Когда 23 августа 1939 года в час дня Риббентроп с самодовольным видом спустился по трапу личного самолета Гитлера на бетон взлетно-посадочной полосы в Москве, его со спутниками встречали так, будто они были Героями Советского Союза. К очевидному удовлетворению германского министра иностранных дел, здание аэропорта было увешано флагами, а военный оркестр исполнил гимн, начинавшийся со слов «Германия превыше всего». После всех формальностей нацистскую делегацию без промедления сопроводили в город, где вечером того же дня Сталин удостоил Риббентропа редкой чести, приветствуя его лично вместе с Молотовым.

Даже по тогдашним стандартам дипломатии цинизм, с которым эти два человека сели у карты и начали делить между собой страны Восточной Европы, был поразительным. Предложенный пакт обязывал каждую из сторон не вести войну против другой и не вступать в союз с ее противниками. Что было гораздо важнее, он также включал в себя секретный протокол, содержание которого было предано огласке лишь в 1945 году на Нюрнбергском процессе. Согласно протоколу, Латвия, Эстония и (позднее) бо́льшая часть Литвы, а также Финляндия и Бессарабия (которая была частью Румынии) отходили в «сферу влияния» СССР, а Польша делилась на две аккуратные половины: западная доставалась Германии, а восточная – Советам.

Эта дипломатическая операция не заняла много времени. По возвращении в германское посольство Риббентроп отправил телеграмму в Бергхоф, отчитавшись перед Гитлером о проделанной работе, а затем, к 22:00, вновь был в Кремле. Там он проинформировал Сталина, что уполномочен подписать официальное соглашение. Сталин ответил тостом в честь Гитлера, сказав при этом: «Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего фюрера, и потому хотел бы выпить за его здоровье». 24 августа в 2:00 под благосклонным взором советского лидера два министра иностранных дел поставили свои подписи под документом, который войдет в историю как пакт Молотова – Риббентропа. Щелкали фотокамеры, поднимались тосты, после чего Сталин пожелал своим гостям спокойной ночи, напоследок заверив Риббентропа: «Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. Оно может дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера».

Сталин торжествовал, ведь расширение его «сферы влияния» позволило СССР вернуть многие территории, утраченные в результате Первой мировой войны, которые в XIX веке были частью Российской империи. К самому пакту он относился с таким же цинизмом, как и Гитлер. Той же ночью, отмечая это событие вместе с Молотовым и другими высокопоставленными членами Политбюро на своей даче в лесу под Кунцевом, он, как позднее передавали, сказал: «На самом деле, конечно, все это блеф, состязание, кто кого одурачит. Я знаю, на что рассчитывает Гитлер. Он думает, что перехитрил меня, но на деле это я его провел». Война, по его мнению, «еще какое-то время будет обходить нас стороной».

Первоначальная реакция населения России на известие о заключении пакта варьировалась от изумления до неверия. «Мы все были сбиты с толку и слабо верили в происходящее», – напишет советский невозвращенец Виктор Кравченко. «Злодейство Гитлера в нашей стране было столь же непререкаемой догмой, как и добродетель Сталина…». Но очень скоро шок уступил место чувству облегчения, ведь Сталин, как казалось тогда, действительно спас их от ужасов войны.

Немецкая публика была точно так же сбита с толку, а в некоторых случаях и встревожена поступившей новостью. Был «невероятный поворот, смятение… Небывалая угроза для всех евреев», – заметил Виктор Клемперер. «Все гадают, ждут, напряжение накалено…» Даже среди самых преданных сподвижников фюрера некоторые были по-настоящему встревожены тем, с какой внезапностью идеологический враг превратился в официального союзника. Чувство неприятия было настолько сильным, что Гитлер счел необходимым успокоить руководство собственных вооруженных сил. На встрече с высшими генералами 28 августа в Берлине, имея «изможденный, осунувшийся» и «озабоченный» вид, «хриплым» от усталости голосом он объяснил (правда, несколько туманно), что его сделка со Сталиным – это «пакт с сатаной, чтобы изгнать дьявола». Пытаясь укрепить их веру в свою неизменную правоту, Гитлер подчеркивал, что бескомпромиссное применение военной силы против Польши стало насущной политической и экономической необходимостью. «По сути, все зависит от меня, от того, как долго я проживу… никто и никогда больше не будет пользоваться таким доверием всего немецкого народа, каким пользуюсь я», – хвастался он. «Нам нечего терять, а выиграть мы можем все… наше экономическое положение таково, что мы сможем продержаться всего несколько лет, не больше… У нас нет иного выбора». Отныне только победа имела значение: «Закройте ваши сердца для жалости… Действуйте жестко… Кто сильнее, тот и прав».

