31. Иден встречается со Сталиным
Новости о переломе в судьбах страны просочились к советскому народу сквозь цензурные кордоны еще до официального объявления. Столица по-прежнему была на осадном положении, но москвичи чувствовали, что угроза миновала. Ощущение страха и ужаса уступило место чувству облегчения и даже торжества.
Как только была подавлена большая паника, город стал возвращаться к подобию нормальной жизни. Московский Художественный театр расцветал: особой популярностью пользовались чеховские «Три сестры» и «Школа злословия» Шеридана. На сценах других театров ставились пьесы Шекспира, а Детский театр играл пропагандистскую пьесу «Двадцать лет спустя». Комико-фантастическая опера Чайковского «Черевички» исполнялась перед воодушевленными зрителями в концертном зале, названном именем автора. Еще одна комическая оперетта, «Корневильские колокола» давно забытого французского композитора Робера Планкета, ставилась в Театре Станиславского. Театры в саду «Эрмитаж» предлагали богатый выбор пьес, мюзиклов и комедий. На полуоткрытой площадке Государственный академический симфонический оркестр СССР собирал слушателей, желающих насладиться более изысканными произведениями Глинки и Римского-Корсакова.
Зрители хлынули и в кинотеатры, где к концу ноября на экранах города демонстрировались по меньшей мере 15 фильмов. Еще более жизнеутверждающим выглядело то, что восемь советских гроссмейстеров начали первый тур шахматного чемпионата. Партии игрались по вторникам, четвергам и субботам в разных местах, включая Центральный дом художника, Союз писателей и Дом журналистов. Поначалу партии, как и положено, прерывались, как только раздавалась сирена воздушной тревоги, и участники торопились в ближайшее бомбоубежище. Это вызывало определенное напряжение, так как игроки опасались, что их соперники воспользуются передышкой, чтобы продумать успешную контратаку и вновь овладеть инициативой. Однако вскоре они перестали обращать внимание на воющие сирены и продолжали играть. Чемпионат подробно освещался по радио, а также в газетах и журналах. Подобно Бобу Хоупу и Бингу Кросби, развлекавшим солдат союзников, шахматные звезды иногда проводили сеансы одновременной игры в военных частях или госпиталях. Слушатели и читатели слали письма своим кумирам со всего Советского Союза. В финале победу одержал лейтенант Исаак Мазель, чья карьера трагически оборвалась три года спустя, когда он умер от тифа.
13 декабря советские власти официально объявили, что немцы бегут. Заголовки газет по всему Советскому Союзу триумфально возвещали: «Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы – поражение немецких войск на подступах к Москве». Газетам было предписано отдать должное полководцам, которые стали авторами этой великой победы. Впервые рядом с вездесущим портретом Сталина, почти ежедневно красовавшимся на страницах всех газет, появились прежде незнакомые публике лица Жукова, Рокоссовского (с которого полностью сняли опалу) и семи других выдающихся командиров, заслуживших одобрение Ставки. В тот же день по приказу Сталина были демонтированы заряды взрывчатки, заложенные под предприятия и общественные здания города, а также под городские мосты, – решение, имевшее как практическую, так и символическую ценность.
Проведение торжеств ограничили. По-прежнему имелась острая нехватка основных продуктов питания, таких как мука и молоко. После эвакуации как минимум 500 заводов и фабрик в городе было трудно найти работу. Два миллиона москвичей покинули столицу. Многие семьи были разлучены и оказались в разных частях страны. И так было не только в Москве. Острие нацистского вторжения вонзилось в советскую территорию на глубину до 1200 километров на 1000-километровом фронте. Нацисты контролировали территорию, где проживало около 40 % населения СССР, лишив страну примерно 35 % промышленного производства. Помимо 20 500 танков, 101 000 орудий и минометов, 17 900 самолетов и более 6 млн винтовок, Красная армия также имела от 6 до 8 млн потерь в живой силе.
Боль была повсеместна и глубока. В далеком Ашхабаде Андрей Сахаров, недавно возобновивший свои исследования, которые сделают его одним из ведущих мировых физиков, вместе со многими другими подсчитывал цену побед Красной армии:
В эти же дни началось наше наступление под Москвой. Только когда я узнал об этом, я понял, какая тяжесть лежала на душе все последние месяцы. И в то же время, слушая длинное торжественное перечисление армий, дивизий и незнакомых мне еще фамилий генералов, застывал от мысли о тех бесчисленных живых и мертвых людях, которые скрывались за этими списками.
