при виде того, как Лианнон воздевает руки, взывая к луне. Чем дольше жила Эйлан в Лесной обители, тем ярче воскресали в ней детские мечты, и всякий раз, как она несла свои дары в святилище у источника, она вглядывалась в воду, надеясь снова увидеть Владычицу.

– Здесь решать старшим. Они лучше знают волю богов.

– О, кто-то, может, и знает – но не поручусь, – рассмеялась Миэллин. – Вот Кейлин так бы не сказала. Она как-то поведала мне, что учение друидов некогда было даровано всем людям без разбора – и мужчинам, и женщинам.

– И однако ж даже Верховный друид считается с Лианнон, – промолвила Эйлан, нагибаясь срезать несколько листьев с кустика звездчатки, который обнаружился с солнечной стороны от большого камня.

– Или делает вид, – поправила Миэллин. – Но Лианнон не такая, как другие, и все мы перед ней преклоняемся…

Эйлан нахмурилась.

– Кое-кто из женщин говорит, будто даже мой дед не смеет ей перечить.

– Даже и не знаю, – протянула Миэллин, разбирая листья, срезанные подругой. – Режь у самого основания; черешки нам ни к чему. А знаешь, я слыхала, что в старину был такой закон: если срубил дерево, то должен посадить вместо него другое, чтобы леса не редели. Этого не делалось с тех пор, как пришли римляне; деревья рубят и рубят, а новых не сажают, так что настанет день, когда в Британии ни единого деревца не останется…

– Сдается мне, деревьев меньше не становится, – возразила Эйлан.

– Некоторые осеменяются и растут сами по себе. – Миэллин принялась собирать срезанные листья и стебли.

– А как же травы?

– Мы не так много забираем; через день-два вырастут новые стебельки взамен срезанных. Этого достаточно. Кажется, дождь собирается; поторопимся-ка мы назад. Жрица, которая учила меня травознанию, говаривала, что леса и луга – это сад Великой Богини, и люди не вправе пользоваться его дарами, никак не возмещая взятое!

– Я никогда такого изречения не слышала, но, по-моему, очень красиво сказано, – промолвила Эйлан. – Наверное, если задуматься о грядущих веках, а не просто жить сегодняшним днем, то срубить дерево так же неразумно, как убить стельную оленуху…

– И однако ж некоторые мужчины свято уверены – или, по крайней мере, делают вид, – что у них есть право поступать как им заблагорассудится с теми, кто слабее, – посетовала Миэллин. – Не понимаю, как римляне могут творить столько зла!

– Среди римлян тоже есть хорошие люди, которые возмущаются бесчинствами своих соплеменников не меньше нас с тобой, – осмелилась возразить Эйлан. Она думала о Гае. Ведь он, услышав о трагедии на острове Мона, негодовал ничуть не меньше Кинрика. Ей казалось немыслимым, чтобы Гай поднял руку на беззащитных женщин; однако он наверняка прекрасно знает, что за страшная участь ждет рабочих, насильно согнанных на римские рудники: они недоедают, ходят в лохмотьях, дышат ядовитой рудной пылью… на рудниках долго не живут. Такое наказание кажется чересчур жестоким даже для преступников и убийц, но чем провинился муж коровницы?

Несмотря на это, Гай свято уверен, что римляне несут варварам свет цивилизации. Возможно, о рудниках он просто никогда не задумывался, ведь туда не забирали никого из его знакомых. Даже она сама про рудники и не вспоминала, пока злая участь не постигла одного из домочадцев. Но если она, Эйлан, не знала, что там происходит, то ее отец и дед наверняка знали – и ровным счетом ничего не сделали, чтобы покончить с этим злом.

С востока налетел порывистый ветер – и внезапно небеса разверзлись и хлынул ливень. Миэллин завизжала и набросила на голову накидку.

– Да мы тут просто утонем, если задержимся! – воскликнула она. – Хватай корзинку и бежим! Если поспешим, то окажемся под крышей, не успев вымокнуть!

Но к тому времени, как девушки добрались до главного чертога жриц, они промокли насквозь. Эйлан видела: Миэллин рада была пробежаться, пусть даже под дождем.