По словам Черчилля, «зловещая новость» о пакте Молотова – Риббентропа «прогремела над миром как взрыв». Это замечание верно отражает реакцию обескураженной публики на Западе, но для британского и французского правительств новость не должна была стать сюрпризом, ведь их неоднократно предупреждали о возможном союзе нацистов и большевиков. Теперь же наконец даже Чемберлен оказался вынужден взглянуть фактам в лицо и понять, что сделка с Гитлером уже невозможна. 25 августа Галифакс и его польский коллега Эдвард Рачинский подписали договор о взаимопомощи, в котором оба правительства обязывались оказать друг другу военную помощь в случае нападения третьей европейской державы.

Невероятная стремительность, с которой Великобритания заняла эту четкую позицию, явно стала для Гитлера неприятным сюрпризом и заставила его перенести вторжение в Польшу на шесть дней с первоначальной даты 26 августа. Но в предрассветные часы 1 сентября вермахт все же начал давно планируемую операцию «Вайс». При поддержке кригсмарине и люфтваффе около 1,5 млн отлично вооруженных немецких солдат перешли границу, нанося удар одновременно с трех направлений, которые сходились в районе Варшавы. С шестью танковыми дивизиями, насчитывавшими примерно 2400 машин, германские войска имели подавляющее огневое превосходство. Армия Польши оказалась бессильна. Ликвидация Польского государства была лишь вопросом времени.

Через два дня, 3 сентября, Чемберлен выступил по радио с официальным обращением к народу Великобритании и всему миру. Не забыв с достойным сожаления эгоизмом упомянуть о «жестоком ударе», которым лично для него стал крах его «долгих усилий сохранить мир», он объявил, что с этого момента Великобритания находится в состоянии войны с Германией. В тот же вечер британское пассажирское судно «Атения», перевозившее беженцев из нацистской Германии в Соединенные Штаты, было торпедировано немецкой подводной лодкой у берегов Ирландии. Погибло 117 человек. Так началась «битва за Атлантику», как позднее назовет ее Черчилль. На суше дела шли немного иначе. В течение следующих шести месяцев французские и британские вооруженные силы стояли напротив немцев вдоль линии Мажино, ведя так называемую «странную войну» – по сути, просто наблюдая с Запада за тем, как нацисты и Советы делят между собой Восточную Европу.

Пока немцы закреплялись в завоеванных западных районах Польши, русские вошли на остававшиеся от нее территории с востока. 17 сентября, через две с половиной недели после начала немецкого вторжения, более 800 000 красноармейцев приступили к оккупации «своей половины» Польши. К 6 октября им удалось сломить последние очаги польского сопротивления. Первая встреча двух армий произошла в городе Бресте, расположенном приблизительно в 800 километрах от Берлина и в чуть более 1000 километров от Москвы. Здесь польские войска вели бои с вермахтом шесть дней, после чего старая крепость капитулировала перед захватчиками. С приходом русских немцы отошли с передовых позиций, которые они заняли к востоку от демаркационной линии, прописанной в секретном протоколе пакта Молотова – Риббентропа. Это касалось и Брестской крепости, занимавшей стратегически важное положение над рекой Буг. Для командующего 19-м армейским корпусом генерала Хайнца Гудериана, чьи танки первыми вошли в Брест, это было крайне досадное развитие событий. Польская кампания, как он писал позднее, стала «боевым крещением для моих бронетанковых соединений», а захват крепости «стоил нам немало крови». Кроме того, поспешность, с которой им пришлось отступать, привела к тому, что «мы даже не успели эвакуировать всех наших раненых или подготовить к транспортировке в тыл поврежденные танки». Несмотря на это, танкисты двух армий демонстрировали взаимное дружелюбие: залезали на танки друг к другу и пользовались языком жестов, давая понять, что выполняют общую задачу.

В Варшаве, где напуганные беженцы, лишенные крова, толпились на руинах собственных домов или скитались по улицам, заваленным обломками, битым стеклом и фрагментами человеческих тел, представители советско-германской «комиссии по урегулированию пограничных вопросов» пребывали в веселом расположении духа, празднуя свою победу. За послеобеденной сигаретой, выкуренной на пару со своим советским коллегой Александром Александровым, Ганс Франк (в недалеком будущем один из наиболее деятельных организаторов холокоста) пошутил: «Мы с вами курим польские сигареты как символ того, что пустили Польшу по ветру». Преступления и злодеяния, обрушившиеся сразу с двух сторон на эту несчастную страну, никак не регулировались международными правилами ведения войны, закрепленными в Женевских конвенциях.

