Казалось, Чемберлен действительно верил, что в Мюнхене он обеспечил «мир для нашего поколения». Как он позднее писал архиепископу Кентерберийскому: «Я искренне полагаю, что мы наконец открыли путь к общему умиротворению, которое только и может спасти мир от хаоса». Судя по эйфории, с которой его приветствовали по возвращении из Мюнхена, большинство британцев поначалу были готовы разделить его заблуждение. На Даунинг-стрит, 10, пришло более 20 000 хвалебных писем, а также поразительное количество самых разных подарков – от рыболовных удочек и зонтов до роскошного фортепиано и пары голландских сабо. Король Георг VI и многие другие члены королевской фамилии направили премьер-министру свои поздравления. В парламенте царило такое же подхалимство. В этой возбужденной атмосфере на противников умиротворения, которые составляли меньшинство как в палате, так и в обществе, сыпались обвинения в предательстве интересов страны. Дафф Купер (подавший в отставку со своего поста в правительстве на следующий день после Мюнхена) был одним из тех, кого обвинили в измене. Черчилль, также удостоившийся этого ярлыка, отплатил клеветникам той же монетой, сравнив одного коллегу-консерватора с «рыбной торговкой», которая не стесняется в выражениях. За стенами Вестминстерской оранжереи общественные настроения также не отличались сдержанностью. По наблюдению писательницы Барбары Картленд, «обычно спокойные и аполитичные люди вдруг стали терять самообладание, яростно набрасываться на тех, кто с ними не соглашался, грубить и хамить по малейшему поводу».

Эти настроения быстро рассеялись. После массового ликования нация испытала похмелье, как будто перебрала с крепким коктейлем. Когда появились первые сомнения, чувствительный премьер-министр стал мелочно-вспыльчивым. Он гневно обрушивался на своих критиков в палате общин, посмевших утверждать, что нацистам нельзя больше потакать и что Великобритания должна перевооружиться для противостояния агрессору. В одном из нескольких похожих по содержанию писем сестре Иде, с которой он нередко делился своими самыми сокровенными мыслями, Чемберлен не мог сдержать своей обидчивости, часто мешавшей ему здраво судить о происходящем. Он жаловался, что Черчилль и его сторонники «сплели самый настоящий заговор» против него.

Желчная злоба Чемберлена была поразительной. Вопреки тем самым нормам, в нарушении которых он обвинял Черчилля, он сам был близок к организации заговора. Хотя он, как и многие, был возмущен антисемитскими бесчинствами Хрустальной ночи, это не заставило его отказаться от политики умиротворения нацистов. Но в накаленной обстановке он вынужден был действовать скрытно. Не поставив в известность своего министра иностранных дел лорда Галифакса (который уже начал сомневаться в правильности выбранного курса), он санкционировал установление тайных каналов связи с Берлином. Через посредников, взявших на себя роль его эмиссаров, он пытался от своего имени убедить фюрера отказаться от территориальных притязаний и работать вместе с ним над поддержанием мира, который Чемберлен все еще надеялся построить на хрупкой основе Мюнхенского соглашения. После того как однажды (29 ноября 1938 года) Форин-офису – с помощью службы контрразведки MI5 – стало известно об особенно вопиющем примере двойной игры Чемберлена, Галифакс предъявил ему доказательства, не раскрывая их источника. Премьер-министр сделал вид, что ничего не знает об этих контактах, заявив, что информация министра иностранных дел «ошеломила» его. Галифакс предпочел ему поверить.

К тому времени Гитлер уже не пытался скрывать свое безумное мировоззрение. Обращаясь к 3600 молодым офицерам 18 января 1939 года в величественном Мозаичном зале новой рейхсканцелярии, построенной Альбертом Шпеером, он потребовал от них «безусловной веры» в то, что «наш рейх однажды станет доминирующей державой в Европе», и заявил, что намерен «непреклонно стремиться к тому, чтобы сделать германский вермахт самой сильной армией мира». Двенадцать дней спустя, 30 января 1939 года, в своей речи, обращенной к полному энтузиазма рейхстагу, он пошел еще дальше, открыто связав свою мечту о Lebensraum с намерением «уничтожить» евреев. Если разжигающая войну «еврейская пресса» и ее политические союзники в США и Великобритании встанут на пути германских устремлений, Третий рейх будет готов дать отпор: «Если международным еврейским финансистам Европы и других частей света удастся снова развязать мировую войну, – предостерегал он, – итогом будет не большевизация Земли и, соответственно, победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе». А 10 февраля 1939 года, обращаясь к высокопоставленным офицерам армии, он заявил, что будущее Германии зависит от расширения жизненного пространства (Lebensraum), мысль о котором, как он обещал, «будет пронизывать все мое существо… Я никогда… не остановлюсь перед необходимостью принятия самых радикальных мер».

Через месяц, действуя так, будто никогда не подписывал Мюнхенское соглашение, Гитлер вызвал к себе в Берлин престарелого президента Чехословацкого государства Эмиля Гаху. Почти не тратя времени на дипломатические формальности, Гитлер резко заявил ему, что германские войска с минуты на минуту начнут марш на столицу Чехословакии. По словам Пауля Шмидта, переводчика Гитлера, тот продолжал: «Наступление германских войск невозможно остановить. Если вы хотите избежать кровопролития, вам следует немедленно связаться по телефону с Прагой и отдать распоряжение министру обороны, чтобы он приказал чешской армии не оказывать сопротивления». На этом Гитлер закончил разговор. Не имея другого выбора, кроме как подчиниться этому требованию, подавленный и слабый здоровьем Гаха подписал совместное коммюнике (текст которого был составлен Гитлером еще до начала встречи), согласно которому Чехословакия становилась частью «Великогерманского рейха».

