Глава 11

Гай уже два года как не бывал в землях ордовиков. Но вот снова настал праздник Белтайн – третий с тех пор, как юноша потерял Эйлан. Отец больше не заговаривал с ним о предполагаемом браке с дочерью Лициния, но откомандировал сына в распоряжение наместника. Всю зиму и осень Гай провел в походе под началом Агриколы и прошел всю Альбу из конца в конец, участвуя в «умиротворении» низинных племен (по крайней мере, римляне от души надеялись, что именно этим кампания и завершится). Разбойники вроде тех, которые перебили семью Бендейгида, представляли немалую опасность, но, что хуже, на севере оставались еще свободные племена, угрожающие владычеству Римской империи над Британией. Для боевого офицера римской армии горе было непозволительной слабостью. Гай ревностно исполнял свой долг, и если при взгляде на какую-нибудь светловолосую девушку с серьезными глазами начинали ныть былые сердечные раны, он старался, чтобы никто не видел его слез.

Гай так хорошо себя зарекомендовал, что, когда военные действия в Каледонии временно приостановились, его отрядили сопровождать группу раненых обратно к месту постоянного расквартирования в Деве, в то время как весь остальной XX легион остался строить новую крепость в каледонских нагорьях. Так Гай снова оказался на юге. Он ехал рысцой во главе отряда регулярной пехоты по дороге к Девичьему холму; рядом с ним трусил центурион.

– Нужно, чтобы кто-то из наших присмотрел за порядком на празднестве, а так уж вышло, что, кроме тебя, мне сейчас послать некого – ты говоришь на языке бриттов достаточно бегло, чтобы сойти за своего. Посмотрим правде в глаза: когда-нибудь тебе все равно предстоит переломить себя, мальчик мой, – отмахнулся от его возражений отец. – И чем скорее, тем лучше.

Но только завидев впереди голую вершину холма с городищем, воздвигшуюся над океаном леса, и заслышав мычание согнанного на праздник скота, Гай осознал, как непросто ему придется. Он осадил коня и огляделся по сторонам. Центурион гаркнул отрывистый приказ; отряд остановился.

– Пока вроде бы все тихо-мирно, – заявил центурион. – Ярмарки-то повсюду одинаковы. Вот когда в дело замешана религия, тут-то безобразия и начинаются. – Солдат рассмеялся. Гай уже имел возможность убедиться, что его спутник болтлив как сорока и в ответах собеседника почти не нуждается. – Первые три года я прослужил в Египте. У них там по богу на каждый день недели, и у любого свой праздник. Стоило двум разным процессиям столкнуться в центре города – и вот тебе, пожалуйста, такой кавардак приключался, что мало не покажется, чуть не до смертоубийства доходило.

– Да неужто? – вежливо откликнулся Гай, которому было глубоко безразлично, служил ли его спутник в Египте или на краю света. Три года назад он входил в эти самые ворота вместе с домочадцами Бендейгида. Ему вспомнилось, как малышка Сенара, смеясь, вприпрыжку бежала впереди всех.

Как и тогда, Гай был одет по-бриттски: ему поручили проследить, не проявятся ли на празднике мятежные настроения. Но той счастливой семьи, вместе с которой он пришел сюда в прошлый раз, больше не существовало.

– Ну и как там, в Египте? – быстро спросил молодой офицер, пытаясь отгородиться от воспоминаний.

– Да как повсюду, – зевнул центурион. – Громадье храмов, сказочно богатые цари, а на рынках нищета страшная. Зато там тепло, – добавил он, поежившись. – Сейчас бы маленько солнышка не помешало: тут, в Британии, уж больно холодно да мокро!

Гай поглядел вверх, на затянутое тучами небо. А ведь центурион прав: день выдался пасмурный, того гляди дождь польет. Что ж, спасибо и на том! Снова увидеть этот холм в сиянии солнечных лучей ему было бы невмоготу.