Зверства по немецкую сторону от линии Молотова – Риббентропа начались практически сразу после вторжения. Прямой целью нацистской политики было обретение жизненного пространства на территории Польши через «этническую чистку» славянского населения. По свидетельствам двух высших военных руководителей гитлеровской Германии – фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, главнокомандующего вермахтом, старавшегося любой ценой выслужиться перед фюрером, и Франца Гальдера, чуть менее сервильного начальника Генерального штаба сухопутных войск, – Гитлер нисколько не скрывал своего намерения «уничтожить и истребить» (по словам Гальдера) польскую нацию.

С самого начала вермахт играл гораздо бо́льшую роль в этих преступлениях, чем позднее признавали его апологеты. 3 и 4 сентября в городе Быдгоще немецкие войска поучаствовали в погроме якобы в отместку за жестокое обращение с несколькими их товарищами, которые попали в плен и вместе с захваченными нацистскими диверсантами были казнены без суда или просто растерзаны разъяренными толпами поляков. Вермахт совместно с подразделением войск СС ответил на эти преступления с непропорциональной жестокостью, расстреляв от 600 до 800 польских заложников, а потом казнив еще более тысячи гражданских лиц.

В тот же день, 3 сентября 1939 года, немецкие войска без боя заняли город Ченстохова и начали мародерствовать. На протяжении следующих трех дней солдаты с факелами поджигали лавки и жилые дома, грабя без всяких ограничений. В одной из таких показательных акций немецкие войска задержали около 10 000 жителей города и заставили их лечь лицом вниз на главной площади перед собором. Мужчин отделили от женщин, а затем расстреляли на месте тех, у кого находили огнестрельное оружие, бритвы или даже карманные ножи. Остальных построили в колонну якобы для того, чтобы загнать в здание собора. Солдаты открыли по толпе огонь из пулеметов, убив и ранив несколько сотен человек. Официально вермахт назвал это «антипартизанской операцией».

Такие инциденты не были единичными. К концу сентября более 500 городов и деревень было сожжено с помощью огнеметов, а их жители испытали все ужасы террора. Первоначально командование вермахта относилось к нарушениям военной дисциплины строго: если удавалось установить виновных, их предавали суду военного трибунала и приговаривали к суровым наказаниям. Но зачастую обвиняемых просто отпускали. Через несколько недель Гитлер и вовсе аннулирует полномочия таких трибуналов, предоставив виновным амнистию на основании того, что они и так достаточно натерпелись от рук поляков.

Если командование вермахта иногда пыталось одергивать своих подчиненных, то руководители СС в оккупированной Польше, наоборот, поощряли подобные эксцессы. Гитлер совершенно ясно дал понять, что «только ту нацию, чьи высшие слои уничтожены, можно загнать в рабство», – такова была судьба, уготованная польскому народу в Третьем рейхе. За несколько месяцев до вторжения двое наиболее доверенных и бессовестных пособников Гитлера начали воплощать в жизнь волю фюрера. Невзрачный, унылый, со скошенным обвисшим подбородком, в очках без оправы, склонный к облысению и носящий жалкую пародию на «гитлеровские» усики Гиммлер идеально подошел бы на роль антигероя в фильме о растратившемся банковском служащем. Однако этот человек обладал колоссальной властью. В качестве рейхсфюрера СС он возглавлял полицию, службу безопасности и разведывательный аппарат Третьего рейха. Служивший под его началом Рейнхард Гейдрих руководил Главным управлением имперской безопасности, что давало ему контроль над всеми действиями гестапо, криминальной полиции (Крипо), СС и СД (службы безопасности нацистской партии). Физически он был полной противоположностью Гиммлера. Высокий, стройный и прямой, с длинным орлиным носом, с узким и строгим лицом, Гейдрих внушал то ощущение опасности, которого недоставало Гиммлеру. Эти двое, хотя они никогда не были близки лично, стали грозным тандемом. Будучи главными архитекторами холокоста, они далеко превзошли всех преступников прошлого своей методичностью и усердием в организации массовых убийств.

