6. Ссора двух воров
12 ноября 1940 года около 11:00 сталинский министр иностранных дел прибыл в Берлин для встречи с Гитлером. В свой первый за 50 лет зарубежный вояж Молотов отправился на поезде в сопровождении свиты из более чем 60 человек. По распоряжению гитлеровского министра пропаганды Йозефа Геббельса, зловещего мастера манипуляций, его ждал сдержанный прием, заметно контрастирующий с той теплотой, с которой 15 месяцев назад в Москве встречали Риббентропа. Геббельс писал в своем дневнике: «Я прослежу, чтобы не было почетного караула CA. Это было бы уж слишком. Также не привлекать обычную публику… Москва придает большое значение этому визиту. Мы непременно найдем способы, как это использовать в своих интересах… Прохладная встреча». Анхальтский вокзал был весь украшен цветами и свастиками, почти полностью закрывавшими серп и молот советского флага, который развевался где-то на заднем плане. Молотова приветствовали Риббентроп, начальник Верховного командования вермахта Кейтель и руководитель СС Генрих Гиммлер. На привокзальной площади военный оркестр сыграл «Интернационал», но на двойной скорости, чтобы какой-нибудь скрытый коммунист, случайно проходивший мимо, не успел присоединиться к исполнению.
Делегация Молотова – все в «одинаковых темно-синих костюмах, серых галстуках и дешевых фетровых шляпах», которые некоторые носили «как береты, сдвинув их на затылок, подобно ковбоям, или, наоборот, надвинув на глаза, как мафиози», – была размещена в недавно отремонтированном великолепном замке Бельвю, построенном в стиле неоклассицизма и некогда служившем императорской резиденцией. Теперь он использовался для приема высокопоставленных гостей. Это могло несколько скрасить прохладный прием и отсутствие ликующих толп на улицах, хотя Молотов позднее говорил, что не помнит подробностей своего прибытия в германскую столицу.
Пакт Молотова – Риббентропа продолжал действовать – по крайней мере, внешне. На первый взгляд он даже стал крепче после подписания в феврале еще одного торгового соглашения, согласно которому Советский Союз должен был поставить сырье на сумму 650 млн рейхсмарок в обмен на военную технику на сопоставимую сумму, включая «Лютцов» – тяжелый крейсер, которых у кригсмарине было совсем немного. Хотя переговорам то и дело мешали дурные шутки, попытки жульничества и недобросовестность, они тем не менее создавали иллюзию благополучия в отношениях двух столь непохожих партнеров. На самом деле пакт Молотова – Риббентропа всего лишь загнал вглубь, но вовсе не устранил давнюю, глубоко укоренившуюся антипатию сторон друг к другу. Как проницательно заметил один британский чиновник, «ни тот ни другой диктатор не рискуют поворачиваться к партнеру спиной, чтобы не получить от того внезапный удар ножом». Их основанный на взаимном недоверии сговор был просто обязан породить целый набор нерешаемых спорных вопросов.
Официальной целью приезда Молотова в Берлин было обсуждение серии вопросов, которую его германский коллега Риббентроп в письме Сталину назвал «разграничением взаимных сфер влияния» в порядке подтверждения и внесения уточнений в пакт Молотова – Риббентропа. Но это был лишь предлог. На самом деле Берлин намеревался отвлечь внимание Москвы от европейских планов Гитлера, в которых Советскому Союзу предназначалась роль не охотника, а жертвы.
После побед на севере и западе Европы Гитлер отложил нападение на СССР, чтобы укрепить свой южный фланг, которому, как он опасался, после итальянских неудач на Балканах могло угрожать британское вторжение, грозившее перерезать одну из жизненно важных артерий рейха. Ему было недостаточно просто завоевать и колонизировать новые земли на Востоке, поработив населявшие их народы. Само существование жизненного пространства зависело от эксплуатации экономических и человеческих ресурсов этих территорий, а также ввоза и вывоза различных товаров. Для этого критически важным был контроль над Дунаем – главной водной артерией, ведущей в Черное море, а оттуда через Дарданеллы и Эгейское море в Средиземноморье.
Это обрекало нацистскую Германию на конфликт интересов с Советским Союзом. Были и другие обстоятельства – в первую очередь заключение в августе 1940 года негласного военного соглашения между Берлином и Хельсинки, которое позволило вермахту разместить в Финляндии войска в непосредственной близости от территорий, оккупированных СССР в результате Зимней войны. Но к осени 1940 года не Балтика, а Балканы стали самым опасным источником потенциального конфликта между двумя «ненападающими». Со времен Петра Великого русские считали свободный выход к Дунаю и контроль над теплыми черноморскими портами ключом к процветанию и безопасности страны. Любое покушение на это историческое «право» воспринималось Москвой как атака на саму суть Российского государства и вполне законный casus belli.
Черчилль понимал это. С удивительной проницательностью, которую часто упускают из вида, в своем знаменитом радиообращении всего через месяц после начала войны между Великобританией и Германией, в котором он описал Россию как «загадку, завернутую в тайну и помещенную внутрь головоломки», он добавил: «Возможно, существует разгадка. Эта разгадка – национальные интересы России». Далее он заявил: «Закрепление Германии на побережье Черного моря или захват ею Балканских государств с подчинением славянских народов Юго-Восточной Европы не может соответствовать целям обеспечения безопасности России. Это противоречило бы ее историческим жизненным интересам». В июне 1940 года Молотов доказал, что оценка Черчилля была абсолютно верной. На встрече с итальянским послом народный комиссар иностранных дел пояснил, что СССР «имеет законное право на полный контроль над Черным морем, которое должно быть исключительно русским». В виду имелась Румыния, соприкасавшаяся с устьем Дуная – важным транспортным узлом Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы – и имевшая выход в Черное море. По условиям секретных протоколов пакта Молотова – Риббентропа исторический регион Бессарабия, на тот момент принадлежавший Румынии, попадал в советскую «сферу влияния». Демонстрируя решимость нарастить советское присутствие в регионе, Сталин совсем недавно под угрозой применения силы заставил Бухарест передать ему две граничившие с Украиной румынские провинции – Буковину и Бессарабию.
Формально Гитлер не протестовал против этого превентивного шага Сталина. Вместо этого, действуя с коварством, которое ввело советского лидера в заблуждение, он принял непрямые, но решительные меры. В августе 1940 года он в одностороннем порядке объявил об упразднении международной комиссии, которая на протяжении более 80 лет управляла судоходством в нижнем течении Дуная. Фактически это было заявлением о том, что отныне Дунай становится немецкой рекой, водной артерией нацистов, обеспечивающей Берлину контроль над путями в Черное море и из него. Когда Советский Союз (который не был членом названной международной комиссии) в ответ на этот шаг заявил решительный протест, Берлин изобразил встревоженность реакцией Москвы и предложил обеим сторонам совместно выработать решение, способное предотвратить конфронтацию. Ввиду противоположных целей каждой из сторон было неудивительно, что переговоры о статусе Дуная вскоре зашли в дипломатический тупик.