– А тебя, похоже, такая погодка вполне устраивает, – с завистью промолвил центурион. – Ты ведь здесь родился, да? Я-то сам из Этрурии. В наши дни в легионах коренного латинянина днем с огнем не сыщешь. Я всю Империю объездил, где только не служил – в Египте, в Парфии, в Римской Испании… В Парфии мою когорту искрошили в капусту, а меня повысили до центуриона – верно, потому, что из наших в живых-то почти никого не осталось, – и послали сюда. Если эту страну и в самом деле открыл Аполлон, я от его вкуса не в восторге.

– Здесь мы спешимся. – Гай наконец-то взял себя в руки. – Пусть кто-нибудь останется с лошадьми. Внутри для них места нет.

Сзади послышалось мычание: подогнали еще одно стадо. Центурион оглушительно рявкнул, приказывая солдатам расступиться, и вместе с Гаем отошел в сторону.

– Незачем лезть под копыта, – лениво протянул он. – Не знаю, как тебе, а мне ноги еще пригодятся – еще не хватало, чтоб их коровы оттоптали. Ну что, пошли внутрь?

Гай вздохнул. Идти ему отчаянно не хотелось, но он – римлянин и не может больше убегать от собственных воспоминаний. Он поежился и набросил на голову плащ.

– А что тут вообще происходит-то? – полюбопытствовал центурион, когда они вошли в ворота следом за стадом. – Это что-то вроде земледельческого праздника? В Египте тоже такое устраивали – водили по улицам громадного белого быка с гирляндами на шее – его называли богом, – и окуривали скотину благовониями, так, что не продохнуть. Якобы для того, чтоб стада здоровы были.

– А здесь в пламя бросают душистые травы и прогоняют коров между двумя кострами, чтобы призвать на них благословение, – отвечал Гай.

– Забавно, что люди грызутся из-за религии, когда на самом-то деле все верят в одно и то же. Сдается мне, все беды – от жрецов; люди в большинстве своем просто хотят, чтобы урожай был хорош да детишки здоровы, ну и пытаются как-то уживаться друг с другом. А на деле выходит как? Жрецы своими речами приводят толпу в исступление, она и беснуется, точно перепуганное стадо. А здесь на празднике всем заправляют друиды, да?

– Не совсем, – объяснил Гай. – У них есть жрица, что-то вроде весталки, она призывает на народ благословение богов. – На мгновение юноша закрыл глаза: он словно наяву видел закутанную в покрывало фигуру, воздевающую руки к луне.

– А жертвоприношения она совершать будет? – Гай и его спутник медленно продвигались к центральной площади: стадо все еще брело впереди, коровы встревоженно мычали и жались друг к другу, напуганные непривычным зрелищем и незнакомыми запахами.

Гай покачал головой.

– В наши дни друиды, или кто уж там у них совершает обряды, в жертву приносят только цветы и плоды.

– А я слыхал, они и человеческими жертвоприношениями не брезгают, – возразил центурион.

– Нет, клянусь вратами Тартара! – Гай помнил, как возмутилась Эйлан, когда он задал ей такой же вопрос. – На самом деле это вполне безвредный праздник. Я на одном таком был, и…

– Ох ты ж, яйца Калигулы! Кто-то напугал скотину, – воскликнул центурион, пристально вглядываясь вперед. – Этого я и боялся!

Дюжий здоровяк в клетчатой рубахе опрокинул светильник; коровы, беспокойно мыча, шарахнулись в сторону.

Позади него немолодой бритт обращался с речью к толпе: более сотни людей внимали ему, открыв рот. Гай незаметно пододвинулся ближе. За этим его сюда и прислали – на случай, если на мирном сборище кто-нибудь начнет подстрекать народ к мятежу. Слушатели разражались одобрительными возгласами, не обращая внимания на то, что стадо беспокоится все больше.

Мимо промчался паренек с ведром воды, ненароком плеснув на одного из крикунов. Тот с воплем обернулся; стоявшая рядом корова с ревом вскинула голову и боднула крученым рогом соседку.