Польше суждено было стать для них испытательным полигоном. С дотошной тщательностью они составили список из 61 000 представителей польской культурной и общественной элиты: ученых, судей, учителей, социальных работников, священников, бывших армейских офицеров, гражданских служащих и других людей, которых можно было отнести к польской интеллигенции. СС поручили разыскать и ликвидировать каждого из них. Под непосредственным руководством Гейдриха эту задачу должны были выполнить семь военизированных отрядов общей численностью 4500 человек. Эти айнзацгруппы (оперативные группы, как их иносказательно назвали) были рады продемонстрировать свою полезность. Они не были тупыми головорезами. Их руководители принадлежали к немецкой элите, многие из них были выпускниками ведущих университетов с докторскими степенями. Образование было важным преимуществом, которое помогало им в поиске жертв. Они действовали не в одиночку: помимо подразделений немецкой армии, СС и СД, поддержку им оказывали Volksdeutscher Selbstschutz – формирования «самообороны» из этнических немцев, которые вели подпольную деятельность в пользу Германии еще до начала войны. Эсэсовцам было нетрудно убедить их, что цели Гитлера были также и их целями: «Отныне здесь вы – господствующая раса. Еще ничего не удавалось создать мягкостью и слабостью… Не будьте мягки – будьте безжалостны и вычистите отсюда все, что не является немецким», – учил их Людольф фон Альвенслебен, один из ближайших соратников Гиммлера. Они не нуждались в дополнительном поощрении.

Для иллюстрации масштаба операции нужно сказать, что даже объединенные усилия айнзацгрупп, самообороны и регулярной армии не позволяли казнить поляков в тех объемах и темпе, которые требовались по плану Гейдриха. К концу октября они смогли разыскать и ликвидировать лишь 20 000 человек. Но вскоре – то ли потому, что убийцы набрались опыта, то ли потому, что они стали действовать менее разборчиво, – темпы увеличились. К концу года они даже превысили установленную Гейдрихом квоту в 61 000 человек.

Среди 35-миллионного населения Польши одна группа подверглась особенно жестокому обращению. Еврейские общины существовали в стране на протяжении около тысячи лет и, несмотря на периодические волны антисемитизма, захлестывавшие их гетто, пустили здесь глубокие корни. К сентябрю 1939 года еврейская диаспора в Польше, насчитывавшая около 3,4 млн человек, была одной из самых многочисленных в мире. После раздела страны между нацистами и Советами более двух третей из них оказались под немецкой оккупацией. Но само их существование на территории, отведенной под строительство рая для арийцев, вызывало у нацистов ненависть. Если славянин мог надеяться, что станет рабом, евреев ожидала другая участь. Хотя их тоже могли эксплуатировать как рабочую силу, а некоторых привлекали и в качестве мелких ремесленников, это было лишь временной отсрочкой. Нацисты считали евреев опасными паразитами, и шансы выжить у них были соответствующими. Те, кто не умер еще раньше от голода и истощения, должны были исчезнуть – их ждало либо изгнание, либо смерть.

Польских евреев нетрудно было распознать. Большинство из них жили в общинах, сосредоточенных вокруг мест отправления культа, и придерживались традиций. Сжигая синагоги, подвергая женщин унизительным обыскам, наконец, убив около 7000 мужчин и затерроризировав всех остальных, айнзацгруппы и их пособники вынудили несколько сот тысяч семей бросить свои дома и бежать в советскую зону оккупации в слабой надежде найти убежище. Но это бегство решило лишь часть задачи, стоявшей перед оккупантами. Более 1,5 млн евреев, остававшихся в занятой нацистами Польше, проживало в ее центральной зоне – Генерал-губернаторстве. Этот регион, включая такие города, как Варшава, Львов и Краков, планировалось заселить немецкими колонистами. Евреям тут было не место.

Гитлер ясно дал понять, что территорию Польши нужно очистить не только от евреев, но и от поляков, кроме тех, кто будет использоваться в качестве рабов. Нацистским органам власти, согласно его приказу, следовало «изолировать эти расово чуждые элементы, чтобы они в дальнейшем не испортили кровь нашего народа… нужно без лишних церемоний устранить их и передать освобожденную территорию в руки людей одной с нами нации». Это было легче сказать, чем сделать. Девять миллионов поляков, проживавших в оккупированных областях, значительно превосходили этнических немцев количеством. Массовые депортации, аресты и убийства этих «лиц без гражданства», как их называли нацисты, должны были решить поставленную Гитлером задачу.

Нельзя сказать, что кампания убийств в Польше не встречала никаких возражений. В ноябре 1939 года небольшая группа фронтовых офицеров вермахта с запоздалым мужеством обратила внимание главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича на преступления, которые совершались во имя Третьего рейха. Командующий немецкими оккупационными силами генерал-полковник Йоханнес Бласковиц докладывал, что «преступные злодеяния» совершаются людьми с «животными и патологическими инстинктами», чья «кровожадность» на глазах принимает характер «эпидемии». Остановить это, по его мнению, можно было лишь «скорейшим переводом всех причастных вместе с их подчиненными под командование и юрисдикцию армии».