Его последствия было нетрудно предсказать. Донесение советской службы внешней военной разведки ГРУ со ссылкой на посла СССР в Белграде было прямым и недвусмысленным: «Для Германии Балканы – самый ценный актив, который надлежит включить в новый европейский порядок; но поскольку СССР никогда на это не согласится, война с ним становится неизбежной».
Напряжение в дипломатических кругах накалилось еще сильнее, когда всего через несколько дней после передачи Советскому Союзу Буковины и Бессарабии король Румынии Кароль II был свергнут в ходе военного переворота. Возглавивший его генерал Йон Антонеску был сторонником фашизма. Он немедленно сосредоточил в своих руках диктаторские полномочия, назначил самого себя премьер-министром и посадил на трон в качестве номинального главы государства юного и не очень умного сына свергнутого короля Михая. Первым шагом Антонеску было заключение союза с нацистской Германией. Гитлер был более чем рад пойти ему навстречу. 12 октября по приглашению Антонеску германские войска разместили в Румынии свой контингент, фактически сведя на нет аннексию Сталиным двух румынских провинций, которые пока оставались в руках Советов. За две недели до этого Германия, Италия и Япония подписали Тройственный пакт. Антонеску, вскоре проявивший себя неменьшим палачом, чем подручные Гитлера, жаждал оправдать оказанное ему доверие. Его заявка на присоединение к пакту была принята 23 ноября, через десять дней после прибытия Молотова в Берлин.
Неприятности Сталина усугубились после того, как 28 октября итальянский диктатор Бенито Муссолини принял необдуманное решение вторгнуться в Грецию. Это заставило царя Бориса III, возглавлявшего почти фашистскую Болгарию (которая находилась на противоположном от Румынии берегу Дуная и сохраняла формальный нейтралитет), устремиться в сторону Берлина. Желая четко обозначить свою позицию, царь предложил разместить в стране контингент немецких войск. Через несколько месяцев, в марте 1941 года, он вслед за Антонеску оказался в дружеских объятиях Тройственного пакта. Сталина перехитрили сразу по нескольким направлениям.
Ставки возросли еще выше, когда накануне визита Молотова из советского посольства в Берлине поступили сообщения, что нацистское руководство теперь рассматривает Балканы как «новый плацдарм для военных действий против СССР». Глава ГРУ (советской службы военной внешней разведки) генерал Филипп Голиков, недавно вернувшийся из ознакомительной поездки в германскую столицу, также докладывал, что Германия «продолжает перебрасывать свои войска на Балканы», – правда, по его мнению (позднее подтвердившемуся), это происходило в рамках подготовки к возможному нападению на Грецию, а не непосредственно на Советский Союз.
В состоянии повышенного внимания Сталин, явно весьма обеспокоенный развитием событий, дал своему министру иностранных дел соответствующие инструкции. У Молотова не оставалось сомнений относительно главной цели своего визита в Берлин. Будучи приземленным и упрямым человеком, «каменная задница» как дипломат вряд ли поддался очарованию залитых солнцем пейзажей, которые Гитлер, несомненно, постарался перед ним нарисовать. Основной задачей Молотова было дать ясно понять, что Сталин никогда не откажется от унаследованного от императорской России права на контроль над Черным морем. При этом он отдавал себе отчет, что после прошлогодней катастрофы в Финляндии Красная армия едва ли могла надеяться на успех в войне с победоносным вермахтом. Поэтому эскалации на Балканах следовало избегать.
Гитлер не меньше Сталина старался уклониться от преждевременного конфликта, который ненароком мог привести к совершенно ненужному сейчас военному столкновению. Планы вторжения в СССР находились на стадии подготовки, «военные игры» для проверки этих планов еще не значились в расписании, а логистические проблемы в связи с передислокацией множества дивизий, занятых оккупацией Западной Европы, оставались нерешенными. К тому же успех вторжения зависел от внезапности: момент для атаки должен был определить сам Гитлер, а не события, неподвластные его контролю, что могло привести к провалу. Поэтому было важно, чтобы разговор с советским министром иностранных дел был выдержан в примирительных тонах – по крайней мере, внешне.
Перед встречей с Гитлером Молотов провел переговоры с Риббентропом в его служебных апартаментах, расположенных в бывшем президентском дворце, которые, по словам переводчика Гитлера Пауля Шмидта (присутствовавшего на встрече в качестве наблюдателя), были оформлены в чрезмерно вульгарном стиле. В полную противоположность своему советскому коллеге, Риббентроп не мог ограничиться одним словом там, где можно было сказать десять. Так было и на этот раз. В напыщенной речи, длившейся более часа, Риббентроп изложил свое ви́дение будущего, в котором Советский Союз мог бы присоединиться к Тройственному пакту и получить свою долю добычи после неизбежного поражения Великобритании и расчленения ее мировой империи. Бо́льшую часть этого бессвязного монолога Молотов выслушал бесстрастно, вставив свои реплики лишь трижды. В отличие от заискивающей высокопарности принимающей стороны, он говорил с «определенной математической точностью и безошибочной логикой… и, как учитель на экзамене, вежливо поправлял Риббентропа, допускавшего огульные расплывчатые утверждения общего характера». Было ясно, что Молотов держит порох сухим для встречи с Гитлером после обеда.
Советского министра иностранных дел вместе с его командой переговорщиков и переводчиком Валентином Бережковым провели через лабиринт отделанных мрамором залов в приемную Гитлера. Это было тщательно срежиссированное зрелище в чисто фашистском стиле: «Два высоких перетянутых в талии ремнями белокурых эсэсовца в черной форме с черепами на фуражках щелкнули каблуками и хорошо отработанным жестом распахнули высокие, уходящие почти под потолок двери. Затем, став спиной к косяку двери и подняв правую руку, они как бы образовали живую арку, под которой мы должны были пройти в кабинет Гитлера – огромное помещение, походившее скорее на банкетный зал, чем на кабинет».
Молотова, хорошо знакомого с кремлевскими дворцами, не смутила эта демонстрация нацистского великолепия. Сидевший за столом Гитлер поднялся и с подчеркнутой учтивостью приветствовал посланца Сталина. Разговор начался с традиционных дипломатических любезностей: оба подчеркнули важность советско-германского сотрудничества, после чего Молотов взял инициативу в свои руки и в спокойной, но настойчивой манере начал задавать Гитлеру детальные вопросы о будущем отношений между двумя странами. В частности, он спросил: «Как обстоят дела с обеспечением интересов СССР на Балканах и в бассейне Черного моря?.. И как с этим соотносится Тройственный пакт?» Пауль Шмидт был ошеломлен: «Ни один иностранный гость при мне никогда не разговаривал с Гитлером в таком тоне». Переводчик ожидал, что фюрер вот-вот вскочит и резко прервет встречу, как уже не раз происходило в подобных ситуациях. Но вместо этого Гитлер ответил почти извиняющимся тоном: «Тройственный пакт определит положение в Европе в соответствии с интересами самих европейских стран. Именно поэтому Германия сейчас ищет площадку для сближения с Советским Союзом, где она могла бы выразить свое мнение относительно территорий, представляющих для нее интерес». Поскольку смысл такого ответа был столь же расплывчат, как и вступительные замечания Гитлера, Молотов потребовал уточнений. В одном из своих замечаний он прямо заявил, что СССР может рассмотреть возможность присоединиться к Тройственному пакту только в случае, если «к нам будут относиться как к равноправным партнерам, а не как к статистам». Гитлер не привык к таким резким вопросам и, по-видимому, не мог долго их выносить. Вскоре он, ссылаясь на угрозу британского авианалета, предложил отложить переговоры до вечера. Встреча не дала ровным счетом никаких результатов – и, разумеется, никакого авианалета не произошло.