– Переодевайтесь скорее в сухое, девоньки, а не то схватите насморк и я на вас все свои снадобья изведу! – Латис, которая сама была слишком стара, чтобы ходить в лес за травами, засмеялась кудахтающим смехом и подтолкнула послушниц к двери. – Да только смотрите, потом возвращайтесь: все, что вы мне принесли, нужно перебрать и разложить на просушку, а не то травы сгниют и все труды ваши пойдут прахом.

Растершись докрасна, Миэллин и Эйлан вернулись в кладовую. Это помещение находилось сразу за кухней: благодаря тому, что за стеной топились печи, здесь было тепло и сухо; со стропил гирляндами свисали пучки трав. Под ними покачивались и неспешно поворачивались туда-сюда неглубокие плетеные лотки: на них раскладывали на просушку корни и листья. Вдоль одной стены тянулись полки с расставленными на них глиняными горшками и кувшинами, а вдоль другой стены выстроились мешки и корзины с уже готовыми к употреблению травами, аккуратно помеченные знахарскими печатями. В воздухе разливался резкий пряный запах.

– Ты ведь Эйлан, так? – Латис близоруко вгляделась в нее. Про себя девушка подумала, что морщинистая старуха и сама похожа на иссохший корень. – Помоги нам Богиня, они с каждым годом все моложе и моложе!

– Ты про кого это, матушка? – переспросила Миэллин, пряча усмешку.

– Да про девочек, которых отряжают служить жрице-Прорицательнице.

– А я ей говорила, что ее скоро пошлют обучаться к Владычице Вернеметона, – подхватила Миэллин. – Ну что, Эйлан, теперь-то ты мне веришь?

– Да я в твоих словах и не сомневалась, просто мне подумалось, что выберут кого-нибудь постарше и поопытнее меня.

– Кейлин на это сказала бы, что слишком ученую прислужницу к Лианнон не допустят: а то вдруг эта умница начнет задавать слишком много неудобных вопросов. А если Верховную жрицу заставить задуматься о том, что такое она делает, чего доброго, ее прорицания не всегда будут совпадать с интересами и целями друидов.

– Миэллин, замолчи! – воскликнула Латис. – Ты сама знаешь, нельзя такое говорить – даже шепотом!

– Я говорю правду, а если жрецам это не по нраву, я спрошу их, по какому праву они заставляют меня лгать. – Но голос девушка все-таки понизила. – Эйлан, осторожно – у тебя корзинка наклонилась! Мы столько сил и времени потратили, собирая эти листья, – еще не хватало вывалить их на пол, чтоб запачкались!

Эйлан перехватила корзину понадежнее.

– Некоторые истины не должно облекать в слова – тем более во всеуслышание, – назидательно произнесла Латис.

– Да, так говорят, – не унималась Миэллин, – и, как правило, это как раз те истины, о которых надо бы кричать на всех углах.

– В глазах богов это, возможно, и так, – отозвалась старуха. – Но ты не хуже меня знаешь, что здесь всем заправляют не боги, а мужчины.

– Что ж, если правду нельзя говорить в стенах, возведенных друидами, тогда где же, во имя всех богов, ей место? – твердо стояла на своем Миэллин.

– Одним богам то ведомо! – вздохнула Латис. – Я дожила до седых волос, потому что занималась своими травами и в другие дела не лезла; и тебе то же советую. Травы, во всяком случае, не лгут.

– Эйлан такого выбора не дано, – промолвила Миэллин. – В ближайшие шесть лун ей предстоит неотлучно находиться при Лианнон.

– Оставайся верна себе, дитя. – Старая Латис взяла девушку за подбородок, не давая ей отвернуться. – Если ты знаешь собственное сердце, то у тебя всегда будет хотя бы один друг, который не обманет и не солжет.

Жрица сказала правду. С приходом следующей луны Эйлан отвели к Лианнон и познакомили со сложным церемониалом сопровождения Верховной жрицы на людях – то есть всякий раз, как Лианнон покидала свое жилище в Лесной обители. Девушка научилась облачать Лианнон для праздничных церемоний, что оказалось куда сложнее, нежели выглядело на первый взгляд, ведь с началом обряда никто не имел права коснуться жрицы даже кончиком пальца. Девушка разделяла с Лианнон долгое ритуальное затворничество, в течение которого Верховная жрица готовилась к таинству, и после ухаживала за изнемогшей Прорицательницей, ведь обряд отнимал у нее все силы.