Реакция Браухича была показательной. Лицемерно указав на «досадные ошибки», допущенные СС и их подручными, он не потребовал как-то ограничить их произвол. Его беспомощность проистекала из трусости, но в ней не было ничего удивительного. К тому времени Гитлер уже выбил у вермахта почву из-под ног. Высмеивая «инфантильную чувствительность» своих генералов и их «методы Армии спасения» в Польше, он не только вывел подразделения СС и полиции из-под юрисдикции армейских оккупационных сил, но и еще больше ослабил армию, передав ее административные полномочия гражданскому органу, в котором все ключевые посты занимали нацистские фанатики. Это перераспределение зон ответственности не предвещало ничего хорошего. Решение Гитлера, как отмечал один из его биографов, не только окончательно подорвало и без того пошатнувшийся статус Верховного военного командования, но и «наметило путь к компромиссу между армией и СС относительно акций геноцида, которые будут осуществляться в Советском Союзе в 1941 году».

В той части Польши, которая была аннексирована Советским Союзом, власти действовали очень активно. Решение ликвидировать польскую элиту было обусловлено не расовой ненавистью или жаждой жизненного пространства (которого у СССР было более чем достаточно), а свойственной Сталину параноидальной страстью к подавлению любого ростка оппозиции своему правлению. В процессе захвата польских территорий советские войска взяли в плен 100 тысяч человек. Рядовых вскоре отпустили, но более 15 000 офицеров, включая мобилизованных резервистов, среди которых были гражданские служащие, врачи, юристы, ученые и учителя, представлявшие интеллектуальную и административную элиту Польши, задержали, а затем депортировали в Советский Союз и разместили в трех лагерях на территории СССР.

Весной 1940 года Лаврентий Берия, уже прославившийся как главный исполнитель сталинских репрессий во время Большого террора, обратил внимание на этих военнопленных, а также на задержанных поляков в других лагерях. Поскольку, по его мнению, эти люди после своего освобождения могли присоединиться к польскому сопротивлению, он в начале марта предложил расстрелять их. Сталин, поддержанный Молотовым и другими членами Политбюро, одобрил это решение. Используя методы чрезвычайного судопроизводства, уже опробованные и доказавшие свою эффективность, Берия создал несколько новых «троек» (комиссий из трех человек), которые, как и предполагалось, приговорили к смерти около 14 700 поляков – офицеров армии и полиции, чиновников правительства, прокуроров, судей, помещиков и интеллектуалов, к которым добавилось еще около тысячи «шпионов и диверсантов».

Казни производились в нескольких местах. В апреле 1940 года 4500 офицеров вывезли на окраину Катынского леса, примерно в 20 километрах к западу от Смоленска. Там их группами выстраивали в ряд, аккуратно стреляли в затылок, складывали тела в кучи, а затем хоронили в общих могилах, вырытых в глубине леса. В течение последующих нескольких недель в охраняемых местах неподалеку были зверски убиты еще 17 500 человек, которых Сталин считал потенциальной угрозой жестокому режиму советской оккупации. Всего жертвами этих расправ, вошедших в историю как Катынский расстрел, стали 22 000 человек. Только в одном из мест проведения казней, тюрьме НКВД недалеко от города Калинина, в 180 километрах к северо-западу от Москвы, было расстреляно более 7000. Это была тщательно продуманная операция. Жертв одну за другой приводили в специально сконструированную звуконепроницаемую камеру. Здесь двое сотрудников хватали человека за руки и крепко держали, пока третий стрелял в затылок. Процесс был трудоемким и не требовал спешки. Казнь всех приговоренных заняла около 28 дней со средней скоростью 250 расстрелов в сутки. Чтобы исполнители не смели колебаться, генерал-майор Василий Блохин, страдавший психопатией начальник Лубянской тюрьмы НКВД в Москве, лично прибыл из столицы для участия в операции. Надев свой фирменный палаческий фартук (чтобы кровь жертв не испачкала одежду), он с неутомимой решимостью приступил к своей миссии.

