В Лондоне к этому времени в центре политической повестки оказалась проводимая правительством политика умиротворения. С точки зрения стратегических интересов кровавый террор в России был пустяком, лишь подтверждавшим мнение кабинета министров о том, что СССР находится под властью деспотичного режима варваров-революционеров. С момента своего приезда в Лондон Иван Майский, галантный и общительный советский посол, из кожи вон лез, пытаясь добиться расположения некоторых наиболее влиятельных фигур в лондонских политических кругах. При этом он не забывал всячески демонстрировать преданность своему хозяину в Москве, но в личных дневниках он предстает проницательным и беспристрастным наблюдателем. «[Невилл] Чемберлен является вполне законченным типом реакционера с совершенно отчетливой и резко сформированной антисоветской установкой… [Он] не только теоретически признает, но и весьма полнокровно ощущает, что СССР – вот основной враг, что коммунизм – вот основная опасность для столь близкой его сердцу капиталистической системы… Таков премьер-министр, с которым нам сейчас приходится иметь дело в Англии». Возможно, Майский был бы еще менее лестного мнения о британском лидере, если бы знал, что после их первой встречи в 1932 году (на тот момент Чемберлен был канцлером казначейства) «заядлый реакционер» вскользь охарактеризовал нового советского посла как «весьма отталкивающего, но при этом довольно сообразительного маленького еврея».

Точка зрения Чемберлена, согласно которой связи с Москвой идеологически выходят за рамки приличий, а политически не представляют никакой ценности, стала преобладающей как в Уайтхолле, так и в Вестминстере. Министры и госслужащие разделяли мнение, что единственный способ предотвратить вовлечение Великобритании в еще одну разрушительную войну в Европе – умиротворение германского фюрера, а не провокации в его адрес. Коллективный разум кабинета министров не допускал даже мысли, что СССР мог бы сыграть конструктивную роль в сдерживании нацизма, укрепив тем самым стабильность в Европе.

Лишь крохотная часть членов парламента от консерваторов не соглашалась с общим мнением правительства. Из этого меньшинства только Черчилль – этот период его жизни позднее назовут «дикими годами» – и в меньшей степени Энтони Иден (подавший в феврале 1938 года в отставку с поста министра иностранных дел в знак протеста против позиции Чемберлена) могли повлиять на общественное мнение за пределами Вестминстера. После прихода Гитлера к власти Черчилль стал относиться к большевизму с меньшей неприязнью. Четырьмя годами ранее, в июле 1934 года, в своей речи в поддержку заявки СССР на вступление в Лигу Наций (которая вскоре была принята), Черчилль выступил за нормализацию отношений с Москвой ради противостояния нацистам, которых он считал гораздо более серьезной угрозой для Британской империи. С его стороны это было не внезапным идеологическим кульбитом, а результатом стратегической оценки неустойчивого баланса сил в Европе. Тогда же он привлек внимание палаты общин, призывая коллег понять, что Россия «больше всего стремится к поддержанию мира» и может стать «гарантом стабильности в Европе». Наоборот, он предостерегал, что милитаристский режим в Германии не только решительно настроен на наращивание вооружений, но и «легко может пуститься в авантюру за пределами своих границ, которая будет иметь очень опасные и даже катастрофические последствия для всего мира».

Будущий премьер-министр Великобритании не ошибся в своей оценке нацистской Германии. Любой, кто обращал внимание на соответствующие пассажи в «Майн кампф», не мог сомневаться в намерениях Гитлера создать свою империю. Демагогический гений фюрера проявился в том, что он смог найти подходящие слова, которые вошли в резонанс с легендой об ударе ножом в спину, популярной среди немцев, – о том, что Версальский договор был «инструментом неограниченного вымогательства и позорного унижения», который пал «на народ подобно удару кнута», – и с его одержимостью территориальной экспансией. Как Гитлер дал понять на секретном совещании с генералами, состоявшемся сразу после его прихода к власти, лишь путем агрессии и завоеваний Германия могла обрести жизненное пространство (Lebensraum). Некоторое время спустя один из его фанатичных приверженцев, министр сельского хозяйства Рихард Дарре (занимавший высокое место в иерархии СС), в своей речи на собрании руководителей имперского крестьянства очертил примерные географические контуры грядущей нацистской империи:

Можно было спорить об очередности военных задач, стоявших перед рейхом, о вариантах и сроках их решения, но строгая приверженность общему плану была обязательной для тех, кому предстояло устанавливать этот новый порядок в Европе. В августе 1934 года, после смерти Гинденбурга, от каждого военнослужащего потребовали принести клятву верности фюреру. Через семь месяцев Гитлер отказался соблюдать военные ограничения, наложенные на Германию в Версале. Год спустя, в марте 1936-го, после формальной денонсации Локарнских соглашений германские войска заняли Рейнскую демилитаризованную зону. За исключением Советского Союза, европейские страны, как и Соединенные Штаты, предпочли закрывать глаза на эти неоднократные нарушения международного порядка.

В Лондоне сторонников военного ответа не нашлось. Отсутствие заметных протестов или демонстраций окончательно убедило военного министра Даффа Купера в том, что британской публике глубоко безразлична ремилитаризация Рейнской области. Большинство членов британского парламента (согласно записи в дневнике одного из них, Гарольда Николсона) тоже были «настроены ужасно прогермански, то есть попросту боялись войны», в то время как предшественник Чемберлена на посту премьер-министра Стэнли Болдуин мрачно заметил, что Великобритания в любом случае не располагает достаточной военной мощью, чтобы заставить Германию соблюдать международные договоры. Во время частной встречи с ведущими консервативными парламентариями в июле 1936 года Болдуин был живым воплощением благодушия. Когда прибыла делегация обеих палат парламента, он непринужденно отмахнулся от тревожных предсказаний Черчилля относительно Гитлера, заявив:

Столь неуклюжим образом премьер-министр выразил мнение, которое постепенно становилось общим местом в Уайтхолле и которое – как давно подозревала Москва – будет определять переговорную позицию Великобритании по отношению к большевистскому режиму в следующие несколько лет.

В ноябре того же года, выступая в палате общин, Черчилль настаивал, что перед лицом нацистской угрозы Великобритании следует перевооружиться, и со всей своей язвительностью обрушился на Болдуина за его нерешительность:

Два года спустя, 12 марта 1938 года, уже после того как Гитлер назначил себя главнокомандующим вермахта, его 8-я армия триумфально вступила в Австрию. Перед ликующими толпами в Вене Гитлер выразил свою радость, что «Германский рейх обрел еще один бастион». Но его замыслы были куда масштабнее. Сразу после аншлюса Гитлер приступил к завершению подготовки следующей захватнической операции. 28 мая он сказал своим генералам: «Я полон решимости стереть Чехословакию с карты мира». Президента Чехословакии Эдварда Бенеша проинформировали, что в случае отказа передать рейху Судетскую область (большинство населения которой составляли немцы) Германия решит вопрос военным путем.

Чтобы предотвратить такое развитие событий, крупные европейские державы по инициативе Великобритании в лихорадочной спешке приступили к раунду международных переговоров, которые, впрочем, не внушали особой надежды. Невилл Чемберлен, готовый идти почти на любые уступки, чтобы избежать нового военного конфликта в Европе, впервые за 16 лет сел на самолет и начал собственный тур челночной дипломатии. В последнюю неделю сентября, больше напоминая просителя, чем равного партнера, он прибыл в Мюнхен, чтобы официально подтвердить: ни Великобритания, ни Франция не будут всерьез сопротивляться требованиям Гитлера. В Судетской области проживало 3,5 млн этнических немцев, недовольных своим положением. Большинство из них мечтали, что нацисты их «освободят». Местные лидеры использовали экономические трудности населения как повод для разжигания националистических настроений и требований предоставить региону автономию. В августе 1938 года, пытаясь склонить правительство Чехословакии к компромиссу, Чемберлен отправляет в Прагу дипломатическую миссию под руководством национал-либерала лорда Ренсимена. Втайне от англичан лидеры судетских немцев получили из Берлина приказ сорвать любые попытки заключить сделку. Ренсимен потерпел неудачу, но по возвращении в Лондон доложил, что стремление судетского меньшинства обратиться за помощью к своим «братьям по крови» в Германии было «естественным развитием ситуации в сложившихся обстоятельствах».