Ликование Гитлера после этого бескровного триумфа не знало границ. Его гордость самим собой была настолько велика, что он якобы попросил двух своих секретарш поцеловать его в обе щеки, сказав при этом: «Это самый счастливый день в моей жизни… Я войду в историю как величайший из немцев».

Но британские официальные лица прекрасно понимали, что аппетиты фюрера далеки от удовлетворения. Меморандум Уайтхолла, составленный Глэдвином Джеббом, который суммировал поступающую разведывательную информацию из разных европейских источников для Форин-офиса, отличался завидной дальновидностью и звучал вполне однозначно:

Следующей целью Гитлера была Польша. В 1934 году по инициативе Берлина поляки подписали с Германией пакт о ненападении сроком на десять лет. Он задумывался как средство сдерживания СССР. Поляки приняли участие в расчленении Чехословакии, аннексировав некоторые районы Моравии и Силезии. Но они не учли лисьего вероломства Гитлера. После того как в апреле 1939 года Варшава отказалась передать Германии Данциг, Гитлер принял решение решить польскую проблему силовым путем. Правда, на этот раз его бандитизм встретил отпор. Запоздало признав тот факт, что политика умиротворения лишь разжигала ненасытный аппетит Гитлера, Чемберлен в своем выступлении в палате общин 31 марта 1939 года дал полякам официальные гарантии: если они подвергнутся нападению и обратятся с просьбой о помощи, эта помощь будет им предоставлена. Премьер-министр наконец-то провел красную линию: если Гитлер двинется на Варшаву, ему придется воевать не только с Польшей, но и с Великобританией и Францией. Это предупреждение Чемберлена вызвало у Гитлера приступ ярости. Но его уже нельзя было остановить. Напротив, он стал искать альтернативные способы достижения той же цели.

Гитлер был достаточно осторожен, чтобы не рвать отношения с Советским Союзом после своего прихода к власти. Хотя он неоднократно в разных местах и по самым разным поводам прибегал к весьма воинственной риторике, чтобы выразить свою ненависть к «большевистским кукловодам», засевшим в «штаб-квартире международного еврейства в Москве», его антикоммунистические тирады в основном были направлены против внутренних оппонентов, а не против Кремля. Настаивая, что скорейшее перевооружение необходимо для предотвращения «победы большевизма над Германией, которая приведет не к очередному Версальскому договору, а к полному уничтожению немецкого народа», он прекрасно отдавал себе отчет, что промышленное производство рейха по-прежнему сильно зависело от советских поставок сырья. Подобным же образом, несмотря на то что Кремль на страницах своего рупора, газеты «Правда», регулярно высмеивал германского канцлера, изображая его то «кликушей», то «бесноватым», Сталин старался аккуратно избегать слов, которые можно было истолковать как доказательство воинственных намерений. Подобно Гитлеру, он боксировал с тенью, участвуя не в поединке, а в спарринге.

Получив ультиматум Чемберлена, Гитлер решил заключить перемирие в словесной перепалке с Кремлем, чтобы выйти из сложившегося неблагоприятного положения. Польша, восстановившая свою государственность в 1918 году, а с 1926 года существовавшая в условиях военной диктатуры, стала играть роль буфера между двумя европейскими гигантами. Если бы ему удалось договориться с Москвой, это позволило бы серьезно снизить угрозу советского вооруженного ответа на вторжение Германии в Польшу. Несмотря на идеологическую вражду, предпосылки для сделки уже существовали. Третьему рейху нужно было лишь раздуть тлеющие угли старого костра. С 1922 года, когда руководители Веймарской республики подписали Рапалльский договор, и до 1933 года, когда Гитлер стал фюрером, между Германией и СССР установились особые и взаимовыгодные отношения. Придя к власти, Гитлер – несмотря на преследования немецких коммунистов и многократные напоминания членам правительства, что первоочередной целью его внешней политики является искоренение международной «еврейско-большевистской чумы», – продлил действие Берлинского соглашения 1926 года, в котором подтверждались обязательства сторон относительно взаимного нейтралитета, закрепленные еще в Рапалльском договоре Чичериным и Ратенау. Торговые соглашения по-прежнему позволяли Германии импортировать ценное сырье из богатого минеральными ресурсами СССР (в том числе марганец, хром, нефть и железную руду) в обмен на промышленное оборудование, столь необходимое советской экономике. Гитлер понимал, что без надежных поставок сырья Германия не сможет создать военную машину, способную вести наступательную войну, а уж тем более установить немецкую гегемонию на континенте. Как показывала хорошо известная ему статистика, с имеющимися ресурсами и программой перевооружения Германия очень скоро проиграла бы гонку вооружений с западными демократиями – даже при условии, что США останутся вне игры. В таких обстоятельствах возобновление экономического и стратегического партнерства хоть с самим дьяволом во плоти выглядело непреодолимо привлекательным решением. Realpolitik по-прежнему стояла на первом месте.

Гитлер не бросился в объятия Сталина, но его тон заметно смягчился. В своем двухчасовом обращении к рейхстагу 28 апреля 1939 года он обрушился с обвинениями в адрес Великобритании, издевался над Рузвельтом, но воздержался от ставшей уже обыденной критики СССР. Четыре недели спустя, 23 мая, во время закрытой встречи с высшим генералитетом, он подтвердил свое твердое намерение добиться уничтожения Польши. Операция была запланирована на конец лета. После этого, по его словам, наступит черед Великобритании. «Англия – наш враг, и столкновение с ней – вопрос жизни и смерти», – заявил он своим безропотным слушателям. Но и здесь он воздержался от антисоветских тирад, вместо этого намекнув (пусть и весьма обтекаемо) на возможность достижения политического и экономического взаимопонимания с Москвой.