В ходе отдельных мероприятий, напоминавших расправы над кулаками почти десятилетней давности, советские оккупанты подстрекали крестьян к восстанию против землевладельцев. Не все откликнулись на эти призывы, но были и такие, которые в ярости набрасывались на своих бывших хозяев с топорами и рубили их на куски. Как минимум в одном задокументированном случае помещика привязали к столбу и заживо содрали с него кожу, после чего заставили смотреть на то, как казнили его семью. Чтобы подавить в зародыше любое сопротивление, органы НКВД арестовывали тысячи семей, которые, по их мнению, потенциально могли угрожать советской оккупации. В марте 1940 года во время всего одной операции ночью в своих домах были арестованы 139 794 человека – мужчины и женщины, которых затем под угрозой оружия погрузили в товарные поезда. Сгрудившись в тесноте вагонов, предназначенных для перевозки скота, они отправлялись в свое долгое неспешное путешествие вглубь СССР, где их ждал ГУЛАГ. При температурах, опускавшихся намного ниже нуля, а иногда доходивших и до –40 ℃, они катились по степи, полумертвые, без еды и воды. Около 5000 замерзло насмерть еще до того, как их доставили в пункты назначения в отдаленных районах Сибири и Казахстана. На остановках трупы просто выбрасывали из вагонов и закапывали в неглубоких общих могилах прямо вдоль путей. За шесть месяцев с момента прибытия, пытаясь как-то выжить в чужой стране, еще 11 000 ссыльных умрут от голода и болезней.

С сентября 1939 по июнь 1941 года большевики депортировали 315 000 поляков и арестовали еще 110 000. Из них как минимум 30 000 были расстреляны, а еще 25 000 умерли в заключении.

После покорения Польши Советский Союз, действуя в пределах «прав», предоставленных ему пактом Молотова – Риббентропа, стал укреплять свои северные границы за счет балтийских государств – Эстонии, Латвии и Литвы. Действуя поэтапно, Москва сначала принудила их подписать «договоры о взаимопомощи», а затем воспользовалась включенным в них пунктом о размещении военных баз Красной армии на их территории. Но дальнейшие шаги по насаждению советской гегемонии в регионе пришлось приостановить в ноябре 1939 года, когда Финляндия дала решительный отпор аналогичным бандитским приемам.

Более года Советский Союз пытался убедить Хельсинки уступить часть территории на Балтийском побережье, прилегавшую к Ленинграду, который был расположен всего в 32 километрах от финской границы, – якобы для того, чтобы обезопасить СССР от возможного нападения со стороны нацистов. Но в Хельсинки отказались пойти навстречу этим требованиям. Москва потеряла терпение. 30 ноября более полумиллиона красноармейцев при поддержке 6000 танков и почти 4000 самолетов двинулись на штурм протянувшейся вдоль границы линии Маннергейма, названной так потому, что ее оборонительные укрепления были построены по приказу фельдмаршала барона Карла Густава Эмиля Маннергейма, главнокомандующего финской армией. Советское командование рассчитывало сломить финское сопротивление за несколько недель. Однако финская армия, насчитывавшая немногим более 300 000 солдат, не более 30 танков и 60 самолетов, сражалась с потрясающим мастерством и упорством. Столкнувшись с высокомотивированным, хорошо обученным противником, имевшим все необходимое для ведения партизанской войны в условиях глубокого снега и заморозков (однажды температура упала до –43 ℃), советские войска потерпели ряд унизительных поражений. Генералы Красной армии не обладали стратегическим мышлением и не сумели наладить оперативное взаимодействие между частями, а солдаты были плохо обучены, страдали от перебоев в снабжении и быстро теряли боевой дух.

Финны обратились за помощью к Великобритании, но Чемберлен пребывал в нерешительности. Он колебался между возможностью вступить в войну с СССР и попытками выразить недовольство дипломатическими средствами. В декабре 1939 года Кадоган поделился своими мыслями с министром иностранных дел: «Если мы, постоянно рассуждая о сопротивлении агрессии, ничего не предпримем против России, это будет, мягко говоря, весьма непоследовательно». Однако эти слова не сопровождались конкретными предложениями. Кадоган лишь заметил, что Великобритания могла бы предоставить «Финляндии такую помощь, которую мы можем ей оказать», не уточняя, что именно под этим подразумевается.

В ответ на срочную просьбу из Хельсинки англичане рассматривали возможность направить в Финляндию экспедиционный корпус – 50 000 солдат с военно-морской и авиационной поддержкой – для участия в войне против СССР на финском фронте. В Уайтхолле и Вестминстере были люди, включая, что характерно, сторонников политики умиротворения, которые с гораздо бóльшим удовольствием размышляли о войне с большевиками вместо войны с нацистами. Их голоса внутри органов власти и за их пределами были достаточно громкими, чтобы заставить военный кабинет всерьез обдумать эту возможность. Форин-офис поддерживал такой шаг, утверждая, что «полное уничтожение военной мощи русских» отвечало бы интересам Великобритании, поскольку «крах России, вероятно, ускорит разгром Германии», – хотя остается неясным, каким образом бюрократы из Уайтхолла пришли к такому причудливому выводу.

Военные советники правительства были бо́льшими реалистами, доказывая, что в военном отношении любая подобная операция была бы полным безумием, что войска будет практически невозможно высадить и поддерживать и что – вопреки мнению Форин-офиса – она бы «затруднила достижение нашей первоочередной цели в этой войне – разгрома Германии».