Поздним вечером Риббентроп устроил банкет в честь Молотова. Во время ужина советский дипломат обменивался колкостями и шутками с заместителем фюрера Рудольфом Гессом и Германом Герингом, недавно повышенным в звании до рейхсмаршала. Вероятно, он не был бы столь дружелюбен, если бы знал, что несколькими часами ранее Гитлер подписал директиву № 18. Этот документ, внешне посвященный новым планам по нацификации Европы, содержал пункт, раскрывавший истинные намерения Третьего рейха:
Политические переговоры с целью выяснить позицию России на ближайшее время начаты. Независимо от того, какие результаты будут иметь эти переговоры, продолжать все приготовления в отношении Востока, приказ о которых уже был отдан ранее устно. Дальнейшие директивы по этому вопросу последуют после того, как будет представлен и одобрен общий план военной операции.
Лишь узкому кругу самых высокопоставленных генералов Гитлера было известно об этой директиве. Это был тщательно охраняемый секрет. В результате никто из агентов Москвы в Берлине не смог предупредить Кремль. Сталин совершенно не догадывался о том, что именно назревает. Если бы Молотов знал о директиве № 18, он, конечно, смог бы лучше ориентироваться в густом тумане, который постоянно напускал Гитлер, чтобы скрыть свои истинные намерения во время их второй встречи на следующий день. В реальности, обменявшись поздно ночью телеграммами с Москвой, Молотов заверил Сталина, что найдет способ «додавить [Гитлера] по вопросу о Черном море, проливах и Болгарии», но постарается избежать слов, которые могли бы поставить под угрозу пакт, созданный их с Риббентропом усилиями 15 месяцев назад. Эта попытка добиться невозможного вскоре провалилась.
Вторая встреча началась на прохладной ноте: оба участника стали уличать друг друга в нарушении пакта. Немцы упрекали Советский Союз за размещение войск в Буковине, а русские предъявляли претензии за аналогичные действия в Финляндии. На реплику Молотова о том, что советское присутствие на Буковине «никак не скажется» на отношениях между странами в целом, Гитлер не стал возражать напрямую. Вместо этого он, как будто бы стараясь вызвать сочувствие, сказал: «Советское правительство должно понять, что Германия ведет борьбу не на жизнь, а на смерть», но, пока они сохраняют дружбу, «нет на земле той силы, которая могла бы противостоять нашим двум странам». После того как Молотов, сменив тему, упрекнул Гитлера за размещение войск в Финляндии, указывая на то, что, согласно пакту, балтийские государства относятся к советской «сфере влияния», фюрер вновь дал уклончивый ответ. Но он был явно раздосадован, заметив, что любой конфликт между сторонами вокруг Балтики ляжет «пятном на германо-советские отношения и может иметь непрогнозируемые последствия». Молотов не смутился и повторил, что германское присутствие в Финляндии нарушает условия пакта.
Гитлер отреагировал на назревавшую патовую ситуацию, переключив внимание на более близкую ему тему. Великобритания, заявил он, вскоре будет разгромлена, после чего Британская империя – «обанкротившееся предприятие» – созреет для дележа. «Давайте разделим весь мир», – предложил он. Советского дипломата не зря называли «каменной задницей». В своей точной и упрямой манере он вернул разговор обратно к европейским делам и непростому вопросу о Балканских государствах и Черном море. «Я настоял на своем. Я просто измотал его», – с удовлетворением вспоминал Молотов.
Оба участника раздраженно спорили друг с другом, после чего Молотов задал вопрос, как отреагирует Германия, если Советский Союз предоставит военные гарантии Болгарии на тех же условиях, на которых Германия предоставила их Румынии. Гитлер вновь уклонился от прямого ответа, сказав лишь, что ему нужно обсудить этот вопрос с Муссолини. Молотов настаивал: Советскому Союзу нужна надежная защита от нападения «на Черном море через Дарданеллы», как это произошло с Россией в Крымскую войну и, ближе к нашему времени, во время Гражданской войны. Гитлер больше не мог этого выносить. Вновь призвав на помощь британские ВВС, он предупредил об угрозе авианалета на столицу. Встреча завершилась, а соглашение так и не было достигнуто. Это была их последняя встреча.
На этот раз пилоты Королевских военно-воздушных сил были рады услужить. В тот вечер гости Молотова угощались лучшей в мире икрой и в изрядных количествах дегустировали водку на «ответном» банкете в честь принимающей немецкой стороны, когда вдруг завыли сирены. Поскольку в здании советского посольства не было бомбоубежища, Геринг, Гесс и остальные в поисках укрытия поспешили к своим лимузинам. Риббентроп проводил Молотова в свой бункер в Министерстве иностранных дел, где под аккомпанемент далеких залпов зенитных орудий, разрывов падавших бомб и нескончаемого воя сирен они продолжили свой бесплодный диалог, споря о том, как делить добычу после того, как Великобритания будет вынуждена капитулировать.
На следующее утро Молотов покидал Берлин с еще меньшими почестями, чем при встрече. Согласие не было достигнуто. Переговоры не принесли никаких результатов. Хотя пакт Молотова – Риббентропа еще не был разорван в клочья, он понес непоправимый урон. Гитлер в XX веке пытался разыграть новую версию «Большой игры» века XIX, стремясь увлечь Москву своими мечтами о мировом господстве ровно до того момента, когда он будет полностью готов повернуть всю мощь вермахта против СССР. В течение нескольких недель после прерванной встречи с Молотовым он, казалось, продолжал верить, что сможет поддерживать эту иллюзию еще какое-то время. Однако вскоре стало ясно, что Москва больше не хочет участвовать в этой игре: неизменной целью политики Гитлера было не просто удерживать Советский Союз на периферии Европы, но и получить контроль над всем Балканским регионом. Не могло быть таких обстоятельств – кроме поражения в войне, – при которых Кремль согласился бы с подобным наглым захватом. Пропасть между Москвой и Берлином стала непреодолимой.