Снятие угрозы для советской столицы было победой, закутанной в саван трагедии.
Поздно вечером 15 декабря министр иностранных дел Великобритании прибыл в Москву. Криппс (которого ради этого визита выпустили из Куйбышева) присоединился к кортежу британской делегации чуть раньше, чтобы ознакомить британскую делегацию с положением на фронте, благоприятным для Советов, и ухудшающейся ситуацией с продовольствием в столице. В полночь они выбрались на платформу, где их приветствовали яркие огни, кинокамеры, почетный караул и сам Молотов. По окончании всех формальностей они отправились через затемненный город в отель «Националь», из которого открывался вид на Красную площадь. По мнению Харви, предоставленные им комнаты были «великолепными». Кадоган отметил роскошное фортепьяно, а также то, что кран в его ванной «бьет струей безо всякой предвзятости как в ванну, так и на того, кто собирается помыться», а Иден сразу же отправился ко сну, размышляя о предстоящем важном дне.
В полдень на следующий день, пока британская делегация готовилась к первой встрече Идена со Сталиным, назначенной на 19:00, их прервало резкое напоминание о том, что война еще далеко не закончена. Раздались сирены воздушной тревоги, и делегацию спешно сопроводили из отеля в недра ближайшей станции метро, которая своей отделкой напоминала дворец. Через 30 минут дали сигнал «отбой». В своей манере старого скряги Кадоган пришел к выводу, что «все это был обман, чтобы показать нам, что может произойти, если потребуется».
Гораздо большей проблемой было то, что у Идена в дипломатическом портфеле, с которым ему предстояло явиться на встречу со Сталиным, были лишь самые заурядные предложения. Советский лидер ясно дал понять, что переговоры должны привести к ощутимым результатам – прежде всего в вопросах послевоенных границ в освобожденной Европе и поставок вооружений. Криппс, сильно расстроенный отказом Лондона позволить ему участвовать в подготовке визита Идена, был в отчаянии от ничтожности британских предложений и не упустил возможности донести до Идена свою точку зрения. Помощнику Идена Харви это не понравилось. «Криппс уже влез со своей запиской относительно наших предложений. Он собирается стать настоящей головной болью, повсюду суя свой нос», – заметил он. Ограниченный указаниями Черчилля, Иден прибыл в Москву с намерением всего лишь создать общую платформу для подписания совместной англо-советской декларации о намерениях. Его пространство для маневра еще сильнее сузила телеграмма от госсекретаря США Корделла Халла, в которой тот предостерегал его от заключения «какого-либо секретного соглашения с русскими». Несмотря на это, Криппс убедил Идена включить в проект текста «политического соглашения» о послевоенном урегулировании границ в Европе пункты, которые даже Кадоган был вынужден признать «неплохими». Иден явно находился под впечатлением от Криппса, поэтому, несмотря на изначальное нежелание Кремля, настоял на том, что посол будет также присутствовать на встрече со Сталиным. Британский министр иностранных дел все еще надеялся, что за три дня переговоров ему удастся согласовать официальное англо-советское соглашение – пусть и не полноценный договор, что, как он знал, было невозможно без одобрения Соединенных Штатов, не говоря уже о премьер-министре.
Первая встреча с советским лидером длилась почти четыре часа и прошла хорошо. «Сталин – спокойный диктатор по своим манерам, – заметил Иден той ночью. – Никаких криков, никакой жестикуляции, так что было невозможно догадаться, что он имеет в виду и даже о чем вообще говорит до того, как давался перевод. Майский [который сопровождал делегацию с самого Лондона] был хорошим переводчиком». Сталин изложил свою позицию четко и ясно, вручив Идену проекты двух коротких договоров – одного о военном союзе, а другого, как выразился Иден, о «совместных действиях по разрешению послевоенных вопросов в Европе, а также о том, как предотвратить новую агрессию со стороны Германии». Он хотел, чтобы оба договора были опубликованы, но второй – отголосок пакта Молотова – Риббентропа – должен был содержать секретный протокол, определявший послевоенные европейские границы. Протокол касался именно тех взрывоопасных вопросов, которых Иден хотел избежать. План был конкретным и подробным: Советский Союз должен был восстановить свои границы 1941 года с Финляндией и Румынией, «вернуть» Балтийские государства и установить новую границу с Польшей по Линии Керзона (которая впервые была предложена министром иностранных дел Великобритании на Парижской мирной конференции в 1919 году и пролегала – с небольшими отклонениями – чуть западнее линии, тайно согласованной Молотовым и Риббентропом в 1939 году). В качестве компенсации за территориальные уступки Советскому Союзу Польша расширялась на запад, присоединяя к себе значительную часть территории Германии. Дополнительным наказанием для рейха должно было стать отторжение Рейнской области, а также, весьма возможно, и Баварии. Суверенитет других стран, оккупированных нацистами, восстанавливался в полном объеме – хотя в некоторых из них СССР получит право на размещение военных баз, а некоторые другие будут частично расчленены, а их территории переданы соседям.