– Ох, клянусь Аидом, вот оно, началось: стадо сейчас запаникует и побежит куда глаза глядят, – закричал Гай. И верно: одна из коров в первых рядах перешла на неуклюжий галоп, опрокинула погонщика и отшвырнула его вверх тормашками в толпу.

Пожилой бритт продолжал вещать, но слушатели уже вовсю орали друг на друга. Двух-трех сбили с ног, послышался женский визг – и вот уже передние ряды животных, тяжело переваливаясь на ходу, рванулись вперед. Одна корова с ревом свернула в сторону; рог у нее был в крови. Кто-то истошно закричал. Мужчины, женщины и несколько детишек с воплями прянули назад.

Поднялась давка, все спешили подобру-поздорову убраться с дороги. Не прошло и минуты, как на центральной площади началась полная неразбериха: толчея, шум, суматоха. Матери хватали плачущих детей; одного из легионеров, который, верно, никогда не имел дела с коровами, сбили с ног, и он с воем рухнул наземь. Гай устоял на ногах – но юношу оттеснили от его отряда.

Кто-то тронул Гая за плечо.

– Эй, тебе, вижу, силы не занимать, помоги-ка мне, Владычице сделалось дурно. – Высокая темноволосая женщина в синих одеждах ухватила Гая за руку и потащила к краю площади, где две женщины в льняных платьях с венками из зеленых листьев поверх покрывал из некрашеного льна поддерживали потерявшую сознание пожилую женщину в синем плаще.

Гай протянул руки, и женщины бережно передали ему свою ношу. Юноша изумленно заморгал, узнав ту самую Верховную жрицу, которая призывала Богиню два года назад. Он осторожно подхватил ее, удивляясь, какая она хрупкая и невесомая под тяжелыми одеждами. Люди почти все разбежались. Разъяренные коровы носились туда-сюда или разбредались по двое и трое, опустив рога, крутя хвостами, и грозно мычали на тех, кто пытался снова согнать их в стадо.

Тут же на земле недвижно распростерся дюжий великан – тот самый, что повсюду сопровождал Верховную жрицу.

– Что с ним?

– С Гувом-то? Да все с ним в порядке, – равнодушно откликнулась та жрица, что постарше. – Там корова кого-то забодала, а он боится вида крови.

«Тоже мне телохранитель», – подумал про себя Гай. А вслух сказал:

– Надо унести Владычицу с площади, а то коровы затопчут. Показывайте дорогу!

– Сюда. – Рослая жрица уверенно повела всех через завалы опрокинутых палаток и прилавков. Гай перехватил свою ношу поудобнее, так, чтобы голова пожилой женщины покоилась на его плече, и с облегчением услышал ее хриплое дыхание. О том, что его ждет, если Верховная жрица Вернеметона умрет у него на руках, молодому римскому офицеру не хотелось даже думать.

Повеяло пряным ароматом: оказалось, что жрица привела их к палатке, где торговали лекарственными травами. Хозяйка лавки, пухленькая и встревоженная, поспешно отдернула полог, чтобы Гай смог внести Верховную жрицу внутрь. Опустившись на колени, он уложил свою ношу на постель, застланную шкурами.

В палатке царил пыльный полумрак и разливался терпкий и свежий летний запах: со стропил свисали пучки трав; по полкам были разложены холщовые мешочки с целебными сборами. Гай выпрямился, плащ соскользнул с его плеча. Позади раздался изумленный возглас. Сердце юноши глухо заколотилось в груди. Медленно, очень медленно Гай обернулся – сейчас ему внезапно потребовалось куда больше мужества, нежели когда он отбивал атаку дикарей-каледонцев.

Вторая жрица-прислужница – та, что поменьше ростом, – откинула покрывало. В обрамлении темных складок на него смотрела Эйлан. Гай побледнел как полотно; сгустилась мгла – а в следующий миг вспыхнул ослепительный свет, и он снова обрел способность дышать. «Ты же мертва… – думал он. – Ты погибла в огне!» Но даже когда в глазах у юноши потемнело, из мрака ему по-прежнему светили ясные глаза Эйлан. В лицо ему повеяло свежим воздухом, и постепенно юноша пришел в себя.