Очень скоро Гитлер окончательно потерял терпение. 5 декабря он пригласил главнокомандующего сухопутными войсками Браухича и Гальдера, своего могущественного начальника Генерального штаба, на встречу, во время которой с полной откровенностью очертил свое ви́дение предстоящего года. Хотя он отказался от планов вторгнуться в Великобританию через Ла-Манш, он хвастался, что очень скоро «каждый дюйм» Гибралтара будет стерт в порошок, Средиземноморье окажется под контролем держав «оси», а угроза британской атаки на рейх с юга через Балканы будет окончательно устранена – для чего в случае необходимости вермахт захватит Югославию и оккупирует Грецию. Так будет подготовлена почва для полномасштабного вторжения в Советский Союз весной 1941 года. Годом ранее, задолго до побед на Западе, и Браухич, и Гальдер были в таком ужасе от авантюризма Гитлера в военных вопросах, что подумывали о его свержении; теперь же оба военачальника – как и подавляющее большинство других немецких генералов – благоговели перед очевидной непобедимостью фюрера. Так же вели себя и старшие офицеры вермахта, которые разделяли не только политические и военные устремления Гитлера относительно Восточной Европы, но и то, что немецкий историк Герхард Хиршфельд назвал «фанатичным презрением к иудеобольшевизму». Поэтому в тот день, 5 декабря, при всех возможных оговорках по поводу опасности войны на два фронта два высших генерала армии почтительно внимали фюреру, поручившему им разработать подробный план военной операции, которая по своему масштабу и рискам намного превосходила все предпринятое до этого.
Решение Гитлера как можно скорее выступить против Советского Союза – даже если это приведет к войне на два фронта – было вызвано опасением, что англичане, американцы и русские рано или поздно заключат военный альянс, мощи которого будет достаточно, чтобы сокрушить его европейскую империю. После падения Франции девять месяцев назад настроения в Соединенных Штатах переменились. Убедительная победа на выборах в ноябре 1940 года давала Рузвельту возможность наконец распрощаться с изоляционистами и убедить конгресс утвердить рекордный рост военных расходов в истории страны. Теперь ему также было легче поддерживать Великобританию (и любого другого противника Гитлера), не ограничиваясь лишь теплыми словами и выгодными торговыми сделками.
Для Гитлера уничтожение Советского Союза из отвлеченной мечты стало насущной необходимостью. Если бы ему удалось узнать о содержании рузвельтовской «беседы у камина», состоявшейся 29 декабря, до встречи с Браухичем и Гальдером, он еще сильнее убедил бы себя в собственной правоте. Президент использовал это радиообращение, чтобы представить Соединенные Штаты в качестве «великого арсенала демократии». Высмеивая американских «умиротворителей», он предупреждал, что Гитлер собирается «поработить всю Европу» и «установить свое господство во всем остальном мире»; если Британия потерпит поражение, Американский континент окажется беззащитен перед державами «оси», и ему придется «жить под дулом пистолета – испытывать постоянную военную и экономическую угрозу». Чтобы избежать подобной участи, говорил он американцам, у Соединенных Штатов не было другого выбора, кроме как поддерживать своих союзников, поставляя им столько оружия, сколько их великий демократический арсенал может произвести.
Гитлер убедил себя, что, если СССР удастся вывести из войны до 1942 года – то есть до того, как США, по его мнению, будут готовы к военному вмешательству на стороне его врагов, – Великобритания лишится своей «континентальной шпаги» (в виде альянса с Советским Союзом) и тогда США будут вынуждены хорошенько подумать, прежде чем приступить к войне в Европе, одновременно противостоя Японии. Если эти факторы и повлияли на определение сроков операции «Барбаросса», основные цели самой операции остались неизменными: обеспечение жизненного пространства для арийцев Третьего рейха и уничтожение «иудеобольшевизма». Стратегические приоритеты были подчинены безумным идеологемам, которыми он был одержим.
Это будет легкая победа, говорил он своим генералам.
Русские стоят ниже нас по своему развитию. В армии не хватает командиров… К весне мы достигнем ощутимо более высокого уровня наших командных кадров личного состава, материальной части, в то время как русская армия, несомненно, останется на том же низком уровне. Если русской армии нанести одно серьезное поражение, ее окончательный разгром неминуем… Нам необходимо использовать приемы наступления, позволяющие разрезать русскую армию и уничтожать ее в котлах… Планируемый срок начала – конец мая.
18 декабря он официально утвердил свое решение, издав директиву № 21:
Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии [sic]… Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советской России я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций.
Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.05.41 г.
Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны.
В тексте директивы операция была названа именем императора Священной Римской империи XII века Фридриха I, германского короля-воина, также известного как Барбаросса. Овеянный героическим ореолом, Фридрих I Барбаросса прославился своей мудростью и воинской доблестью. Главной целью его долгого правления было восстановление былого величия империи времен Карла Великого – если потребуется, с применением силы.
Чтобы скрыть подготовку операции «Барбаросса» (в планах которой Финляндия и Румыния значились как «возможные союзники»), фюрер отдал распоряжение своим главнокомандующим привлекать к работе над операцией как можно меньше штабных офицеров. Еще одной мерой по обеспечению секретности было то, что все распоряжения составлялись так, как будто речь шла о «предупредительных мерах на случай, если Россия изменит свою нынешнюю позицию по отношению к нам».
Слухи о готовящемся вторжении уже несколько дней ходили по столице. 5 декабря – в день встречи Гитлера с Гальдером и Браухичем – советский посол в Берлине Владимир Деканозов получил анонимное письмо с предупреждением, которое он воспринял достаточно серьезно, чтобы переслать его в Москву: «Товарищам Сталину и Молотову – сверхсрочно. Россия, будь начеку! Гитлер собирается в ближайшее время атаковать вас. Скоро будет слишком поздно».
Чуть более трех недель спустя, уже после подписания директивы № 21, руководителю ГРУ Голикову представили донесение из Берлина, сообщавшее, что Гитлер активно готовится к вторжению в СССР. Источником был германский дипломат Рудольф фон Шелиа (завербованный НКВД во время своей службы в Варшаве, где ему присвоили псевдоним Ариец). По словам Арийца, которого к тому времени перевели на службу в департамент информации Министерства иностранных дел в Берлине, «высокопоставленные источники» сообщили ему, что «война будет объявлена в марте 1941 года». Голиков (опасавшийся разгневать Сталина сведениями, которые заставили бы преждевременно перевести СССР на военные рельсы) потребовал подробностей. Пять дней спустя Ариец ответил, назвав в качестве источника «друга в военных кругах» и подтвердив, что предупреждение «основано не на слухах, а на специальном, особо секретном приказе Гитлера, известном лишь немногим», – вероятно, речь шла о слегка искаженной версии директивы № 21, информация о которой просочилась к нему через «друга».
В конце февраля Ариец добавил дальнейшие подробности, с необыкновенной точностью сообщив, что вторжение начнут три группы армий, которыми будут командовать соответственно три фельдмаршала: Федор фон Бок, Герд фон Рундштедт и Вильгельм фон Лееб. Начало вторжения, по его словам, было «предварительно назначено на 20 мая». Он также сообщал: «В ходе подготовительных мероприятий в штабы разных уровней были назначены офицеры и унтер-офицеры, знающие русский язык. Кроме того, были сконструированы бронепоезда, приспособленные под широкую железнодорожную колею, как в России».