Гитлер выбрал на редкость удачный момент. К маю Сталин пришел к выводу, что начало диалога с заклятым идеологическим врагом в Берлине может быть разумным шагом. Столкнувшись с угрозой захватнической немецкой политики, он оказался перед выбором: присоединиться к англо-французскому альянсу или пойти на сделку с Гитлером. Эта мысль пришла к нему не впервые. Еще в 1934 году он говорил о методах Гитлера, которые были почти зеркальным отражением его собственных. На сессии Политбюро, состоявшейся через несколько дней после «ночи длинных ножей», он высказался следующим образом: «Слышали новости из Германии? Как Гитлер избавился от Рёма?.. Он показал, что надо делать с политическими противниками!» А в январе 1937 года он поручил своему главному эмиссару в Берлине Давиду Канделаки изучить перспективы советско-германского политического соглашения, которое должно было прийти на смену конфронтации. Однако в тот раз Гитлер на это не отреагировал.

Сталин не счел берлинское nein окончательным словом Гитлера, но, действуя в духе Realpolitik, решил попробовать другой способ избежать втягивания Советского Союза в разгоравшийся европейский пожар. Несмотря на свои сомнения по поводу британского политического истеблишмента – ведь он не забыл, что всего 20 лет назад Великобритания сражалась против него и его товарищей-революционеров на полях Гражданской войны, а также что Лондон продолжает считать СССР своим потенциальным противником, – он решил перезапустить отношения с правительством Великобритании. У него был человек, прекрасно подходивший для решения этой задачи, – нарком иностранных дел Максим Литвинов (который добился успеха на переговорах о восстановлении дипломатических отношений с Соединенными Штатами в 1934 году). Именно благодаря влиянию Литвинова Коминтерн переориентировался с подрывной деятельности в качестве действующей силы мировой революции на роль инструмента по созданию «народных фронтов» против фашизма, и именно благодаря его тонкой дипломатии СССР с 1934 года смог во имя «коллективной безопасности» занять свое место в Европе как член Лиги Наций. Несмотря на показательные процессы и чистки Большого террора, ему удалось искусно предотвратить участие Кремля во внешнеполитических авантюрах, которые могли еще сильнее ухудшить отношения с Великобританией.

Литвинов перехватил дипломатическую инициативу через несколько дней после аншлюса. На пресс-конференции, состоявшейся 17 марта 1938 года в Москве, он предложил создать антинацистский союз, который мог бы удержать Германию от дальнейших агрессивных шагов. Реакция Чемберлена была холодной и враждебной. В своей бессвязной речи в палате общин премьер-министр резко отклонил советское предложение, расценив его как попытку «заранее договориться друг с другом о сопротивлении агрессии… что правительство Его Величества со своей стороны не склонно принять». Советский посол Майский, заметивший, что премьер-министр «весьма полнокровно ощущает, что СССР – вот основной враг», был недалек от истины. В личном письме своей сестре Иде, написанном за несколько дней до выступления в палате общин, Чемберлен высказал свою уверенность, что русские «скрытно и изобретательно используют все возможные закулисные средства, чтобы вовлечь нас в войну с Германией».

Литвинов не сдавался. Год спустя, в апреле 1939-го, когда Европа оказалась на пороге войны из-за Польши, он предпринял еще одну попытку. На этот раз он предложил заключить англо-франко-советский пакт, который смог бы удержать Гитлера от дальнейшей агрессии, обеспечив «взаимную поддержку и гарантии» государствам Центральной и Восточной Европы. По словам Александра Кадогана, постоянного секретаря заместителя главы МИДа Галифакса, министр иностранных дел был «совершенно непохож на человека, которым он был год назад» и, судя по всему, был готов «способствовать потеплению» отношений с Россией и со временем отправить своего представителя в Москву. Несмотря на это, первоначальной реакцией Великобритании на советскую инициативу, передача которой заняла три недели, был ледяной холод. Все еще преобладали неприязнь и недоверие. С сухой чиновничьей беспристрастностью Кадоган резюмировал точку зрения МИДа, заметив, что «предложение русских крайне несвоевременно. Мы вынуждены взвешивать, с одной стороны, выгоду данного Россией на бумаге обещания вступить в войну, а с другой стороны, ущерб от открытого партнерства с Россией». По словам одного высокопоставленного чиновника министерства Лоуренса Кольера, в настроении кабинета министров преобладал еще более откровенный цинизм. В записке своему коллеге Уильяму Стрэнгу он отметил, что политика Чемберлена продиктована «желанием на всякий случай заручиться помощью русских и в то же время сохранить свободу действий, чтобы позволить Германии двигаться на восток за счет России».

Премьер-министр, который по-прежнему питал иллюзии относительно политики умиротворения, оставался твердым противником более тесных связей с Советским Союзом. Майский в укоризненной ремарке отметил, что «премьер психологически все еще не может переварить такого пакта, ибо он раз и навсегда отбросил бы его в антигерманский лагерь и поставил бы крест над всякими проектами возрождения appeasement».

Несмотря на паранойю Сталина, его подозрения в адрес британского премьер-министра не были лишены оснований. Весной 1939 года, несмотря на британские гарантии Польше, он вполне серьезно рассматривал возможность того, что Гитлер и Чемберлен вновь попробуют уладить свои разногласия за столом переговоров за счет СССР. Мысль об этом подпитывала его навязчивые опасения, что Лондон будет рад остаться в стороне, когда нацисты начнут свой блицкриг на востоке, что неизбежно втянет Советский Союз в военный конфликт, к которому тот не был готов. Столкнувшись с нежеланием Великобритании действовать решительнее, Кремль – как выяснили британские разведывательные службы – уже принял решение положительно откликнуться на осторожные инициативы Берлина.