– Это вправду ты? – хрипло выговорил он. – Я думал, ты сгорела… Я видел, что осталось от твоего дома после набега разбойников.

Девушка шагнула назад, поманив его в дальний конец палатки, пока две другие жрицы хлопотали над Лианнон. Гай поднялся на ноги и последовал за Эйлан: голова у него шла кругом.

– Меня там не было: я уезжала к старшей сестре, ей как раз пришло время родить, – тихо объяснила девушка, понижая голос, так, чтобы их не услышали. – Но дома оставались матушка и малышка Сенара… – Голос ее прервался. Она умолкла и виновато оглянулась на остальных жриц.

В смутном полумраке, облаченная в светлые одежды, Эйлан казалась привидением. Гай протянул к ней руку. Ему с трудом верилось, что она здесь, она жива и здорова. Пальцы его на краткий миг коснулись прохладной льняной ткани, и девушка отпрянула назад.

– Нам нельзя здесь разговаривать, хоть ты и не в римской униформе, – задохнувшись, прошептала она.

– Эйлан, – торопливо проговорил он, – когда я тебя увижу?

– Это невозможно, – запротестовала она. – Я – жрица Лесной обители, мне не дозволено…

– Тебе не дозволено говорить с мужчиной? «Весталка, – думал про себя Гай. – Девушка, которую я люблю, для меня недоступна как весталка».

– Ну, наши законы не настолько строги, – улыбнулась она краем губ. – Но ты – римлянин, и ты сам знаешь, что на это скажет мой отец.

– Еще бы не знать, – подтвердил Гай, мгновение помолчав. А его собственный отец – что скажет он? Неужто префект спокойно смотрел на скорбь своего сына, зная про себя, что горевать не о чем? Нежданная встреча с Эйлан потрясла юношу до глубины души, но теперь изумление уступило место гневу.

Глядя в орехово-карие глаза Эйлан, молодой римлянин внезапно осознал, что впервые с тех пор, как покинул дом Бендейгида, он способен радоваться жизни.

Эйлан смущенно переминалась с ноги на ногу.

– На нас Диэда смотрит, она, чего доброго, тебя узнает. И Кейлин, старшая жрица…

– Я помню Диэду, – резко отозвался он. – Мне и самому пора – надо поскорее отыскать центуриона. Боги! Я так рад, что ты жива, – с жаром выпалил он внезапно, так и не трогаясь с места. Две другие жрицы, обернувшись, наблюдали за ними. Эйлан воздела руку в благословляющем жесте.

– Я благодарю тебя, – произнесла она. Голос ее почти не дрожал. – Для нас Лианнон слишком тяжела, нам ее не донести. Если увидишь Гува и если он уже пришел в себя, пошли его сюда, будь так добр.

– Чтобы уберечь от коров, – съехидничал Гай. На губах девушки мелькнула легкая улыбка.

– Теперь ступай.

– Иду, – кивнул он. В этот миг Лианнон шевельнулась; одна из прислужниц склонилась над госпожой и успокаивающе с нею заговорила; слыша этот негромкий голос, Гай наконец-то со всей отчетливостью осознал, что Эйлан теперь и впрямь жрица друидов.

Спотыкаясь, Гай побрел к выходу и, лишь оказавшись снаружи и щурясь на свету, с запозданием понял, что даже не попрощался с Эйлан и не пожелал ей всего доброго. А счастлива ли она в Лесной обители? Она сама выбрала для себя такую участь или ее принудили? Но полог уже опустился, отрезав его от девушки. Уходя прочь, он услышал голос Диэды:

– Эйлан, о чем ты разговаривала с этим парнем? Он, часом, не римлянин – судя по походке?

– О, не думаю, – задумчиво протянула Эйлан. – Римлянин был бы в униформе, как все остальные легионеры, разве нет?