Ариец был одним из десятков агентов, разбросанных по всему миру, которые предоставляли такие ранние – и постепенно становившиеся все более подробными и точными – предупреждения о планах Гитлера. Как у многих шпионов, работавших по разные стороны конфликта, мотивы Рудольфа Шелиа были сложными и не совсем бескорыстными. Он был известен своей страстью к роскошной жизни, которую не мог позволить себе вести на свое жалованье. По слухам, он был азартным игроком, а также содержал несколько любовниц. Но каковыми бы ни были финансовые мотивы, толкнувшие его на «измену», его неприязнь к нацизму не вызывает сомнений. Москва была встревожена растущими сведениями о намерениях Гитлера, но вместо того, чтобы побудить Кремль к немедленной реакции, эта информация вызвала своего рода коллективную кататонию: соответствующие органы в служебном порядке фиксировали множество донесений из столиц контролируемой нацистами Европы, но не придавали им того значения, которого они заслуживали. Необработанные данные обычно передавались наверх. Многие оказывались на столе у Сталина, но их редко проверяли на достоверность и информативность. Донесения обычно редактировались, чтобы они соответствовали тому, что, как считалось, хотел услышать Сталин, или чтобы исключить выводы, которые могли бы ему не понравиться. Дежурные офицеры ГРУ слишком хорошо знали, насколько нежеланны бывают гонцы, приносящие дурные вести, и как легко вызвать ярость диктатора одним лишь предположением, что пакт Молотова – Риббентропа может оказаться под угрозой, поскольку на это указывают разведывательные данные. Живя в страхе перед его гневом, они считали более разумным смягчать беспокойство вспыльчивого диктатора полуправдами, а не привлекать его внимание к неопровержимым фактам. Молотов с обычной для него точностью так описал манеру Сталина:
Я считаю, что на разведчиков положиться нельзя. Надо их слушать, но надо их и проверять. Разведчики могут толкнуть на такую опасную позицию, что потом не разберешься… Поэтому без самой тщательной, постоянной проверки, перепроверки нельзя на разведчиков положиться. Люди такие наивные, обыватели, пускаются в воспоминания…
Пренебрежительное отношение Сталина основывалось на его уверенности, что Советский Союз слишком важен для германской экономики, чтобы Гитлер пошел на риск официального разрыва. На тот момент СССР обеспечивал рейх фосфатами на 74 %, асбестом на 67 %, хромовой рудой на 65 %, марганцем на 55 %, импортируемым никелем на 40 % и нефтью на 34 % от его потребления. Непрерывно нарастая, поток жизненно важного сырья после заключения торгового соглашения 1940 года достиг уровня, при котором Германия почти на 70 % всех ввозимых товаров зависела от Советского Союза. В январе 1941 года, после нелегкого, но в конечном счете успешного раунда переговоров, Берлин и Москва подписали новое коммерческое соглашение еще на 650 млн рейхсмарок. По этому соглашению Германия попадала в еще бо́льшую зависимость от России – не только от российской нефти, но и от зерна, меди, никеля, платины, хрома и марганца. Каждый из этих ресурсов был критически важен для военной экономики рейха. Зная, что эти поставки помогали Германии обойти в остальном эффективную британскую морскую блокаду, Сталин не мог допустить мысли, что Гитлер, возможно, ищет способы заполучить это сырье без всякого торгового соглашения. В результате он продолжал тешить себя иллюзией, что имеет гораздо большее влияние на германскую политику, чем это показывали данные разведки.
Парадоксальным образом пренебрежительное отношение Сталина к этим предостережениям также было связано с терзающим его страхом того, что они могут оказаться правдой. Куда спокойнее было думать, что агенты в своих донесениях опираются на слухи и сплетни, а то и на сознательную ложь, распространяемую с целью спровоцировать войну между Германией и СССР, к которой Красная армия была совершенно не готова. Несмотря на то что в конце осени 1940 года начались приготовления к возможному конфликту, советское верховное командование до сих пор не получило ясных приказов о защите страны. В декабре нарком обороны маршал Тимошенко был настолько встревожен отсутствием руководящих указаний сверху, что пожаловался в ЦК партии. Руководитель Генерального штаба генерал Кирилл Мерецков, по-видимому, был не в курсе все новых и новых сведений, поступавших с территории Украины и Белоруссии, которые сообщали, что немцы размещают командные пункты, передислоцируют войска к советским рубежам, превращают гражданские здания в армейские казармы и устанавливают средства противовоздушной обороны в непосредственной близости от границы. Донесение, предупреждавшее о «плачевном состоянии» войск Красной армии на линии соприкосновения, было отправлено, но никаких мер по исправлению ситуации так и не последовало. В конце концов Сталин созвал своих полководцев на заседание, на котором, помимо обсуждения общей реорганизации вооруженных сил, он поручил им разработать «новые идеи ведения войны», не указав, для какой цели они требуются. К концу 1940 года в военных кругах царили подавленность, неуверенность и неразбериха.
Все эти недостатки ярко проявились в январе 1941 года, когда Красная армия провела два военных учения, одно из которых моделировало немецкое нападение с севера, а другое – с юга. В ходе обоих учений на картах русские потерпели поражение. Это пошатнуло уверенность верховного командования и довело Сталина до приступа яростного раздражения. Вызвав участников на пленум Политбюро, он потребовал объяснений. Мерецков с заиканием читал полусвязный доклад, пока Сталин грубо не перебил его. «Проблема в том, что у нас нет подходящего начальника штаба», – сказал он и тут же снял ошеломленного Мерецкова с поста. Как если бы этого наказания было недостаточно, через несколько ночей Сталин встретил уволенного генерала в Большом театре и в присутствии Молотова, Тимошенко и других вновь унизил его, сказав: «Вы мужественны, способны, но при этом беспринципны и бесхребетны».
К тому времени генерала Жукова, одного из немногих командиров, проявивших себя во время военных учений с лучшей стороны, вызвали в Кремль и сообщили, что с 1 февраля он заменит Мерецкова в должности начальника Генерального штаба. Его задачей было привести советские вооруженные силы к полной готовности для обороны. Жуков был выдающейся фигурой. Свои способности полководца он проявил в 1939 году во время необъявленной войны с японцами на дальневосточной границе СССР с Монголией, а во время прерванных военных учений в январе подтвердил свою репутацию, продемонстрировав ясное понимание стратегии, тактическую дерзость и безжалостность.