Невозможно было представить, что британский министр иностранных дел поставит свою подпись под таким документом. Но некоторую общую позицию все же удалось найти. Иден дал понять, что после поражения Германия окажется под совместным военным контролем «Большой тройки» – Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза. Англичане также в принципе не возражали против раздела Германии (включая создание независимых Баварии и Рейнской области). Камнем преткновения стал сам протокол. Иден попытался объяснить, что Рузвельт еще до начала операции «Барбаросса» настаивал, чтобы Черчилль воздержался от заключения «каких-либо секретных соглашений, касающихся послевоенной реорганизации Европы, не проконсультировавшись предварительно с ним». Сталин не стал придираться. Однако – по-видимому, забыв или проигнорировав баланс сил в англо-американском тандеме, – он предложил, чтобы в тексте англо-советского договора было хотя бы признано, что СССР должен установить свои западные границы в соответствии с его проектом протокола. Иден вновь напомнил, что он может пойти на это лишь с одобрения Черчилля и при поддержке Соединенных Штатов. Сталин, кажется, его понял. К облегчению Идена, советский лидер не выразил особой обеспокоенности, когда тот сообщил ему, что десять воздушных эскадрилий, предназначавшихся для Советского Союза, были срочно отправлены на оборону Сингапура. «Я полностью понимаю, и у меня нет возражений», – ответил он.
Встреча прошла на удивление гладко. Криппс, склонный бросаться из крайности в крайность, покинул Кремль в столь приподнятом настроении, что на следующее утро записал: «Вчера был самый важный день в мировой истории! – хотя тут же осторожно заметил: – По крайней мере, так это может выглядеть в отдаленной перспективе».
Вторая встреча также должна была начаться в 19:00, но задержалась на пять часов из-за того, что Сталин, по-видимому, был на закрытом совещании с командующими в Ставке. В полночь Иден вошел в сталинский кабинет с проектами двух договоров – военного и политического, которые, как он надеялся, помогут преодолеть разногласия. Он был настроен оптимистично, после того как Майский (который, судя по всему, играл роль не только переводчика, но и своего рода посредника) намекнул, что, за исключением нескольких мелочей, требующих исправления, британские тексты придутся Сталину по душе. Майский ошибался.
Не дав Идену возможности представить свои проекты, Сталин резко потребовал, чтобы англичане признали западные границы Советского Союза, особо выделив три Балтийских государства, Финляндию и Румынию. Все происходило так, как будто вчерашней встречи не было. Иден еще раз повторил, что он не может заключить подобное соглашение без санкции своего правительства и консультации с Вашингтоном. Сталин продолжал настаивать. Иден сказал, что он «займется этим по возвращении в Лондон». Сталин возразил: «Если вы так говорите, то завтра вы точно так же можете заявить, что не признаете Украину частью СССР». Иден попытался заверить его, что Украина, безусловно, является неотъемлемой частью Советского Союза. Разговор ходил по кругу в течение полутора часов, пока Сталин не заявил, что он не видит смысла в подписании соглашения, которое не включает в себя гарантии советских границ: «Мы рассуждаем об общих военных целях, о том, ради чего мы все сражаемся. В том, что касается одной из этих важных целей – наших западных границ, – мы не имеем поддержки со стороны Великобритании». В выражениях, которые обнаруживали глубокое чувство обиды и недоверия к западным союзникам, он сетовал: «Я думал, что Атлантическая хартия направлена против тех, кто пытается установить мировое господство. Теперь оказывается, что хартия направлена против СССР».