Желая во что бы то ни стало избежать втягивания в войну, Москва начала действовать одновременно по двум направлениям, ведущим в противоположные стороны: в Лондон и в Берлин. Следуя второму из них, в начале мая Сталин подал недвусмысленный сигнал нацистскому руководству, публично и жестко сняв с поста Литвинова, который был одним из главных сторонников и архитекторов коллективной безопасности и еврейское происхождение которого часто становилось объектом антисемитских насмешек в Германии, где его называли не иначе как Финкельштейн-Литвинов. С привычной бесчувственностью Сталин сфабриковал против своего министра иностранных дел обвинение в измене, которое было настолько притянутым за уши, что даже его карманный суд не смог этого проглотить. Возможно, по этой причине или – что более вероятно – из-за того, что Литвинов располагал ценными контактами на Западе, ему сохранили жизнь. Он стал «пустым местом», пока два года спустя не был реабилитирован и назначен советским послом в Соединенных Штатах.

На смену Литвинову в должности народного комиссара иностранных дел пришел председатель Совета министров СССР Вячеслав Молотов, который за предыдущие годы проявил себя как один из самых кровавых и деспотичных соратников Сталина. Получивший прозвище «каменная задница» (якобы за то, что Сталин нередко давал ему – фигурально выражаясь – пинка под зад, а еще потому, что он мог «пересидеть» на переговорах любого собеседника), Молотов был чрезвычайно могущественной фигурой в Политбюро. Холодный, циничный и непреклонный, по стилю и мировоззрению Молотов резко отличался от своего предшественника. Там, где Литвинов был мягок, Молотов проявлял жесткость; если первый брезговал диалогом с нацистами, последний не испытывал по этому поводу никаких сантиментов; если прошлый министр считал «коллективную безопасность» в форме партнерства с Великобританией и Францией наилучшим способом избежать войны, то Молотов насмехался над неловкими попытками своего предшественника наладить отношения с Лондоном и Парижем.

Отставка Литвинова и назначение Молотова вызвали в Вестминстере настоящий переполох. Поэтому позиция Черчилля, который 19 мая 1939 года в палате общин решительно высказался в поддержку союза Великобритании с СССР, чтобы предотвратить возможное сотрудничество между Берлином и Москвой, встретила там растущую поддержку. «Этот союз [в перспективе] имеет единственную цель: сопротивление новым актам агрессии и защиту жертв агрессии, – настаивал он, а затем риторически вопрошал: – Что не так с этим очень простым предложением? Здесь у нас спрашивают: “Можете ли вы доверять советскому правительству?” Думаю, в Москве спрашивают: “Можем ли мы доверять Чемберлену?” Надеюсь, что ответ на оба вопроса будет положительным. Я искренне на это надеюсь». Начальники штабов, которые раньше были категорически против союза с СССР и в то же время опасались сближения между Москвой и Берлином, по словам Кадогана, также пришли к «безоговорочному» принятию этого союза. Даже МИД, где антибольшевистские настроения были по-прежнему очень сильны, неохотно пришел к такому же выводу. Поскольку большинство в кабинете министров разделяло это убеждение, премьер-министр испытывал нарастающее давление в пользу смены курса.

Но Чемберлен был крайне упрям. Вернувшись 20 мая после встречи с ним, Кадоган записал в дневнике: «В своем нынешнем настроении премьер говорит, что предпочтет подать в отставку, нежели подписать договор о союзе с Советами». Как будто копируя Сталина, подозревавшего, что Великобритания может вступить в сговор с нацистами для уничтожения СССР, Чемберлен писал: «Я не могу избавиться от подозрения, что они [Советы] больше всего желали бы видеть, как “капиталистические” страны рвут друг друга на части, оставаясь при этом в стороне». Но даже он не мог игнорировать настроения в обществе и в парламенте, а также внутри правительства. Через несколько дней после резкого выпада Черчилля в палате общин он неохотно дал добро на официальные переговоры о заключении трехстороннего союза между Великобританией, Францией и СССР. Москва явно была уверена, что перед лицом этой неформальной коалиции Гитлеру придется пойти на попятную. Подобного же мнения, согласно записям Галифакса, придерживался и британский премьер-министр: «Герр Гитлер не дурак и никогда не ввяжется в войну, которую наверняка проиграет. Единственное, что он понимает, – это сила». Галифакс был склонен с этим согласиться.

Майский настаивал, чтобы министр иностранных дел лично возглавил делегацию британских переговорщиков. Галифакс хотел поддаться уговорам, но под давлением Чемберлена отказался ехать в Москву сам, чтобы не вызвать подозрений, будто британцы слишком заинтересованы в сделке. Вместо него главой делегации назначили дипломатического сотрудника среднего ранга Уильяма Стрэнга. Высокий, чопорный, в очках, Стрэнг был состоявшимся дипломатом, уже имевшим опыт работы в Москве, которого вряд ли удастся взять на испуг такому «невежественному и недоверчивому крестьянину», каким, по мнению вечно язвительного Кадогана, был Молотов. Однако едкое замечание Черчилля о том, что Стрэнг «не имел никакого веса за стенами МИДа», перекликалось с ощущением Москвы, что от Советского Союза просто отмахиваются, посылая на переговоры ничего не значащую фигуру.

Примером взаимного недоверия между Лондоном и Москвой (и в чуть меньшей степени между Москвой и Парижем) стал ледяной прием, оказанный англо-французской делегации новым советским министром иностранных дел в день начала переговоров, 15 июня. Что плохо началось, было обречено закончиться еще хуже. К своему огромному разочарованию, Стрэнг оказался связан по рукам и ногам отказом Чемберлена уполномочить его на обсуждение всеобъемлющего договора, который включал бы в себя гарантии взаимопомощи перед лицом как «прямой», так и «непрямой» агрессии. Для Москвы это было необходимым условием сколько-нибудь серьезного сотрудничества. В то время как британцы испытывали опасения перед Коминтерном, по-прежнему считая его опасной подрывной силой, которая стремится к насаждению коммунизма в регионе, русские опасались пронацистского мятежа в одной из трех Прибалтийских стран – Латвии, Литве или Эстонии, – с которыми граничил СССР. Переговоры неизбежно заходили в тупик. Дипломатический стиль Молотова просто сбивал с толку. Поочередно грубый и непреклонный, он в любую минуту был готов отбросить внешнюю дипломатическую вежливость и выдать какую-нибудь грубость, которая могла ошеломить недостаточно стойкого собеседника. По воспоминаниям Стрэнга, Молотов однажды прервал их диалог словами: «Если правительство Его Величества и французское правительство [эмиссары которого в Москве были на вторых ролях] относятся к советскому правительству как к сборищу придурков и простофиль, я лично могу лишь улыбнуться по этому поводу. Но я не могу гарантировать, что другие воспримут это столь же хладнокровно». Были эти слова угрозой или нет, они никак не способствовали прогрессу на переговорах. Согласия достичь не удалось. Каждая сторона требовала от другой компромиссов, к которым та была не готова, как будто речь шла о цене ковра на восточном базаре, а не о судьбах народов и государств.