Задачи, стоявшие перед Жуковым весной 1941 года, были колоссальными. Нужно было разработать военную стратегию и оперативный план, чтобы отразить нападение немцев, которое могло состояться практически на любом отрезке 2900-километрового фронта от Балтийского до Черного моря, а затем перейти в наступление. Ресурсы, находившиеся в его распоряжении на бумаге, – 171 дивизия на линии фронта и еще 57 во втором эшелоне в резерве – представляли собой грозную, почти несокрушимую военную силу. Он располагал большим количеством разнообразной боевой техники. К весне 1941 года в Красной армии насчитывалось около 20 000 танков различных типов и классов – значительно больше, чем у немцев. Однако лишь менее половины от этого количества было размещено вдоль линии соприкосновения, и большинство танков были устаревшими, требующими ремонта или неподходящими для условий местности. Хотя новые модели (особенно КВ-1 и Т-34) окажутся намного более эффективными, чем немецкие танки, их было недостаточно, чтобы значительно повлиять на ход боевых действий. Экипажи новых танков были плохо подготовлены, а водители часто имели не более двух часов практики вождения до того, как их направляли на фронт. Механизированные корпуса, в каждом из которых было примерно по тысяче танков, располагались на большом расстоянии друг от друга в громоздких боевых порядках. До полной боеготовности им было далеко.
Советские Военно-воздушные силы имели почти в четыре раза больше истребителей и бомбардировщиков, чем люфтваффе, но эти самолеты были ненадежны и требовали ремонта. Из-за отсутствия радиостанций их штурманы не могли поддерживать связь с командованием на земле. Неопытность пилотов в сочетании с поставками новых самолетов, которые не прошли должных испытаний, приводила к многочисленным смертельным происшествиям – до нескольких в день.
Ситуация была настолько серьезной, что в апреле Тимошенко и Жуков обратились к Сталину, потребовав отставки тех, кто был ответственным за провалы. Через несколько недель командующего советскими Военно-воздушными силами Павла Рычагова вызвали в Кремль и потребовали объясниться перед звездной комиссией, состоявшей из старших армейских начальников и членов Политбюро. Раздраженный критикой в свой адрес и, очевидно, подогретый алкоголем, который развязал ему язык, Рычагов допустил роковую ошибку, начав возмущенно огрызаться в ответ. «Аварийность и будет высокая. Потому что вы нас заставляете летать на гробах». Бывший летчик-истребитель зашел слишком далеко. Сталин, до этого прохаживавшийся взад и вперед с трубкой во рту, остановился, развернулся и, подойдя к Рычагову, зловеще произнес: «Вам не стоило этого говорить». Отличавшийся мстительностью и никогда никого не прощавший, Сталин не шутил и на этот раз.
Главной задачей Жукова было руководство боевой подготовкой, оснащением и развертыванием армии, в основном состоявшей из новобранцев, которыми руководили офицеры с минимумом опыта, слабой мотивацией и недостаточно серьезным отношением к делу. Ситуация усложнялась зловещим присутствием партийных аппаратчиков на всех уровнях. Несмотря на некоторые реформы в конце 1930-х, политические комиссары все еще держали армию железной хваткой, действуя по указаниям ЦК и заменяя командиров на передовой. Они были отлично натасканы в методах идеологической обработки, но плохо разбирались в военном искусстве. Их распоряжения были не только безграмотными, но и чрезмерно придирчивыми, что деморализовало войска и попросту запугивало личный состав. Горькие воспоминания о чистках 1937–1940 годов еще не рассеялись. За это время почти 50 000 командиров Красной армии были устранены, и, хотя многих из них впоследствии восстановили, на место 90 % командующих военными округами пришли младшие по званию офицеры. Вместо того чтобы стремиться к руководству войсками и брать на себя ответственность, молодые офицеры боялись проявлять инициативу и предпочитали прятаться в тени.
Многие погружались в тяжелую депрессию, разрываясь между доктринерскими причудами комиссаров и необходимостью проявлять инициативу, интуицию и гибкость, которые требовались на поле боя, где каждый выбор мог стать вопросом жизни и смерти. Официальная статистика самоубийств показывала страшные цифры. В одном особенно впечатляющем случае идейный молодой коммунист, который, по официальным архивным данным, «месяцами жил в землянке», оставил такую предсмертную записку:
Я не могу жить так дальше… Я люблю свою страну и никогда не предал бы ее. Я верю в лучшее будущее, когда яркое солнце озарит весь мир. Но здесь есть враги, которые сидят и следят за каждым шагом честного командира. Я решил покончить жизнь самоубийством, хотя мне всего 21 год.
Вряд ли есть сомнения, что врагами, о которых он писал, были вездесущие комиссары.
У тех, кто решил продолжить службу, но не имел надлежащей подготовки и опыта, жизнь становилась все тяжелее. Как заметила Кэтрин Мерридейл в своем написанном живым языком исследовании «Война Ивана» (Ivan’s War), «рядовые бойцы быстро замечали некомпетентность командиров. Хотя культура чисток и доносов сильно подорвала престиж офицеров, их собственная некомпетентность была поистине фатальной». Неподчинение, вызванное отсутствием уважения, было повсеместным, а провал Зимней войны с Финляндией только усугубил ситуацию.
Все эти факторы осложняли поиск достойных кадров, которые должны были заполнить места в стремительно растущей армии, освободившиеся после чисток. К концу весны 1941 года недобор составил 36 000 человек и продолжал увеличиваться. Несмотря на все усилия Жукова, неутомимо и бескомпромиссно пытавшегося изменить ситуацию, Красная армия все еще была хромым великаном, весьма далеким от «полной боеготовности».
Это обстоятельство настолько сильно заботило Сталина, что чем больше предостережений об агрессивных намерениях Гитлера он получал, тем меньше им верил. В отношении Гитлера его параноидальные инстинкты, как выяснилось, его подводили. С горькой иронией Александр Солженицын позднее напишет, что Сталин не доверял собственной матери, Богу, членам партии, крестьянам, рабочим, интеллигентам, солдатам, родственникам, женам, любовницам и даже своим детям: «И доверился он одному только человеку – единственному за всю свою безошибочно-недоверчивую жизнь… Человек этот был – Адольф Гитлер». Этот обоюдоострый приговор звучит убедительно, но не допускает следующей возможности: советский диктатор обманывал себя иллюзорной надеждой, что, задабривая своего заклятого нацистского врага, сможет оттянуть вторжение, которое он теперь считал неизбежным, – по крайней мере, до того момента, когда Красная армия будет лучше к нему подготовлена.
Германское верховное командование в Берлине было менее уверено в успехе операции «Барбаросса», чем сам фюрер, который постоянно внушал им, что победа гарантирована. На одной из встреч он заявил: «Я убежден, что наша атака сметет их, как грозовой ливень», а на другой: «Русские рухнут под массированными ударами наших танков и авиации». У его генералов также не должно было остаться сомнений в средствах достижения поставленных фюрером задач. Как он часто повторял, целью вторжения была не только победа, но и «война на истребление», в которой не будет места традиционным военным правилам. Он очень часто и с наслаждением использовал слово «истребление», как будто для того, чтобы изгнать из сознания всякое сомнение, что для него «уничтожение» (еще одно любимое слово) иудеобольшевизма ничуть не менее важно, чем захват источников сырья или обретение жизненного пространства для Третьего рейха.