Кадоган присутствовал на той встрече вместе с Иденом и Криппсом. Сперва постоянному секретарю казалось, что Сталин всего лишь использует дипломатическое искусство балансирования на грани допустимого. «Со своими маленькими искрящимися глазами и жесткими волосами, зачесанными назад, он напоминает дикобраза… Вначале я думал, что он попросту блефует. Я ошибался». Харви был в гостинице, когда туда вернулись угрюмые переговорщики. Как и они, он был разочарован тем, что Сталин не понял скрытого смысла слов Идена. Если бы он попытался это сделать, полагал Харви, то догадался бы, что, «если к концу войны Россия займет Балтийские государства, никто не собирается ее оттуда изгонять, но мы не можем решить судьбу этих государств одним росчерком пера без дополнительного обдумывания».
Криппс был подавлен, но проницателен. Чувствуя, что после отступления немцев из-под Москвы русские «явно задрали нос», он решил, что в результате будет
гораздо сложнее добиться с ними компромисса по вопросу о Балтийских государствах, чем еще несколько месяцев назад. Боюсь, нам уже слишком поздно добиваться какого-либо иного решения, нежели то, которого они требуют. Это приведет к огромным сложностям в отношениях с Америкой и с антисоветскими силами в Англии.
Иден прибыл на третью встречу со Сталиным 18 декабря в 19:00. Мог бы и не приходить. Хотя встреча продлилась два часа, они так и не продвинулись вперед. По инициативе Харви Иден пытался выйти из затруднения, вернувшись к идее, что основные принципы, заложенные в Атлантической хартии, нужно повторить в англо-советской хартии аналогичного рода, после чего может последовать «трехсторонняя конференция», где «Большая тройка» решит, как именно эти принципы должны реализовываться на практике. Сталин сразу же отклонил это предложение. Казалось, переговоры окончательно зашли в тупик. Сталин откровенно демонстрировал свою враждебность. Иден – обычно вежливый и учтивый – с трудом сдерживал раздражение. Атмосфера становилась натянутой. Как выразился Харви, британские переговорщики получили от Сталина «от ворот поворот».
Подобно Криппсу, Харви чувствовал, что источник настойчивых требований Сталина признать предложенные им послевоенные границы – недавно обретенная уверенность в исходе войны. «Сейчас он чувствует себя сильным и может делать все, что ему вздумается», – заметил личный секретарь Идена. Харви, у которого Иден заимствовал многие свои идеи, был разочарован тем, что министру не удается выйти из ситуации. «Мы не можем предоставить такое признание без согласия США. Премьер-министр сейчас в пути, а кабинет без него – сплошные недотепы». Отклоняя любой проект соглашения, в котором отсутствовало упоминание о границах 1941 года, Сталин, как он заметил, упускал «прекрасный шанс» использовать Идена как человека, который лучше, чем кто-либо другой, мог бы представить советскую точку зрения перед «антисоветски» настроенным Черчиллем и его «малоуважаемым» кабинетом, особенно перед «ярыми антисоветчиками» в его составе – лейбористами Эрнестом Бевином, Климентом Эттли и Гербертом Моррисоном. Только Иден мог заострить внимание своих коллег на нескольких фундаментальных истинах: «Мы не можем выиграть войну без России», «мы не можем заключить мир без России», и «границы 1941 года (в том, что касалось Финляндии, Балтийских государств и Румынии) сами по себе не так уж и плохи». Харви был уверен, что, если бы Сталин подписал предложенное соглашение, не настаивая на включении вопроса о границах, Иден смог бы уговорить премьер-министра и кабинет согласился бы с ним, а Черчилль «заставил бы Рузвельта решить этот вопрос».
Криппс пребывал в еще более мрачном настроении, чем Харви. Его восторг после первой встречи Идена со Сталиным испарился, уступив место крайнему отчаянию:
Я думаю, ситуация близка к катастрофической: по моему мнению, шансы убедить правительство Его Величества и американцев согласиться на границы 1941 года на данном этапе невелики, а до того, как это произойдет, дела у нас здесь будут обстоять хуже чем когда-либо, если такое вообще возможно… все враждебные силы в Англии и Америке обрадуются этой неудаче, она укрепит их и ослабит тех, кто выступает за дальнейшее сотрудничество… Все это какое-то безобразие и трагедия еще одной упущенной возможности.
В тот вечер, предполагая, что в их гостиничных номерах установлены микрофоны, британские переговорщики разыграли пантомиму для агентов прослушки из НКВД. Иден яростно ходил взад и вперед по комнате, проклиная упрямство Сталина. Криппс и Кадоган исполнили хоровую партию сочувствующего осуждения, а он во всеуслышание выразил сожаление, что вообще приехал в Москву. Они сполна насладились своим спектаклем. Произвело ли их представление какое-либо впечатление на Кремль, было неясно. «Старая каменная задница» Молотов во время встречи с Криппсом на следующий день был крайне несговорчивым и в своей прямолинейной манере заявил британскому послу: «В отсутствие урегулирования вопроса о границах не получится создать прочную основу для отношений между Великобританией и Советским Союзом».