В конце концов были разработаны планы отправки скромного военного контингента по морю, но Чемберлен откладывал их реализацию до того момента, когда стало уже слишком поздно, – к облегчению Кадогана, который счел их «непрофессиональными и непродуманными замыслами неопытных людей». Как и в случае нацистского вторжения в Польшу, англичане вновь позорно наблюдали со стороны за тем, как Красная армия, полагаясь на численное превосходство, сломила финское сопротивление и вынудила Хельсинки признать поражение. Однако для Москвы это не осталось совсем без последствий: западные союзники все же смогли договориться исключить СССР из Лиги Наций. Правда, важность этого шага несколько притуплялась тем фактом, что Лига была практически при смерти и давно уже утратила дипломатическое или стратегическое значение.

Советским армиям потребовалось три месяца, одна неделя и шесть дней, чтобы объявить о победе в конфликте, который вошел в историю как Зимняя война, и вынудить Хельсинки в марте 1940 года подписать Московский мирный договор. Потери финнов составили 66 000 человек, из них 22 700 были убиты или пропали без вести. Но эти цифры были более чем в пять раз ниже, чем у СССР, который потерял 380 000 человек, в том числе 125 000 убитых и пропавших без вести, – колоссальная цена за тонкий пояс безопасности, который Москва приобрела на подступах к Ленинграду. В военном отношении война для СССР обернулась дорогостоящим провалом. С политической точки зрения это было унижение, которое лишь укрепило общее мнение в западных столицах – и, что важнее всего, в Берлине, – что у Красной армии некомпетентное руководство, отвратительная организация и плохая военная подготовка. Советская военная машина оказалась малопригодной для современной войны и, как предполагалось, должна была развалиться при продолжительном давлении.

Сталин отреагировал на свою пиррову победу над финнами с характерной злобой. После одного особенно позорного поражения в самом начале кампании он отправил главного политического комиссара Красной армии Льва Мехлиса (который во время предыдущих чисток в армии исполнял роль неофициального верховного инквизитора) на участок фронта, где дезорганизованная 44-я дивизия уже потеряла в боях 1000 человек личного состава, 1170 лошадей и 43 танка. Комиссар понимал, что от него требовалось. В обход всех формальных процедур военного трибунала он приказал расстрелять высшее командование дивизии. Приговор был приведен в исполнение публично, прямо перед строем деморализованных солдат, которых якобы для их же пользы заставили стать свидетелями расстрела.

Чтобы проанализировать ошибки, допущенные в ходе боевых действий, Сталин пригласил наркома обороны Климента Ворошилова на свою дачу в Кунцеве. По словам Никиты Хрущева, который присутствовал на этой встрече, советский вождь впал в ярость, возложив на Ворошилова личную ответственность за все провалы финской кампании. Неспособность Ворошилова – известного своей жестокостью сталинского сатрапа, которого сам Сталин однажды возвеличил как «легендарного красного маршала», – вовремя заметить надвигавшееся фиаско действительно была достойна сожаления, но на этот раз он отважился возразить диктатору. По-видимому, забыв о том, что он сам выступал сторонником Большого террора в армии и руководил ее проведением, лично подписав по меньшей мере 180 смертных приговоров, Ворошилов крикнул Сталину в ответ: «Ты виноват в этом. Ты истребил военные кадры». Перепалка вскоре дошла до того, что Ворошилов «схватил тарелку, на которой лежал отварной поросенок, и ударил ею об стол». Так открыто спорить со Сталиным было смертельно опасно, но Ворошилова пощадили. Хотя его и сняли с поста наркома обороны (на котором его сменил Семен Тимошенко), позднее он получил разрешение вернуться на линию фронта, где вновь проявил себя как посредственность.

Отношения между Лондоном и Москвой, и без того резко ухудшившиеся после заключения пакта Молотова – Риббентропа семью месяцами ранее, теперь окончательно обрушились в свободное падение. В правительстве спорили о том, предвещает ли поражение Финляндии новую агрессию, которая может втянуть Великобританию в военный конфликт с СССР. Форин-офис, желая, видимо, показать, что умиротворение агрессора не является его обычной практикой, был настроен воинственно. Разделяя мнение британского посла, что Советский Союз «окончательно поставил себя в состояние необъявленной войны» с Великобританией и что его следует рассматривать как «преступного соучастника» нацистов, дипломаты дошли до идеи, что с политической точки зрения появился смысл «способствовать полному уничтожению военной мощи русских», – правда, не уточняя, каким образом этого можно достичь. Под давлением Парижа, требовавшего разорвать дипломатические отношения с Москвой, возникла необходимость сделать некий политический жест. Кадоган предложил, что правительство могло бы «затеять ссору» с русскими, отправив бомбардировщики РАФ в налет на нефтепромыслы Баку, – хотя, как он подозревал, это только спровоцировало бы Москву перейти от пакта о ненападении к полноценному официальному союзу с Третьим рейхом.