В своей речи, которую он произнес 30 марта в рейхсканцелярии перед более чем 200 старшими офицерами, включая главнокомандующих всеми тремя родами войск, Гитлер раскрыл страшный смысл этих слов. По словам одного из присутствовавших там высокопоставленных военных, генерала Вальтера Варлимонта, заместителя начальника штаба оперативного руководства ОКВ (Верховного командования вермахта), Гитлер ясно дал понять, что «немецкий солдат не должен быть связан буквой военных законов или дисциплинарными инструкциями, но, напротив, “любое нападение местных жителей на вермахт” должно караться максимально жестоко, вплоть до расстрела без судебного трибунала». В обращении с врагом следует отставить щепетильность: «Командиры должны пойти на жертвы и преодолеть свои колебания».
Даже если генералы испытывали некоторые сомнения, никто не отважился поставить под вопрос волю фюрера, а тем более выразить свое несогласие. Генерал Варлимонт объяснял столь безразличную реакцию тем, что одни из присутствующих знали, что «возражения обычно приносят больше вреда, чем пользы», а другие – «не вслушивались в длинную речь Гитлера» и поэтому «не осознали в полной мере смысл того, что он предлагал». Эти беспомощные оправдания вряд ли можно воспринимать всерьез. Но беспомощное молчание присутствовавших генералов было знаком согласия. 6 мая 1940 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал Браухич разработал пакет официальных инструкций, призванных придать законный вид требованиям Гитлера. В его основе лежал приказ о том, что все политические «правонарушители», захваченные вермахтом, должны «по возможности ликвидироваться в пунктах сбора военнопленных или, в крайнем случае, в лагерях временного размещения при переводе». Официальные «руководящие принципы поведения войск в России» (от 19 мая), которые предстояло довести до личного состава перед самым началом операции «Барбаросса», требовали «беспощадных и энергичных действий против большевистских агитаторов, партизан, диверсантов, евреев, а также полного искоренения любых форм активного и пассивного сопротивления». В гитлеровской «войне на истребление» не должно было остаться ни одной задачи, от которой генералы могли бы уклониться. Они принимали на себя эту обязанность без возражений, а в некоторых случаях и с энтузиазмом.
Хотя подготовка к вторжению после директивы № 21 резко ускорилась, генералов терзали сомнения относительно масштаба операции и сроков, в которые они должны были уложиться, выполняя приказ фюрера. В конце января, после встречи с Браухичем, Гальдер заметил: «“Барбаросса”: Смысл кампании не ясен. Англию этим мы нисколько не затрагиваем… Нельзя недооценивать рискованности нашего положения на Западе». Их беспокойство по поводу войны на два фронта усиливалось лавиной аналитических докладов, подробно перечислявших огромные стратегические и тактические сложности, с которыми командирам предстояло столкнуться на поле боя. Пачки документов обнажали проблемы логистического, организационного и оперативного характера, связанные с необходимостью выстраивания, мобилизации, боевой подготовки, оснащения, развертывания и снабжения армии численностью более 3 млн человек, которая будет сражаться на чужой территории, вдали от родной земли. Такая перспектива по меньшей мере подавляла, а в худшем случае грозила катастрофой.
Их оценка военного потенциала Советского Союза также производила отрезвляющий эффект. Чем больше они анализировали сведения о материальных и человеческих ресурсах СССР, тем очевиднее становилось, что противник может оказать серьезное сопротивление. При всех своих недостатках и провалах Красная армия, по мнению немецких аналитиков, была «огромной военной машиной», структурная и организационная слабость которой компенсировалась ее размером, качеством вооружений и, как сообщали наблюдатели на местах, «неприхотливостью, стойкостью и мужеством солдат». Документы для служебного пользования, составленные на основании непосредственных наблюдений за Красной армией, предостерегали от ложного впечатления, которое могло сложиться после неудачной финской кампании. Вопреки инстинктивному пренебрежительному отношению Гитлера к «неполноценному» русскому солдату, эти донесения настаивали, что он «будет драться до последнего», защищая свою родину, и что в обороне «он стоек и храбр, обычно не оставляет своих позиций, пока его не убьют».
Но, если представители германского верховного командования и опасались, что амбиции Гитлера сильно превосходят его реальные возможности, а план «Барбаросса» грозит обернуться опасным и безрассудным предприятием, они сочли за лучшее промолчать. В качестве верховного главнокомандующего вермахта фюрер обладал безграничной властью. Его победы на Западе доказали, что он может игнорировать мнение осторожных советников; политически он был вне критики. Гитлер недвусмысленно дал понять, что не потерпит никаких возражений и намерен лично руководить операцией: это была его война, он был ее вдохновителем и организатором, и он был полон решимости держать ее под личным контролем столь же строго, как он сформулировал ее цели.
Безопасность южных границ Третьего рейха Гитлер считал важнейшим условием для начала операции «Барбаросса». Прежде всего нужно было устранить любую угрозу внутреннего переворота или попыток Балканских стран наладить связи с СССР или Великобританией. Однако к концу февраля эта проблема оставалась нерешенной, а региональный кризис, набиравший обороты, угрожал сорвать сроки вторжения в Советский Союз. Хотя Болгария собиралась вслед за Румынией присоединиться к Тройственному пакту, Югославия продолжала противиться требованиям Берлина. Кроме того, Италия, начавшая вторжение в Грецию с амбициозными планами четыре месяца назад, терпела поражение: вместо триумфального захвата Афин войска Муссолини вынуждены были через горы отступать в Албанию. Гитлер опасался, что это беспорядочное отступление усилит англо-греческий союз, что создаст угрозу южным границам Германии: англичане получат плацдарм на Балканах, откуда смогут начать крупное наступление на рейх или бомбардировать румынские нефтяные месторождения, жизненно важные для немецкой военной экономики.
24 февраля, как будто для того, чтобы оправдать эти опасения Гитлера, премьер-министр Черчилль приказал генералу Арчибальду Уэйвеллу, главнокомандующему британскими войсками на Ближнем Востоке, направить в Грецию четыре дивизии, участвовавшие в военных операциях англичан в Ливийской пустыне. Последствия этого решения для кампании в Северной Африке были незамедлительными. Армия «Нил», как Черчилль любил называть 8-ю армию, как раз в это время готовилась окончательно разгромить в пустыне итальянскую 10-ю армию, а затем захватить Триполи. К ярости и отчаянию фронтовых командиров, передислокация четырех британских дивизий означала, что выполнение этой задачи придется прервать. Решение Черчилля, после некоторых колебаний поддержанное Уэйвеллом, совпало день в день с прибытием в ливийскую столицу генерала Эрвина Роммеля, командующего двумя танковыми дивизиями, перед которым стояла задача предотвратить унизительный разгром партнера Гитлера по «оси» в Северной Африке, который мог последовать за поражением в Греции.