Важнее было то, что ни одно западное правительство – и особенно британское – не было готово рисковать жизнями своих солдат в военной авантюре, сопряженной с серьезными рисками. В Лондоне и Париже преобладало мнение, что вооруженное вмешательство в любом случае не спасет Чехословакию от немецких танков. Тем не менее, хотя нацисты увеличили военные расходы до такой степени, что к 1938 году на них уходила бо́льшая часть германского ВВП, вермахт был далеко не так силен, как думали противники умиротворения. Преувеличенные оценки военной мощи Третьего рейха со стороны Черчилля возымели эффект, обратный ожидаемому: они еще больше усилили поддержку политики умиротворения. Так, в своем радиовыступлении на радиостанции Би-би-си 27 сентября Чемберлен в довольно резкой манере высказал мнение многих людей, которые боялись бомбардировок люфтваффе: «Как ужасна, фантастична и невероятна сама мысль о том, что из-за конфликта в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем, нам придется рыть траншеи и примерять противогазы». Лишь очень немногие готовы были возражать, когда он добавил: «Как бы сильно мы ни симпатизировали маленькой нации, на которую покушается большой и сильный сосед, мы не можем только из-за этого каждый раз вовлекать всю Британскую империю в войну. Если нам предстоит сражаться, для этого должны быть более веские причины».

Бенеш был унижен и потрясен. Полностью исключенный из переговорного процесса в Мюнхене, он не имел иного выбора, кроме как согласиться со сделкой, заключенной на следующий день через его голову британским премьер-министром, к которому присоединились лидеры Франции и Италии. Согласно их решению Судетская область была передана нацистам.

В это время в самой Германии нацисты воплощали в жизнь планы Гитлера по внутреннему переустройству Третьего рейха. С момента его прихода к власти те, кто осмеливался противостоять нацизму, подвергались преследованиям полиции согласно новым законам против изменников родины и тысячами отправлялись в лагеря. Не удовлетворившись этим, Геринг, Гиммлер (к этому времени возглавивший СС) и Гейдрих, которого Гиммлер назначил своим преемником на посту руководителя гестапо, составили список нацистов, которые, по их мнению, представляли угрозу верховной власти Гитлера в государстве и партии. Во время «ночи длинных ножей» в конце июня 1934 года СС и гестапо при поддержке бойцов личного батальона Геринга ликвидировали 85 штурмовиков – членов нацистской военизированной организации, руководимой Эрнстом Рёмом, которого Гитлер опасался как своего возможного конкурента. Рёма арестовали, заключили в тюрьму, а затем расстреляли. Гитлер оправдывал чистку, обвинив Рёма в измене.

Точно так же с ужасающей силой ускорились меры по устранению еврейской «бациллы». Из 50 000 предприятий – собственниками которых были евреи, – существовавших на момент прихода Гитлера к власти, к 1938 году продолжали работу лишь 9000. Остальные – крупные и мелкие – пришлось выставить на торги или закрыть (к огромной выгоде таких фирм, как Mannesmann, Krupp и IG Farben, скупавших эти активы по минимальным ценам). В том же году был принят целый ряд новых ограничений. Еврейским врачам и адвокатам было запрещено работать по профессии, а в августе был издан указ, предписывающий всем евреям добавить к своим именам в официальных документах слово «Израиль» или «Сара». С октября в паспорта евреев начали ставить букву «J».

Убийство нацистского дипломата Эрнста фом Рата, совершенное в Париже 7 ноября 1938 года 17-летним Гершелем Гриншпаном (польским евреем, родившимся в Германии), стало как предлогом, так и оправданием антисемитского погрома, произошедшего два дня спустя. Kristallnacht – Хрустальная ночь – была тщательно организованной вспышкой народной ненависти. Под одобрительным наблюдением властей тысячи еврейских домов, школ и больниц в городах по всей Германии и недавно присоединенной Австрии были разрушены или повреждены; более тысячи синагог и 7000 еврейских фирм были сожжены или разграблены. По меньшей мере 100 евреев были убиты в ходе кровавого разгула, устроенного штурмовиками СА (которых теперь возглавлял Виктор Лютце, бывший начальником штаба у Рёма). После «ночи длинных ножей» штурмовики во многом потеряли свое влияние, но продолжали оставаться полезным инструментом государственного террора. Еврейские семьи подверглись массовым издевательствам и избиениям. По разным оценкам, более 1300 человек либо погибли от полученных ран, либо покончили с собой, настолько сильно они были запуганы погромом.