Пока палата общин доводила себя до исступления беспомощной антисоветской риторикой – «пылкая, бурлящая, переливающаяся через край ярость», как описал дебаты советский посол, – лишь немногие решились высказать другую точку зрения. Но их голоса были достаточно влиятельны. Черчилль, который несколькими месяцами ранее вернулся в правительство в должности первого лорда адмиралтейства, снова использовал свое положение в военном кабинете, чтобы выступить против шельмования Советского Союза. И он был не единственный, кто во имя более широких стратегических интересов Великобритании был готов закрыть глаза на оккупацию Финляндии Красной армией. Более удивительным было то, что заместитель министра иностранных дел Рэб Батлер, некогда сторонник политики умиротворения, решил порвать со своими единомышленниками. Демонстрируя трезвость суждений, которой не хватало его более импульсивным коллегам в палате общин, он сухо заметил, что, хотя «некая благородная чистота» и присуща политике, «добавляющей все новых врагов к тем, которые у нас уже есть», было бы разумнее установить с Москвой диалог и тем самым не дать Берлину считать СССР своим «абсолютно послушным союзником».

Этот спор о стратегии прервался в апреле 1940 года, когда немцы внезапно оккупировали Данию (сдавшуюся им за один день) и вторглись в Норвегию. Это не только поглотило все внимание военного кабинета, но и послужило жестоким напоминанием о том, что прямая угроза для Великобритании исходила именно от нацистов – намного более серьезная и непосредственная, чем любые действия, которые мог бы предпринять СССР. «Странная война» окончилась. Вместо нее Великобритания оказалась перед лицом экзистенциального вызова, к которому она по-прежнему была не готова. За быстрой оккупацией двух Скандинавских стран вскоре последовал танковый блицкриг, сперва растоптавший Бельгию и Нидерланды, а затем, в обход линии Мажино, вонзившийся во Францию. 14 июня немцы заняли Париж. К этому времени Британский экспедиционный корпус, который девять последних месяцев вместе с французами стоял на границе с Бельгией, был вынужден беспорядочно отступать к Дюнкерку, откуда его еле удалось переправить через Ла-Манш в относительную безопасность Британских островов. Это была героическая, но при этом довольно унизительная эвакуация с Европейского континента, причем более 40 000 солдат так и осталось на пляжах Северной Франции, где их быстро взяли в плен. Пройдет четыре года, прежде чем британская армия (как часть сил под общим командованием США) окажется готова двинуться в противоположном направлении и сыграть свою роль в окончательном уничтожении Третьего рейха. Пока хозяином Европы был Гитлер.

Если у Запада и была причина для некоторого оптимизма, то ею была новость о том, что Чемберлена на посту премьер-министра сменил Черчилль. По иронии судьбы отставку Чемберлена спровоцировала закончившаяся катастрофой военно-морская операция по захвату у немцев Норвегии, идея которой принадлежала Черчиллю как первому лорду адмиралтейства. Чемберлен уничтожил сам себя, выступив в палате общин, агрессивно оправдывая эту неудачу. Его дни были уже сочтены, но неспособность собрать палату в критический момент – немецкие танки в это самое время уже были в Бельгии – стала его последним унижением. Подвергнув премьер-министра испепеляющей критике, член парламента от консерваторов Лео Эмери нанес ему смертельный удар, процитировав слова Оливера Кромвеля, обращенные к «долгому парламенту»: «Во имя Господа, убирайтесь!»

10 мая Чемберлен подал прошение об отставке. Черчилль казался единственным кандидатом, способным занять его место. Через три дня в своей первой речи в палате общин в качестве премьер-министра новый лидер заявил: «Мне нечего предложить, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота». К счастью для Великобритании, на самом деле ему было еще много что предложить. Но в тот момент у него едва ли хватало времени даже на мгновение вспомнить о Советском Союзе, не говоря о том, чтобы сформулировать связную стратегию, способную вырвать Москву из объятий Берлина и развернуть ее лицом к Великобритании. Это предстояло сделать Форин-офису, где господствовало мнение, что всякое усилие в этом направлении бессмысленно. По случайному совпадению – но, как окажется, с выгодой для Великобритании – пакт Молотова – Риббентропа уже начинал трещать по швам.