Переговоры со Сталиным были приостановлены на день, а Иден тем временем ожидал от военного кабинета ответа на свой доклад об упрямстве советского лидера, который был подан Кремлю как «консультация» с Лондоном. Военный кабинет – при мощной поддержке Черчилля, только что вернувшегося из Вашингтона, – как и ожидалось, согласился, что переговоры зашли в тупик. Не будет ни англо-советского договора, ни какого-либо соглашения, ни даже совместного заявления. Все, что оставалось, – это возможность составить правдоподобное англо-советское коммюнике.
20-го числа Сталин в очередной раз продемонстрировал свою способность выбивать у своих гостей почву из-под ног. Его поведение изменилось до неузнаваемости. Без какой-либо резкости или грубости он приветствовал Идена на их вечерней встрече так, как будто они были друзьями и партнерами. Возможно, разыгранная в отеле пантомима все же достигла своей цели, или, может быть, Майский сыграл свою роль посредника. Но, вероятнее всего, задиристый диктатор понял, что достиг своей главной цели. У британского правительства больше не могло быть сомнений, что он будет настаивать на гарантии советских границ образца 1941 года при заключении любого послевоенного соглашения. Не было смысла и дальше портить хрупкий, неискренний, но очень важный союз, позволив переговорам зайти в тупик. Поэтому он искусно вернулся к образу доброго «Дядюшки Джо», которым так часто очаровывал своих гостей в прошлом. Великодушно признав, что уступки в вопросе о границах без дальнейших консультаций не во власти Идена, он также вручил ему проект совместного коммюнике, который, по мнению Кадогана, был «намного лучше» того «бесцветного» текста, который он вместе с Криппсом набросал в гостинице.
Окончательно согласованный текст не был полностью лишен содержания. В коммюнике подтверждалась необходимость не только «полного разгрома» Германии, но и «принятия после того мер, которые сделали бы повторение Германией агрессии в будущем совершенно невозможным». Их «обмен мнениями по вопросам послевоенной организации мира и безопасности дал много важного и полезного материала, который в дальнейшем облегчит возможность разработки конкретных предложений в этой области». Слова были довольно мягкими, но между строк можно было различить проступающие контуры будущих переговоров, которые определят судьбу Европы.
На встрече с Иденом Сталин предложил свое ви́дение послевоенного урегулирования, которое, как признавал британский министр, исходило из стремления «обеспечить самые осязаемые вещественные гарантии будущей безопасности России». По возвращении в Лондон Иден отправил телеграмму Черчиллю, в которой, как резюмировал Харви, указывалось на «необходимость признать советские границы 1941 года, если мы собираемся сколько-нибудь плодотворно сотрудничать в будущем». Он также предлагал, чтобы премьер-министр «поднял этот вопрос в разговоре с Рузвельтом».
Время было выбрано не очень удачно. Конгресс только что оказал Черчиллю почести на уровне мировой суперзвезды, и он по-прежнему наслаждался щедрым гостеприимством Белого дома. Кроме того, что было более важно, он одержал дипломатическую победу. Рузвельт подтвердил свою приверженность доктрине «Вначале Европа» (что для Черчилля означало то же, что «Вначале Ближний Восток и Северная Африка»). Они также договорились учредить Комитет объединенных начальников штабов, который под их совместным руководством занялся бы ведением боевых действий против держав «оси». Советский Союз вообще не был включен в их повестку, не говоря уже о том, чтобы быть в центре внимания.
Послание Идена было более чем несвоевременным. Оно стало раздражающим фактором, спровоцировавшим Черчилля на ответ, который буквально сочился желчью. Наотрез отказавшись поддержать точку зрения своего министра иностранных дел, Черчилль с упреком напомнил ему, что границы 1941 года были установлены благодаря «актам агрессии», что «не может быть и речи об определении границ до проведения мирной конференции» и что Рузвельт «столь же непоколебимо, как я сам» придерживался того же мнения. Один отрывок был особенно характерным:
Никто не может предвидеть, каким будет баланс сил и где будут стоять армии победителей к концу войны. Однако представляется вероятным, что Соединенные Штаты и Британская империя, избежав крайней степени истощения, окажутся самым могущественным военным и экономическим блоком, который когда-либо видел мир, и что Советский Союз будет нуждаться в нашей помощи по восстановлению гораздо сильнее, чем мы будем нуждаться в его помощи.