Гай замедлил шаг, поразившись такому лукавству. А ведь некогда, при первом знакомстве с девушкой, его пленили в ней прежде всего чистота и простодушие!

Ну и куда запропастился этот центурион, черт бы его побрал? Усилием воли Гай заставил себя стронуться с места. Велика ли вероятность, что его спутник проболтается о случившемся Мацеллию? А главное, как бы ему еще раз увидеться с Эйлан? Теперь, когда он снова ее отыскал, он просто не может так вот просто от нее отказаться!

Эйлан застыла у входа в лавку, прижав руки к груди. Быть того не может, чтобы остальные жрицы не услышали, как гулко колотится ее сердце!

Лианнон зашевелилась и тихо пробормотала:

– Что случилось? Кто-нибудь ранен?

– Какой-то дурень напугал скотину, и коровы кинулись бежать куда глаза глядят, – объяснила Кейлин.

– А как… как я здесь оказалась?

– Какой-то прохожий принес тебя сюда. Гув, этот верзила полоумный, грохнулся в обморок, – неприязненно заявила Кейлин. – Нет, твой спаситель уже ушел. Эйлан благословила его от твоего имени.

Слыша их разговор, Эйлан порадовалась про себя, что Гай не надел римскую униформу, хотя и не могла взять в толк почему. Интересно, к лицу ли ему военная одежда? Да уж наверное; он ведь вообще очень хорош собою. Девушка встряхнула головой, зная, что не должна думать о нем в таком ключе, и уж во всяком случае не здесь. Эта часть жизни осталась для нее в прошлом.

– Удостоверьтесь, что с Гувом все в порядке, и приведите его сюда, – приказала Лианнон. – Если коровы разбежались, их, верно, не скоро сгонят в стадо, так что мы пробудем здесь весь остаток дня.

Эйлан вышла на солнечный свет. Гув сидел на земле, бестолково мотая головой и, похоже, плохо понимая, что происходит.

– Священная Госпожа в безопасности?

– Даже если и так, то не твоя это заслуга, – сердито буркнула Эйлан. – Она потеряла сознание, и какой-то прохожий отнес ее в лавку травницы.

– А скотина-то вся где ж?

Эйлан огляделась по сторонам: похоже, Лианнон ошиблась. На площади не осталось ни одной коровы; люди, весело переговариваясь, заново устанавливали поваленные прилавки.

– Одним богам это ведомо, да, может, еще погонщикам; стадо разбежалось – ищи-свищи! – Того бедолагу, которого боднула корова, уже унесли друзья. – Скотина словно взбесилась, вот какой-то прохожий и пострадал от рогов, – коротко пояснила она.

– Это их легионеры напугали, – пробормотал Гув, с трудом поднимаясь на ноги. – Ходят тут строем, топают, бренчат да блестят своими доспехами. Чума на этих римлян: что их вообще сюда принесло? Или скотину благословлять уже запрещено законом? Охохо, не дождутся нынче благословения наши стада, – продолжал он, покачивая головой. – Отнесу-ка я лучше Госпожу домой. Пока здесь римляне ошиваются, того гляди, еще какая-нибудь беда приключится, – добавил он ворчливо, понизив голос.

Не в первый раз Эйлан подивилась про себя, с какой стати Лианнон вообще терпит этого бестолкового увальня. Как от телохранителя толку от него мало; Эйлан казалось, он вообще ни на что не годен. Если она когда-нибудь станет жрицей-Прорицательницей – чего ей совсем не хотелось, – она первым делом избавится от дюжего олуха.

Спустя месяц после Белтайна Лианнон призвала Эйлан к себе. В покоях Верховной жрицы девушка застала какого-то мужчину, неуловимо похожего на Кинрика, и девчушку лет восьми-десяти: ее рыжеватые волосы золотились в лучах солнца.

Эйлан улыбнулась девочке, и та застенчиво подняла на нее глаза.

– Хадрон – из Братства Воронов, – объяснила Лианнон. – Расскажи ей о себе сам.