После этого кровавого акта 30 000 евреев были схвачены и без объяснения причин отправлены в концентрационные лагеря Дахау, Заксенхаузен (оба были созданы в 1933 году) и в недавно открытый Бухенвальд. Там они подвергались жестоким издевательствам, которые были призваны «убедить» их, что единственный способ спастись – бегство из Германии. Чтобы закрутить гайки еще туже, правительство издало целую серию указов, запрещающих евреям владеть автомобилями, посещать публичные библиотеки, театры, кинотеатры, концертные площадки, лекционные залы и плавательные бассейны, иметь телефон и даже держать домашних питомцев.

В обстановке начавшейся паники перед посольствами и консульствами выстраивались длинные очереди из евреев, цеплявшихся за любую возможность выбраться из страны. Виктор Клемперер был сыном раввина, двоюродным братом дирижера Отто Клемперера и известным ученым. Его уволили с должности профессора романских языков, когда евреям запретили занимать академические посты. 6 декабря 1938 года, опасаясь, что ему и его жене-инвалиду потребуются многие годы для получения необходимых виз или покупки нужных для эмиграции документов, он записал в своем дневнике, что под грузом растущего давления «наши нервы стали совсем ни к черту». До него доходили тревожные слухи о концентрационных лагерях, в том числе от друга Альфреда Арона, который недавно вышел из одного из них. «Пугающие намеки и отрывочные истории из Бухенвальда… – заметил он тем вечером. – Никто не возвращался оттуда дважды, и в любом случае ежедневно там умирают от десяти до двадцати человек».

События Хрустальной ночи и ее последствия широко освещались за рубежом, шокировав цивилизованных людей в остальном мире. Преследования евреев в Германии больше нельзя было игнорировать как элемент порочной идеологии, не имеющий реального значения: происходило настоящее преступление против человечности. Клемперер, один из немногих евреев, оставшихся в Германии и переживших войну, был удручен тем, что некоторые его соплеменники были готовы сотрудничать с нацистскими властями в надежде спастись, создав еврейское государство в каком-нибудь отдаленном уголке мира. «Решение еврейского вопроса, – писал он, – может произойти лишь путем избавления мира от тех, кто этот вопрос изобрел. И весь мир – потому что дело действительно касается всего мира – рано или поздно будет вынужден действовать соответствующим образом». Его оптимизм был преждевременным. В 1930-е годы «весь мир» – или по меньшей мере та его часть, которую представляли европейские правительства, – не был готов ссориться с Гитлером из-за преследования евреев, так же как и со Сталиным из-за преследования кулаков. Когда речь заходила о выборе между правами человека и национальными интересами, первые неизбежно отодвигались на второй план.

К осени 1938 года ликование нацистов достигло апогея. Незадолго до того, как поставить свою подпись под Мюнхенским соглашением, Гитлер обратился к 15 000 членов нацистской партии, собравшихся в Берлинском дворце спорта. По словам американского корреспондента Уильяма Ширера, находившегося в Германии с 1933 года, он «кричал и вопил в таком состоянии возбуждения, в котором я никогда еще его не видел. Он был преисполнен злобы настолько, что превзошел самого себя… За все годы, что я наблюдаю за ним, сегодня вечером он, кажется, впервые полностью потерял контроль над собой». Когда фюрер сошел с трибуны, «Геббельс вскочил и прокричал: “Одно бесспорно: 1918-й никогда не повторится!” Гитлер посмотрел на него снизу вверх с диким нетерпеливым выражением глаз, так, как будто это были те слова, которые он искал весь вечер и не смог найти. Он вскочил на ноги и с фанатичным огнем в глазах, который я не забуду никогда, сильно размахнувшись, ударил правой рукой по столу и прокричал во всю глотку: “Да!” После этого тяжело опустился в кресло в полном изнеможении».