По этому единственному вопросу разногласия между ветераном государственной политики и его протеже вряд ли могли быть острее. Несколько недель спустя в меморандуме кабинету Иден даст свой неявный ответ:
В ситуации, когда Германия будет разгромлена и германская военная мощь уничтожена, а Франция как минимум надолго ослабнет, в Европе у России не будет никакого противовеса… Позиция России на континенте будет неуязвимой. Престиж русских будет очень велик, и это будет способствовать установлению коммунистических правительств в большинстве европейских стран.
Именно чтобы избежать такого исхода, он хотел заключить сделку со Сталиным с позиции относительной силы, которой обладали западные союзники в 1941 году, а не в тех менее благоприятных условиях, которые, как он предвидел, сложатся после разгрома нацистов. Пока же в коалиционном кабинете, где властвовал Черчилль и где были глубоко укоренены антисоветские настроения, у Идена не оставалось выбора, кроме как уступить.
Перед отъездом Иден утешал себя мыслью, что ему удалось наладить достаточно хорошие личные отношения со Сталиным, чтобы избежать скатывания к открытой дипломатической враждебности между Лондоном и Москвой. Это подтвердилось, когда сразу же после подписания совместного коммюнике Сталин внезапно пригласил Идена и остальных членов британской делегации на банкет, который был устроен посреди кричащей роскоши тронного зала Екатерины Великой. Как министр иностранных дел, Иден привык к гастрономическим изыскам, которыми обычно потчевали иностранных гостей, но на этот раз даже он был ошеломлен «почти неприлично пышной» трапезой, устроенной в то время, когда обычные граждане за пределами Кремля испытывали острую нехватку хлеба и молока. Помимо икры, борща, осетрины и «несчастного маленького молочного поросенка, смотревшего с блюда своим черным насмешливым глазом», на столах была перцовая водка, шампанское (которое пришлось министру не по вкусу) и ассортимент российских красных и белых вин (одно из которых ему очень понравилось).
Его личного секретаря забавлял тот факт, что за вечер – который длился семь часов и включал в себя просмотр двух фильмов – было произнесено не менее 36 тостов. Многие гости изрядно напились, хотя Иден, Кадоган и Харви оставались достаточно трезвыми, чтобы заметить, как сильно выпивший Тимошенко постоянно поднимался на ноги, чтобы произнести бессвязную речь, а затем – каждый раз – шествовал вокруг стола, чтобы чокнуться бокалом со Сталиным. Ворошилов выпил так много, что в конце концов свалился к Сталину на колени, откуда бывшего наркома обороны пришлось аккуратно извлекать, а затем выносить из зала. Британская делегация покинула Кремль лишь к пяти утра.
Накануне банкета, пока британская делегация ждала одобрения военным кабинетом позиции Идена, переговоры были приостановлены, и он в сопровождении Майского и Найя, заместителя Брука, отправился на экскурсию по полям недавних сражений к северо-западу от Москвы. Они ехали через опустошенную местность, где из земли торчали расщепленные осколками стволы деревьев, мимо сожженных деревень, от которых остались лишь кирпичные трубы – словно мрачные часовые над руинами прежней жизни. Вдоль дорог застыли сгоревшие танки, а в канавах лежали многочисленные трупы немецких солдат, распухшие и смерзшиеся.
После четырех часов пути они прибыли в Клин, откуда четырьмя днями ранее 16-я армия Рокоссовского выбила 4-ю танковую группу Гёпнера. Там они посетили дачу Чайковского, разграбленную отступающей вражеской армией, а затем британскую делегацию пригласили на поздний обед, включавший икру и водку. По дороге обратно в Москву им показали группу немецких военнопленных – почти мальчишек. Они были в ужасном состоянии, едва живые от голода и замерзшие. Идену стало их жалко: «Одному Богу известно, какой будет их судьба, – писал он. – Жертвы Гитлера».
Британский министр иностранных дел увидел не так уж много, но и этого хватило, чтобы оставить неизгладимое впечатление. Он окончательно утвердился в мысли, что Советский Союз – сила, с которой придется считаться как западным союзникам, так и нацистскому руководству. И – ближе к его непосредственным обязанностям – что было вовсе не преждевременно начать обсуждать, что произойдет после окончательной победы союзников в Европе.