– Да рассказ-то недолог, – промолвил гость. – Есть у меня молочный брат, он ауксиларий в римской армии, так вот он за меня вступился, а не то бы меня схватили и на свинцовые рудники отправили. Благодаря его заступничеству наказание смягчили: мне оставили жизнь и приговорили меня всего-навсего к десяти годам ссылки за пределы римских владений. Теперь я вынужден бежать на север, а ребенка я туда взять с собою не могу, тем более девочку.

– Тогда за чем же дело стало? – Эйлан знала, что Лианнон обладает властью просто-напросто принять девочку в Лесную обитель, никого не спрашивая. Если она до сих пор не забрала ее к себе, значит, не все так просто.

– По мне, так она слишком мала, чтобы жить с нами, – нахмурилась Лианнон. – Я не знаю, что ему ответить.

– Если это все, то я буду рада позаботиться о ней, пока ее не удастся отослать куда-нибудь на воспитание, – отозвалась Эйлан. – А нет ли у них какой-нибудь родственницы, которой можно доверить ребенка?

– Нет, – покачал головой гость. – Моя жена – римлянка по происхождению, о ее родне я почти ничего не знаю.

– То есть твоя дочь наполовину римлянка? А ты не можешь отослать ее к родственникам жены? – спросила Лианнон.

– Моя жена рассорилась со всей своей родней, чтобы выйти замуж за меня; на смертном одре она заклинала меня не отдавать им нашу дочь. Я и подумал, а нельзя ли оставить ее на попечение жриц… – угрюмо отозвался Хадрон.

– У нас тут не сиротский приют, – строго напомнила Лианнон. – Хотя для воина из Братства Воронов мы, наверное, могли бы сделать исключение.

Глядя на девочку, Эйлан думала о своей младшей сестренке, погибшей от руки разбойников три года назад. А если Сенара жива, кто за ней приглядывает? Девушка так мечтала, что станет заботиться о ребенке Миэллин взамен утраченной сестры, но у ее подруги, беременной от Короля Лета, приключился выкидыш.

– Лианнон, я с радостью возьму на себя заботу о девочке.

– Вот поэтому я тебя и позвала. Здесь, среди нас, на тебя еще не возложено никаких особо обременительных обязанностей, – отвечала Лианнон. – Да, это выходит за пределы обычных требований. Однако ж, если ты согласна, я поручу эту маленькую сиротку тебе. Как ее зовут? – помолчав, спросила она Хадрона.

– Моя жена звала ее Валерией, о Владычица.

– Это римское имя; здесь ее так звать не могут, – нахмурилась Лианнон.

– Моя жена ради меня отказалась от всей своей родни, – возразил Хадрон. – Самое меньшее, что я мог для нее сделать, – это позволить ей дать свое родовое имя ребенку.

– И все равно, если девочка поселится здесь, среди нас, ей понадобится новое имя, – твердо заявила Лианнон. – Эйлан, придумай для нее что-нибудь!

Девочка испуганно глядела на Эйлан. Бедняжка потеряла все, что у нее было, а теперь ей предстоит утратить еще и отца, и даже собственное имя…

– С твоего позволения, я стану звать ее Сенарой, – мягко проговорила девушка.

– Очень хорошо, – кивнула Лианнон. – А теперь ступай; найди ей место в общей спальне и подбери подходящую одежду. Когда она повзрослеет, она сможет дать обеты и стать жрицей святилища, если сама того захочет.

Хадрон ушел. Эйлан снова посмотрела на девочку: та не сводила восхищенного взгляда с Верховной жрицы.

– Эйлан, прости, что возлагаю на тебя это бремя. Я сама никогда не имела дела с такими маленькими детьми. И что же нам с нею делать? – размышляла Лианнон.

– Она будет у нас на посылках. – Эйлан обняла девочку за плечи и улыбнулась. Лианнон кивнула.

– Поскольку обетов она не давала, пожалуй, ее в самом деле можно будет посылать с поручениями за пределы обители.