В Лондоне Кадоган дал волю своей личной антипатии к Москве. «Русские невыносимы. Мы даем им все, чего они хотят, обеими руками, а они просто отмахиваются от нас». В то же время, по мере того как переговоры все глубже увязали в трясине, Молотов, разъяренный тем, с какой упрямой настойчивостью Лондон пытается свести возможное соглашение к политической декларации о взаимопомощи, сравнил британцев с «жуликами и мошенниками». С советской точки зрения политическое соглашение без обязательств военного характера едва ли стоило бумаги, на которой было написано. Стрэнг, раздраженный тем, что Молотов «упрямо и монотонно» повторял одни и те же аргументы, все же в какой-то мере понимал советскую позицию. 20 июля, демонстрируя великолепную выдержку, он докладывал Форин-офису, что переговорная позиция Великобритании, которая ограничивала его полномочия, «создает впечатление, будто мы не настроены всерьез на поиск соглашения… Вероятно, нам следовало проявить больше мудрости и заплатить требуемую Советами цену на более раннем этапе». Стрэнг прекрасно осознавал, что его миссия с самого начала была обречена и он играл роль странствующего торговца-мешочника в рамках британской стратегии, которой не хватало ни искренности, ни добросовестности.

Назревавший провал московских переговоров, казалось, нисколько не расстроил Чемберлена и Галифакса (позиция которого к тому времени, очевидно, вновь изменилась). В тот самый день, когда Стрэнг упрекал своих коллег из Уайтхолла за ненужные промедления, продиктованные ему из Лондона, глава британского МИДа холодно проинформировал кабинет министров о том, что перспектива срыва переговоров не вызывает у него «особого беспокойства, поскольку, какое бы официальное соглашение ни было подписано, советское правительство, скорее всего, поступит так, как посчитает нужным в случае, если разразится война». Чемберлен, который все еще надеялся возобновить продуктивный диалог с Гитлером, чтобы убедить немецкого диктатора отказаться от планов вторжения в Польшу, был еще меньше обеспокоен безвыходной ситуацией, сложившейся в Москве.

19 июля сэр Гораций Уилсон – глава внутренней гражданской службы, доверенное лицо Чемберлена и неутомимый сторонник политики умиротворения – провел первую из двух секретных встреч с доктором Гельмутом Вольтатом, высокопоставленным немецким торговым чиновником, отправленным в Лондон Герингом, который тремя годами ранее стал главным по экономическим вопросам в Третьем рейхе. Целью Уилсона – что он впоследствии отрицал – было попытаться подкупить Гитлера огромным займом и тем самым заставить его выбрать мир вместо войны. Сразу же после их второй встречи, которая состоялась на следующий день, Вольтата пригласили на частную встречу с Робертом Хадсоном, британским министром по делам заморской торговли. Судя по всему, Хадсон предложил ряд способов склонить Гитлера к миру. К несчастью, министр, известный своей неосторожностью, не удержался и похвалился своей инициативой перед двумя журналистами. На следующий день The Daily Telegraph и News Chronicle выпустили передовицы о том, что Великобритания, помимо ряда прочих экономических стимулов, планирует предложить Третьему рейху огромный займ в обмен на разоружение Германии под международным контролем. Эффект был незамедлительным и предсказуемым: скандал в прессе, недоумение в палате общин, тревога на Ке-дʼОрсе и, по словам посла Великобритании в Италии сэра Перси Лорейна, насмешки над британскими «акульими повадками в неутолимом желании скупить весь мир». Время для таких публикаций было крайне неподходящим. Личный секретарь Галифакса Оливер Харви, который был яростным противником умиротворения и к тому же талантливым писателем-диаристом, мрачно заметил, что публикации «появились с расчетом на то, чтобы нанести непоправимый ущерб переговорам с Советами… Прозвучало оно на самом деле или нет… это очень глупое предложение».

Премьер-министр так же назвал болтливость Хадсона «катастрофической», но совсем по другим причинам. Его интересовала реакция Берлина, а не Москвы. Уже не в первый раз, жаловался он, министр торговли присваивал себе идеи, «над которыми годами работали другие люди». В данном случае это было особенно неприятно, поскольку Хадсон, по-видимому, позаимствовал идею об «экономическом урегулировании» отношений с Германией прямо из кабинета на Даунинг-стрит, 10. В ярость приводило еще и то, что план возобновления диалога с Гитлером с самого начала оказался плотно окутан «полуофициальной атмосферой», которая благодаря несдержанности Хадсона теперь накладывалась и на его собственные свежие идеи о том, как избежать войны.

Несмотря на насмешки, сыпавшиеся отовсюду на его правительство, Чемберлен не был намерен менять курс. В письме своей сестре Хильде он писал о поиске

Его упорство подкреплялось твердой уверенностью, что союз между Гитлером и Сталиным невозможен. Он оказался абсолютно неправ.