Тогда-то Эйлан и узнала, сколь дорогой ценой платит Лианнон за благоговейное уважение и почести, которыми окружена. Боги взыскивают сполна с той, что дерзает говорить от их имени. Сама Лианнон порою бывала и забывчивой, и рассеянной, но когда она облачалась в одежды Прорицательницы, на нее нисходила некая потусторонняя сила. Эйлан поняла, что Лианнон была избрана не столько за твердость воли или за мудрость, сколько за то, что, когда нужно, она умела отрешиться от собственного «я».

Сбрасывая свою человеческую суть вместе с повседневным платьем, Лианнон всецело открывалась Богине, и Богиня вещала ее устами. В эти мгновения она и впрямь была великой Жрицей – больше, чем человеком, думала Эйлан. А платой за то, что она становилась вместилищем для такой великой силы, были муки телесные и душевные, и Эйлан с каждым днем проникалась все большим уважением к Лианнон, видя, как она платит эту цену, ни о чем не жалея – или, во всяком случае, не жалуясь.

Сопровождая Лианнон, Эйлан впервые покинула Лесную обитель и вышла за пределы окрестного леса. Именно тогда девушка осознала, насколько изменили ее последние несколько недель. Даже Дом дев показался вдруг чужим и далеким. Когда новоприбывшие послушницы разбежались в разные стороны, уступая ей дорогу, она едва скользнула по ним взглядом и лишь потом поняла, что девочки почувствовали в ней ту же нездешнюю безмятежность, что сама она видела в Лианнон.

Наверное, этот праздник летнего солнцестояния ничем не отличался от всех прочих. Эйлан уже много раз доводилось видеть и Игрища, и ярмарку, и громадный костер в честь Солнца. Но после стольких месяцев, проведенных в уединении Лесной обители, неумолчная болтовня и гомон резали ей слух; девушка чувствовала, что задыхается от едких запахов людского пота и лошадей. Даже яркие ткани навесов, воздвигнутых торговцами над прилавками, раздражали Эйлан.

В день середины лета мужи выходили помериться силой в состязаниях, дабы позабавить богов и людей и даровать силу будущему урожаю. Эйлан равнодушно наблюдала за борцами и бегунами: потные тела участников казались отталкивающе грубыми и уродливыми. Сейчас у нее в голове не укладывалось, как она могла когда-то мечтать о том, чтобы возлечь с мужчиной.

Победителя Игрищ увенчали летними цветами и проводили на почетное место. Вспоминая все то, что она узнала о Таинствах, Эйлан смотрела на происходящее новым взглядом. В час нужды, а в некоторых племенах и раз в семь лет, на глазах у нового Летнего короля сжигали его предшественника; даже сейчас в избраннике ощущалось нечто от исконной святости. Империя уничтожила или романизировала наследников бриттских вождей, но пока мужи готовы жертвовать собою во имя своего народа, римлянам не удастся искоренить Священных королей: каждый год они становятся заложниками благополучия всех тех, кто уже не понимает их роли.

Если в грядущем году приключится какое-нибудь великое несчастье и понадобится принести жертву богам, то, невзирая на все запреты римлян, именно этот молодой герой окажется под ударом. А в награду за его готовность умереть за свой народ ему единственному из всех мужчин дозволяется возлечь с любой женщиной, какая ему приглянется – хотя бы даже и с девой из Лесной обители, буде на то его желание.

Эйлан держалась поближе к Лианнон, наблюдая, как воины выхватывают из костра пылающие головни и, состязаясь друг с другом, пытаются подбросить их к небу как можно выше, чтобы посевы лучше росли. Народ вел себя все более шумно и разнузданно: все перепились и расходились не на шутку; праздник близился к концу. Но никто не дерзнет ей докучать, пока она рядом с Верховной жрицей. Даже Летний король на памяти людской никогда не злоупотреблял так своими правами.

Девушка сидела рядом с Кейлин и Диэдой, радуясь, что в присутствии Лианнон и ее грозного телохранителя, дюжего здоровяка Гува, ей бояться нечего. Оставалось только надеяться, что и для остальных жриц, пришедших на праздник с ними вместе, все сошло благополучно.

Лишь несколько недель спустя Эйлан узнала, почему ее подруга Миэллин вернулась с празднества такая бледная и задумчивая и почему ей так часто неможется. Эйлид объяснила ей, в чем дело, когда в один прекрасный день Миэллин исчезла, но к тому времени уже вся Лесная обитель гудела, как пчелиный улей, обсуждая животрепещущую новость.