– Для этого она еще слишком мала, но если ты и в самом деле сомневаешься, оставлять ли ее в обители, наверное, стоит порасспрашивать римлян, – предложила Эйлан. – Что бы там ни говорил Хадрон, может, родственники ее матери захотели бы взять девочку к себе. Нужно хотя бы разузнать, что и как.

– Хорошая мысль, – согласилась Лианнон уклончиво: мысли ее уже отвлеклись на что-то другое. – Займись этим, Эйлан, будь так добра.

Маленькая ладошка доверчиво легла в ее руку, и впервые с тех пор, как Эйлан утратила сестру, ноющая боль в сердце юной послушницы наконец-то начала утихать. Ведя малышку через внутренний двор, она спросила:

– Ты ведь не против, если тебя станут звать Сенарой? Это имя носила моя сестренка.

– Конечно, не против, – отозвалась девочка. – А где твоя сестренка? Она умерла?

– Умерла – или, может статься, ее увезли за моря, – отозвалась Эйлан. – Увы, я не знаю. – Девушка внезапно задумалась: а почему она не спросила Кейлин о судьбе своей сестры и матери, когда старшая жрица прорицала, глядя на воду? Уж не потому ли, что ей хочется верить, будто Сенара умерла быстрой, безболезненной смертью – а не страждет в рабстве?

Эйлан внимательнее пригляделась к девочке, выискивая характерные римские черты, и вдруг подумала про Гая. Как сын префекта, Гай смог бы разузнать хоть что-нибудь о родне малышки. Прежде чем Валерия навсегда станет Сенарой, нужно хотя бы попытаться найти ее близких.

Девушка показала своей подопечной ее постель и подыскала для нее холщовую рубашку послушницы: надо будет только немного укоротить – и в самый раз придется. Но все это время Эйлан размышляла о Гае ничуть не меньше, чем о малышке.

Где-то он сейчас? Вспоминает ли о ней так же пылко, как и она о нем? Уж не заколдовал ли ее этот римлянин, так, что она не в силах думать ни о чем другом – да и не очень-то и хочет? Эйлан вздохнула, вспоминая его исполненный силы голос, его красивое, мужественное лицо и весь его облик; легкий акцент, с которым он произносит ее имя; его долгий поцелуй у костров Белтайна.

«В ту пору я толком и не понимала, что ему от меня нужно, – думала девушка. – Я была слишком юна, я ничего еще не знала – да мне и дела до таких вещей не было. Но теперь я стала старше – и начинаю понимать. От чего же я отказалась?» Внезапно ее пронзила мысль: «Неужто я обречена прожить всю свою жизнь, не зная любви, – пока не состарюсь, никого не любя и никем не любимая, как Лианнон?»

Но кого ей спросить? Кому излить душу? Диэда бы ее поняла, но Диэда сама разлучена с возлюбленным и сочувствовать ей не станет. Кейлин, над которой грубо надругались в детстве и которая девочкой не знала ни любви, ни ласки, просто рассердится. А если уж Кейлин не захочет ее понять, то от кого еще ждать помощи и поддержки?

Ни одной живой душе Эйлан не могла рассказать о своей неутолимой сердечной тоске – о том, как ей хочется увидеть Гая еще хотя бы раз, даже если после того они расстанутся навеки.

На следующее утро, нарезая для Сенары хлеб с сыром, она спросила:

– А ты совсем ничего не помнишь о своих родственниках из римского города?

– Так они живут вовсе не в городе. Кажется, брат моей матушки – какой-то римский чиновник; он писал письма для префекта лагеря и все такое прочее.

– В самом деле? – Эйлан уставилась на нее во все глаза. По-видимому, боги к ним благосклонны, ведь этот человек не иначе как секретарь на службе у отца Гая.

Эйлан уже была готова доверить свою тайну девочке, но, поразмыслив немного, решила, что не стоит. Если жрицу Лесной обители застанут в обществе римлянина, то, как бы ни были невинны и чисты ее помыслы, всем причастным к запретной встрече придется несладко. А в самом ли деле помыслы ее так уж невинны?