Гитлер по-прежнему планировал вторгнуться в Польшу в конце августа и торопился. Вместо поиска выгод от мира с Великобританией его основной целью теперь было заключение пакта с СССР, который, по сути, дал бы зеленый свет нападению на Польшу. Не позволив русским заключить дипломатические или военные соглашения с англичанами, Гитлер надеялся избежать неприятного выбора: либо отложить операцию «Вайс» (кодовое название вторжения в Польшу), либо пойти на риск войны на два фронта – перспектива, которая была совершенно неприемлема для немецкого высшего военного командования. По указанию Гитлера его министр иностранных дел вышел на тропу дипломатической войны. Иоахим фон Риббентроп не выделялся на фоне других одиозных фигур нацистского режима, производя столь же отталкивающее впечатление. С 1934 по 1938 год он занимал должность немецкого посла в Великобритании и за это время смог испортить отношения почти со всеми, за исключением самых недалеких представителей прогерманского лобби. Его часто высмеивали за вульгарность и нелепость, а личный секретарь Риббентропа Рейнхард Шпици метко описал его как «напыщенного, тщеславного и не слишком умного». Несмотря на это, он оказался достаточно ловким и изворотливым, чтобы втереться в доверие фюреру и приобрести растущее влияние в те критические месяцы 1939 года. Резко настроенный против Великобритании, он тем сильнее старался заключить сделку между Берлином и Москвой.

В начале июня Берлин начал неофициально и осторожно заигрывать с Москвой. Сначала русские отреагировали прохладно, но вскоре проявили интерес. К середине следующего месяца Риббентроп почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы сделать следующий шаг. 21 июля он отправил высокопоставленного сотрудника своего штаба Карла Шнурре на встречу с временным поверенным в делах СССР в Германии Георгием Астаховым. Пока Чемберлен предавался фантазиям о возможном примирении с Гитлером, а англо-советские переговоры фактически зашли в тупик, Шнурре набросал контуры широкого пакета предложений. Они включали в себя восстановление экономических связей, нормализацию отношений и политический договор, основанный на взаимной неприязни сторон к капиталистическим демократиям. Для Кремля это было огромным искушением. Заигрывание обрело форму конкретного предложения.

Находясь в советской столице, британские переговорщики не подозревали об эффектной инициативе Риббентропа. Но Стрэнг давно предвидел, что Сталин в своем стремлении любой ценой избежать войны вряд ли откажется от союза с нацистской Германией, если соглашение с Великобританией не будет достигнуто. Поэтому он срочно телеграфировал Кадогану, напоминая ему: «Если мы хотим заключить с ними [Советами] соглашение, нам придется заплатить запрашиваемую ими цену или хотя бы что-то очень к ней близкое». Этой ценой было требование Молотова немедленно начать обсуждение военных вопросов параллельно с политическими переговорами. Британский посол сэр Уильям Сидс вторил Стрэнгу, настаивая, что «прибытие в Москву британской военной миссии было бы единственным доказательством нашей искренности, которое советское правительство готово принять… каждый член Политбюро полагает [sic], что нынешнее британское правительство готово капитулировать перед державами “оси” при первой же возможности».

Ради сохранения иллюзии целеустремленности и прогресса на переговорах Чемберлен неохотно согласился отправить в советскую столицу объединенную англо-французскую военную миссию – якобы для обсуждения путей сотрудничества вооруженных сил стран-участниц для предотвращения новых военных авантюр Гитлера. Главой миссии был назначен адмирал сэр Реджинальд Эйлмер Дракс, человек, который ценил «хорошую войну», но не имел достаточного опыта ведения переговоров на высоком уровне, тем более от имени правительства в самый разгар дипломатического кризиса. Он был достаточно проницательным, чтобы понимать всю ограниченность своих возможностей и догадываться, что миссия с самого начала была обречена на провал. Накануне отъезда он пришел посоветоваться с Галифаксом. Что следует предпринять, спросил он, если переговоры в Москве зайдут в тупик? После небольшой паузы министр иностранных дел ответил ему, что в таком случае ему следует «затягивать переговоры, насколько это возможно». Стремление держать русских на дипломатическом крючке, пока Чемберлен – как и подозревали в Политбюро – продолжает свои попытки умиротворить Гитлера, было не просто неуклюжим маневром. Оно базировалось на совершенно неверной оценке ситуации.

Палата общин готовилась уйти на летние каникулы. Сам Галифакс собирался провести «славное двенадцатое» августа, отмечавшее начало сезона охоты на рыжего тетерева, в своем йоркширском поместье. Чемберлен предвкушал сезон рыбалки в Шотландии. 2 августа их отпускные планы на какое-то время повисли в воздухе. Черчилль, отражая настроение общества, воспользовался внеочередным заседанием парламента и вместе с лейбористами потребовал, чтобы палата сократила свои каникулы (которые должны были продолжаться до 3 октября). Предупреждая коллег, что вскоре им предстоит «высшее испытание силы воли, если не силы оружия», мятежный заднескамеечник резко осудил Чемберлена, заявив: «Для палаты общин было бы катастрофой, было бы жалким и постыдным поступком самоустраниться в сложившейся ситуации». В своей привычной язвительной манере он добавил, что надеется, правительство не скажет депутатам: «Прочь с глаз моих! Ступайте поиграть. Захватите противогазы. Не переживайте об общественных делах».

Саркастический упрек Черчилля не возымел действия. Ружья, удочки, ведра и лопаты отправились вместе со своими владельцами в загородные резиденции, в то время как Дракс и его делегация в сопровождении французских переговорщиков 5 августа отправились в СССР. Словно для того, чтобы продемонстрировать свои истинные намерения, Галифакс распорядился, чтобы адмирал в неспешном темпе плыл на грузовом судне (развивавшем скорость 13 узлов), вместо того чтобы отправить его на британском или французском крейсере (со скоростью 30 узлов) или даже самолетом. В результате делегация добралась до Москвы лишь 11 августа.