Однако Черчилль руководствовался тем, что считал гораздо более важной стратегической целью: обеспечить союз с Грецией и Югославией, который – при негласной, но, как он надеялся, активной поддержке Турции – в случае наступления вермахта защитит интересы Британской империи на Ближнем Востоке и в Африке. Пока у Гитлера лишь загорелись глаза, но под влиянием адмирала Эриха Редера, главнокомандующего кригсмарине, он уже размышлял о «прогулке по Средиземноморью и Африке на пути к мировой империи».
Балканы, готовые вот-вот стать ареной насилия, привлекали своей стратегической важностью: их положение давало мощное преимущество любой державе, которой удастся подавить внутренние свары и склоки этого беспокойного региона. По горькой иронии в этот решающий момент Второй мировой войны и англичане, и немцы одинаково опасались, что противник превратит Балканы в плацдарм для открытия второго фронта. На самом деле ни одна из сторон, по крайней мере тогда, не планировала таких наступательных действий. Но к этому времени военное столкновение с вермахтом, которое, по мнению высокопоставленных советников премьер-министра, могло закончиться только катастрофой, уже невозможно было предотвратить.
«Немцы очень легко могут захватить Грецию, если только захотят, – предупреждал директор управления военных операций генерал-майор Джон Кеннеди, саркастически добавив: – Мы приобрели бы больше, захватив африканское побережье, чем пытаясь помешать немцам занять Грецию». Похожей позиции придерживался начальник Имперского генерального штаба сэр Джон Дилл, который утверждал, что, если войска будут отправлены, «их наверняка уничтожат или вынудят отступить». Но когда Черчилль посетил Афины в сопровождении Энтони Идена, его убедили, что соображения дипломатии должны перевесить чисто военный расчет. Черчилль согласился, что шансы на успех невелики, но он был полон решимости показать миру, и в особенности президенту Рузвельту, что Великобритания чтит данные ею обязательства, и тем самым укрепить решимость союзников встать плечом к плечу с Великобританией в войне против нацистов. По этой причине премьер-министр считал, что лучше попытаться и потерпеть поражение, чем вовсе ничего не предпринимать.
2 марта 1941 года первые подразделения Британского экспедиционного корпуса высадились в порту Пирея. За два дня более 60 000 солдат двинулись на север, чтобы вместе с греками отразить угрозу немецкого блицкрига. Черчилль надеялся, что присутствие британских войск на греческой земле воодушевит соседнюю Югославию сопротивляться растущим требованиям и угрозам Берлина. Но 23 марта Белград сдался. Действующий глава государства князь Павел присоединился к Румынии и Болгарии, подписав Тройственный пакт. События быстро приняли драматический оборот, когда югославская армия в тесном сотрудничестве с англичанами устроила военный переворот. Павел был вынужден отречься от престола в пользу своего малолетнего кузена, короля Петра II, от имени которого он до этого дня правил в качестве регента. Сербские националисты вышли на улицы, чтобы отпраздновать это событие, и вывесили британские флаги в знак общей победы. Толпы скандировали: «Лучше война, чем пакт! Лучше смерть, чем рабство!» Черчилль пребывал почти в таком же ликовании, заметив: «Народ, активность которого до сих пор была парализована, которым плохо управляли и плохо руководили и который уже давно испытывал такое чувство, что его стараются заманить в ловушку, бросал отважный героический вызов тирану и победителю в тот самый момент, когда тот находился в расцвете своей мощи». Но радость длилась недолго.
Дерзкий вызов, брошенный югославами, разъярил Гитлера. Все его посулы и угрозы оказались напрасными. План операции «Барбаросса» необходимо было менять. Южный фланг резко и совершенно неожиданно оказался обнажен. Он отправил телеграмму Муссолини: «Я не считаю ситуацию катастрофической, но тем не менее она весьма сложная…» Начинать блицкриг против СССР, имея в противниках одновременно Грецию, Югославию и Великобританию, было слишком безрассудно даже для Гитлера. Единственной альтернативой было либо попытаться сокрушить обе страны одним ударом, либо отложить операцию «Барбаросса» на неопределенный срок. В тот же самый день, когда произошел военный переворот, он подписал директиву № 25, в которой прямо говорилось: Югославию «следует рассматривать как врага, а потому разгромить как можно скорее». Но и этого было недостаточно. В качестве наказания за дерзость столицу Югославии следовало уничтожить «в результате непрерывных круглосуточных воздушных налетов». В той же директиве содержался приказ одновременно начать военную операцию против Греции.
6 апреля около 350 000 немецких солдат при поддержке 700 самолетов двинулись на Белград с мест своего сосредоточения в Румынии. За один день бомбардировок на малых высотах было убито 17 000 югославов (почти столько же, сколько погибло в Дрездене за весь февраль 1945 года). Через 11 дней счет погибших дошел до 100 000, а столица лежала в руинах. Югославия капитулировала. Жестокая решимость Гитлера проявилась во всей своей беспощадной очевидности.
В тот же день 680 000 немецких солдат при поддержке 1000 танков и 700 самолетов начали стремительное наступление на Северную Грецию. Истощенные и деморализованные этим натиском, греки беспорядочно отступали. Чтобы избежать полного уничтожения, Британский экспедиционный корпус был вынужден кое-как пробиваться к побережью. Поскольку порт Пирея был практически полностью разрушен налетами люфтваффе, войска двинулись к морю, где для их спасения был наспех собран флот из британских боевых кораблей, гидросамолетов и рыболовецких судов. В операции, напомнившей Дюнкерк, британцы уничтожили остатки своей артиллерии, танков, автомобилей и даже вьючных животных, перед тем как начать эвакуацию под огнем немецких бомбардировщиков. Около 43 000 человек смогли погрузиться на суда, а 15 000 – каждый четвертый из тех, кто высадился в Пирее всего шесть недель назад, – оказались убиты, ранены или попали в плен. 23 апреля, пока выжившие англичане были заняты своим спасением, греческая армия сложила оружие. Еще через четыре дня флаг со свастикой развевался над Акрополем.
Гитлер добился безраздельного господства на Балканах. Однако со стратегической точки зрения это была пиррова победа, к тому же достигнутая неимоверной ценой. Хотя южный фланг был обезопасен и путь к вторжению в Советский Союз открыт, первоначальная дата начала операции «Барбаросса» – конец мая – стала недостижимой. Разгром Югославии и оккупация Греции потребовали массового перемещения личного состава и техники – пехотных и танковых дивизий – из Польши, где их собирали для начала вторжения в СССР. Наступление не могло начаться раньше, чем они вернутся на свои позиции вдоль линии соприкосновения. Эта сложная логистическая задача отнимет четыре драгоценные недели.
Черчилль не мог знать, что его решение прийти на помощь Греции окажет пусть и непредвиденное, но столь важное влияние на ход русско-немецкой войны. Хотя попытка Великобритании помешать нацистам овладеть Балканами закончилась унизительным поражением, она не была абсолютно напрасной. Угроза немецкому господству в регионе заставила Гитлера перенести операцию «Барбаросса». В результате срок, подходящий для ведения боевых действий на Восточном фронте до наступления русской зимы, существенно сократился.