– Эйлан, она в тягости, – шепотом поведала Эйлид, качая головой, как если бы до сих пор не могла прийти в себя от изумления. – Ее выбрал победитель Игрищ. Лианнон очень встревожилась и рассердилась, узнав об этом, и отослала Миэллин в хижину близ прозрачного озерца – пожить некоторое время в затворничестве и поразмышлять в одиночестве.

– Но это же несправедливо! – вскинулась Эйлан. – Если выбор победителя пал на нее, как могла она ему отказать? Это было бы святотатством. – Или жрецы позабыли свое собственное учение?

– Старшие жрицы говорят, что ей следовало держаться от него подальше. В конце концов, женщин в наших краях хватает. Уж я бы нашла способ от него скрыться, если бы заметила, что он на меня загляделся!

Эйлан вынуждена была признать, что и она постаралась бы как-нибудь избежать внимания Летнего короля. Но у девушки хватило благоразумия не сказать об этом вслух, когда Миэллин снова появилась среди жриц, и ее свободное платье уже не скрывало округлившегося живота.

Лето шло своим чередом; настала вторая годовщина приезда Эйлан в Лесную обитель.

К тому времени ей уже довелось прислуживать Верховной жрице на пяти-шести празднествах, и мысль о том, чтобы самой стать Прорицательницей, утратила для девушки всякую привлекательность. Но Эйлан понимала, что если выбор друидов падет на нее, с ее желаниями никто не посчитается. Она не могла не знать, что жрецы приходят к Лианнон перед каждым обрядом – якобы помочь ее подготовить. Но однажды, когда неплотно прикрытая дверь распахнулась, послушница увидела, как пожилая жрица, погруженная в транс, безвольно обмякла в кресле, а Арданос нараспев твердит ей что-то на ухо.

Той ночью Эйлан напряженно следила за тем, как дух Великой Богини снизошел на Верховную жрицу, и морщилась, словно от боли, когда Лианнон сбивалась и бормотала что-то неразборчивое: одни ответы с трудом можно было понять, зато другие звучали четко и ясно. Это было все равно что наблюдать, как рвется и мечется слишком туго взнузданный конь – словно нечто внутри жрицы вступило в противоборство с силой, ее переполняющей.

«Друиды подчиняют ее себе, – в ужасе осознала девушка, сидя у постели Лианнон той ночью, когда все закончилось. – Они опутывают ее чарами, так, что она может произносить только те слова, которые совпадают с их волей!»

Наверное, именно поэтому Великая Богиня являлась не всегда, невзирая на проведенный ритуал, и свои ответы Лианнон черпала в собственной мудрости или, может статься, просто повторяла слова, которым научили ее жрецы. Эйлан казалось, что такие моменты для жрицы особенно изнурительны. И даже когда Прорицательница погружалась в транс на самом деле, она могла ответить только на те вопросы, что ей задавались; и со временем Эйлан заподозрила, что друиды управляют еще и теми, кому позволено жрицу расспрашивать. Да, истинные откровения тоже иногда случались; но, как обнаружила Эйлан, касались они только самых маловажных дел. Если они и приходили от Богини, то обычно большого значения не имели – ни для тех, кто вопрошал, ни для тех, кто слышал.

Первым побуждением Эйлан было запротестовать и возмутиться, но к кому могла она воззвать? Кейлин рядом не было, ее отправили с посланием от Лианнон к новой королеве одного из племен, а Миэллин слишком переживала из-за будущего ребенка, и Эйлан не хотелось ее тревожить. К тому времени, как у нее нашлось с кем поговорить, ее осенило, что и Кейлин, и Диэда наверняка обо всем знают. Это объясняло и их вечные споры, и ту нежность, с которой Кейлин заботилась о Лианнон, – нежность, к которой подмешивалась и толика раздражения.

А главное, Верховная жрица наверняка понимает, что с ней делают. Лианнон сама решила вступить в Лесную обитель и подчиниться власти жрецов. Если друиды используют ее как своего глашатая, то уж конечно с ее согласия и по ее воле.

Так обстояли дела, когда Эйлан выпало сопровождать Лианнон на празднество Белтайн – почти три года спустя после того, как девушка вручила себя Великой Богине.