Русские уже были недовольны тем, что они расценивали как постоянное и целенаправленное извращение целей своей внешней политики сторонниками Чемберлена в палате общин. За несколько дней до своего возвращения в Лондон с пустыми руками Стрэнг был приглашен Молотовым в Кремль, где выслушал его ледяную отповедь: «Судя по всему, вы нас намеренно недопонимаете. Вы не доверяете Советскому Союзу? Думаете, мы со своей стороны не заинтересованы в безопасности? Это серьезная ошибка. Со временем вы поймете, какой большой ошибкой было не доверять правительству СССР». Как вскоре выяснилось, желания вести добросовестные переговоры у Советов было не больше, чем у англичан. Тем не менее зловещий тон этой речи оставлял мало надежд, что Драксу, чей низкий дипломатический статус, как и в случае Стрэнга, обидчивый Молотов воспринял как жест пренебрежения со стороны Великобритании, удастся развеять мрачные чувства, царившие в советской столице.

Новость о том, что эстафета военных переговоров должна перейти от наркома иностранных дел к маршалу Клименту Ворошилову – внушительному, но вроде бы вполне добродушному наркому обороны, – сперва принесла британской политической делегации облегчение. Оно очень быстро исчезло. Сердечный прием, который Ворошилов устроил англо-французским посланникам, быстро уступил место раздражению, как только он узнал, что у его собеседников нет полномочий вести полноценные переговоры, не говоря уже о праве подписания военного соглашения. Такой поворот событий только укрепил растущую уверенность Москвы, что англичане (как и их младшие партнеры – французы) просто заигрывают с Советским Союзом, одновременно пытаясь восстановить поистрепавшиеся связи с Гитлером. Чуть раньше в том же году Сталин в одной из своих речей уже заявлял, что капиталистические демократии хотят развязать войну между Германией и Советским Союзом, в ходе которой обе страны настолько «ослабят и истощат друг друга», что потом, как «ослабевшие участники войны», будут вынуждены принять те условия мира, которые продиктуют им их западные противники. Сказано было довольно грубо, но в словах советского лидера была доля истины и даже чуть больше: с точки зрения Лондона было бы действительно лучше, если бы в случае войны и кровопролития, как сказал Болдуин, проливалась кровь «большевиков и нацистов», а не англичан.

Надежды Москвы на тройственный союз с Великобританией и Францией, если они еще оставались, вскоре окончательно развеялись. «Убийственный» вопрос, заданный Ворошиловым, окончательно расставил всё на свои места. Если Гитлер вторгнется в Польшу, спросил он, даст ли правительство в Варшаве разрешение Красной армии пересечь польскую территорию – по договоренности с обеими западными демократиями, – чтобы дать отпор вермахту? Не зная, что ответить, смущенные руководители англо-французской делегации запросили указания у Лондона и Парижа. Реакция Ке-дʼОрсе не заставила себя ждать: французской делегации следует немедленно подписать проект соглашения. В Уайтхолле заместители начальника штаба собрались 16 августа, намереваясь побудить своих политических руководителей оказать «максимальное давление» на Варшаву, чтобы она разрешила советской армии сражаться с немцами на польской земле. Такие рекомендации демонстрировали прискорбное незнание истории польско-российских отношений, отравленной ядом взаимных обид. Возможно это действительно было «лучшим способом предотвратить войну» и избежать крайне нежелательной альтернативы в виде «возможного советско-германского сближения». Но Великобритания и Франция упускали из виду тот факт, что Варшава ни при каких обстоятельствах не согласилась бы пустить советские войска на свою территорию. В любом случае советы были проигнорированы.

Премьер-министр все еще рыбачил в Шотландии, где лосось, по-видимому, был в изобилии – по крайней мере, одного он отправил в Лондон польщенному Кадогану, который по-прежнему не хотел обременять своего политического шефа государственными делами. В этом постоянный секретарь был непреклонен. Когда сэр Роберт Ванситтарт – «главный дипломатический советник» правительства – позвонил ему 18 августа «в крайней степени возбуждения», как это описал сам Кадоган, и передал ему полученное от источника в Берлине предупреждение, что Гитлер вот-вот вторгнется в Польшу, Кадоган оставался невозмутим. Посоветовавшись с Галифаксом, он решил, что не стоит беспокоить Чемберлена из-за того, что он пренебрежительно назвал «войной нервов». Казалось, Кадоган пребывает в полнейшей безмятежности. В Москве британский посол Уильям Сидс тщетно ожидал реакции на свою срочную просьбу дать ответ на вопрос Ворошилова. Спустя девять дней бесплодных дискуссий нарком обороны резко прервал переговоры, напрямик заявив, что «дальнейшие разговоры превратятся в пустую болтовню». Как сформулировал один из ведущих историков того периода, «у западной политики откладывания дел на завтрашний день закончились завтрашние дни».

Англичане были вероломны, но не менее вероломны были и русские. Цинизм Сталина сочетался с умением преследовать сразу две противоречащие друг другу задачи. В то время как Ворошилов все еще якобы пытался договориться о военном пакте с англичанами и французами, официальные лица с обеих сторон завершали подготовку экономического соглашения между Третьим рейхом и СССР. Договор сроком на десять лет предусматривал обмен товарами общей стоимостью порядка 200 млн рейхсмарок в год (около 7,5 млрд долларов США по ценам 2019 года). Это было продолжением целой серии экономических соглашений, последовавших за Рапалльским договором 1922 года и подтвердивших его четыре года спустя Берлинским договором. Если посмотреть на ситуацию с чисто экономической точки зрения, это была стандартная коммерческая сделка, выгодная для обеих сторон: Третий рейх крайне нуждался в сырье для своей растущей военной промышленности, а Сталин жаждал получить современные технологии, которые требовались СССР для выполнения амбициозных планов третьей пятилетки. Однако в условиях летнего кризиса 1939 года сам факт заключения подобной сделки предвещал куда более глубокие и зловещие события.

После двух недель напряженных переговоров германский посол граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург сообщил Молотову, что Берлин готов перейти к обсуждению условий официального пакта с Москвой. В ответ советский министр иностранных дел вручил своему германскому коллеге меморандум с предложением возобновить договор о ненападении, заключенный еще в 1922 году в Рапалло. Знакомые с недавней историей континента понимали, что призрак Рапалло (вместе с его секретными военными приложениями) должен был встревожить канцелярии Европы, как только станет известно о том, что два континентальных гиганта, непримиримые идеологические противники, еще недавно во весь голос клеймившие друг друга, как это свойственно враждующим тираниям, снова нашли общий язык.

Сталин по-прежнему стремился можно дольше удерживать Советский Союз от участия в европейской войне. Колеблясь между альянсом с Великобританией и Францией и военным пактом со своим заклятым врагом – Германией, он выбрал «синицу в руке», предложенную Берлином. Он считал, что, если в результате разразится война между двумя капиталистическими государствами, она в любом случае послужит делу укрепления коммунизма, не требуя от СССР никаких затрат. Отмахнувшись от зловещих предсказаний, изложенных в «Майн кампф», или попросту забыв о них, советский лидер позволил себе поверить, что такая сделка поможет исправить историческую несправедливость, которая, как в глубине души думали русские, была совершена по отношению к ним еще в XIX веке, а затем и в Версале. Сотрудничество между СССР и Третьим рейхом, как надеялся Сталин, удовлетворит пересекавшиеся интересы двух стран и, если повезет, позволит устранить основные причины трений между ними. В любом случае, желая во что бы то ни стало оттянуть начало войны с Германией, какой бы неизбежной она ни казалась, Сталин не имел особого выбора: гитлеровская версия «мира для нашего поколения» была слишком заманчивой. Сделка, которую Гитлер спустя несколько дней назовет «пактом с сатаной», была слишком большим искушением для них обоих. В имевшихся условиях брак под дулом пистолета, заключенный в аду, был намного предпочтительнее преждевременного «Заката богов» в стиле Вагнера.

В день, когда экономический договор был подписан, Гитлер отправил Сталину приветственную телеграмму с вопросом, согласится ли тот принять Риббентропа в Москве для подписания большого стратегического пакта между двумя странами. Сталин не мог знать о том, что десятью днями ранее Гитлер доверительно сказал одному германскому дипломату: «Все, что я делаю, направлено против русских. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, тогда я буду вынужден заключить соглашение с русскими, разбить Запад и затем, после их разгрома, всеми силами повернуться против СССР». Сейчас же он с нетерпением ожидал ответа от Сталина. Когда ответ был доставлен, фюрер ужинал в Бергхофе, своей резиденции в Баварских Альпах, где он провел бо́льшую часть войны. По словам одного из присутствовавших гостей, Альберта Шпеера, он «на мгновение уставился в пространство, глубоко покраснел, затем ударил рукой по столу так сильно, что зазвенели бокалы, и воскликнул дрожащим от возбуждения голосом: “Теперь они у меня в руках!”»

О предстоящей встрече представителей двух непримиримых противников было объявлено 22 августа, когда официальное советское новостное агентство ТАСС бесстрастно сообщило, что германский министр иностранных дел фон Риббентроп на днях прибудет в Москву, поскольку «обмен мнений между правительствами обеих стран Германии и СССР установил наличие желания обеих сторон разрядить напряженность в политических отношениях между ними, устранить угрозу войны и заключить пакт о ненападении». Подтекст этого сообщения был очевиден. Одним росчерком пера Гитлер избавлял себя от любых опасений, что «уничтожение» Польши нацистами приведет к войне на два фронта. Как только Сидс увидел сообщение ТАСС, он попросил о встрече с Молотовым. Между ними состоялась гневная перепалка, в ходе которой британский посол обвинил советского министра в том, что тот проявил подлинное вероломство, договорившись о пакте с Германией за спиной Великобритании. Молотов был холоден и агрессивен, возразив на это, что «вершины неискренности были достигнуты, когда военные миссии прибыли в Москву с пустыми руками». Отношения между Лондоном и Москвой резко ухудшились. Вскоре они ухудшатся еще больше.

Огромная доля ответственности за то, что произошло потом, лежит на Чемберлене. Англо-французский военный альянс с Советским Союзом сам по себе, конечно, не смог бы гарантировать мир в Европе. Но Гитлер, возможно, удержался бы от отчаянной попытки уничтожить Польское государство, если бы ему противостояли объединенные силы, превосходившие его по огневой мощи и людским ресурсам. Германское верховное командование, хорошо помнившее ужасы Первой мировой войны, наверняка решительно воспротивилось бы такому рискованному и несвоевременному шагу, который мог бы привести к войне на два фронта, чего все крайне опасались. Даже если столкновение между западными союзниками и нацистами на поле боя так или иначе все равно состоялось бы, союз с СССР на Востоке обеспечил бы Великобритании и Франции гораздо более прочные позиции для победы на Западе. Мстительность Чемберлена по отношению к своим внутренним критикам в Вестминстере и его обидчивое нежелание прислушаться к альтернативным мнениям, даже если их высказывали его сторонники, продемонстрировали недальновидное и узколобое упрямство, свойственное посредственности. Он ни разу не попытался всерьез рассмотреть возможность стратегического партнерства с большевистским режимом, который он искренне ненавидел и который – не без оснований – считал государством-изгоем. Все это в сочетании с непомерной самонадеянностью привело его к ложному убеждению, что он в состоянии в одиночку обеспечить «мир для нашего поколения», умиротворяя Гитлера и при этом третируя Сталина. Возможно, его мотивы были благородны, но результаты, к которым они привели, были противоположны тому, чего он так усердно и старательно добивался даже в ущерб собственной репутации, и это продемонстрировало фатальную ошибочность его решений.