Катастрофическая неудача операции «Тайфун» и унизительное отступление от стен Москвы привели к стремительному падению боевого духа не только в войсках, но и среди гитлеровских генералов. Когда началось беспорядочное отступление, они наперебой стали обвинять друг друга в разразившейся катастрофе, ответственность за которую они не решались возложить на своего верховного главнокомандующего. Сам же Гитлер, неспособный вынести зрелища крушения своих надежд, бушевал и метался в поисках козлов отпущения, на которых можно было бы взвалить вину за собственные маниакальные просчеты.

Первой жертвой стал командующий группой армий «Юг». Репутация Рундштедта с точки зрения идеологии была безупречна, но даже такой пламенный сторонник «Плана голода» и уничтожения евреев оказался неспособен изменить ход боевых действий, так же как и его коллеги на севере. В конце ноября он допустил ошибку, отступив из Ростова без согласия Гитлера, настаивая, что перед лицом превосходящих сил противника у него не оставалось иного выхода. Гитлер был в ярости. Шестидесятипятилетний командующий предложил ему выбор: «Если моей способности руководить войсками больше не доверяют, я прошу заменить меня кем-либо, кто пользуется необходимым доверием Верховного командования». 1 декабря Гитлер официально принял его отставку, назначив на его место командующего 6-й армией фельдмаршала Рейхенау, который уже зарекомендовал себя как еще более фанатичный нацист. Однако и он оказался неспособен удержать линию фронта – факт, который на этот раз даже Гитлеру пришлось признать, пусть и с неохотой.

Наибольшую ненависть Гитлер испытывал к Браухичу, которого презирал и всячески унижал. Дошло до того, что несчастный начальник ОКХ растерял всю уверенность в себе, которая когда-то помогла ему взойти на столь высокий пост. Как не без удовольствия заметил елейный Геббельс, для приближенных Гитлера не было секретом, что фюрер уже давно считает Браухича «тщеславным и трусливым ничтожеством, которое не может даже верно оценить ситуацию, не то чтобы с ней справиться» и дни которого сочтены.

Рассматривая возможные кандидатуры на замену Браухичу, включая Клюге и Кессельринга, Гитлер пришел к выводу, что на эту роль подходит один-единственный человек – он сам. 8 декабря или чуть позже с подачи Шмундта он окончательно утвердился в мысли, что лишь он сам обладает качествами, необходимыми, чтобы привести свои армии к победе. Преимущества такого решения были очевидны. Не последним из них было то, что, будучи верховным главнокомандующим вооруженными силами, он сможет отдавать приказы самому себе как главнокомандующему сухопутными силами, не опасаясь никаких возражений. Несмотря на это, в течение нескольких дней Гитлер медлил. Тем временем Браухич, которого Гальдер презрительно называл главным «мальчиком на побегушках», продолжал занимать свой пост, оставаясь мишенью для насмешек из-за беспомощных оправданий провалов на фронте.

Одной из его последних формальных обязанностей было снятие фон Бока с командования. В разговоре со Шмундтом 16 декабря фон Бок предупредил, что группа армий «Центр» близка к краху, а его собственное здоровье «висит на волоске». Он заявил, что поймет, если фюрер решит заменить его. Как если бы Гитлера когда-либо занимали подобные вопросы, фон Бок добавил: «…ему ни в коем случае не стоит обо мне беспокоиться». Гитлер ухватился за эту возможность с поразительной быстротой, чем застал фон Бока врасплох. Уже на следующий день Браухич позвонил ему и сообщил, что ему следует немедленно подать прошение об отпуске по состоянию здоровья. Фон Бок догадался, что это не просьба, а приказ. Подозревая, что утратил доверие Гитлера, он спросил, есть ли у фюрера повод в чем-либо его упрекнуть. «Мальчик на побегушках» заверил его, что такого повода нет. Но это не успокоило фон Бока. Когда уже на следующий день Браухич вновь позвонил и сообщил, что фюрер одобрил его отпуск по семейным обстоятельствам, его подозрения только усилились. Они окончательно подтвердились, когда командующий 4-й армией Клюге в тот же день прибыл в штаб-квартиру фон Бока, чтобы принять командование.

Спустя несколько часов было также объявлено, что фюрер назначил себя на пост главнокомандующего ОКХ вместо Браухича, которого отправили на «военное кладбище» офицерского резерва. В своей новой оперативной роли Гитлер, как и прежде, не позволял реалиям войны вставать на пути его идеологических фантазий. Он не пытался сдерживать негодование при виде своих подчиненных, отступающих перед большевистскими армиями. Первым своим приказом в новой должности Гитлер с яростью велел Клюге из группы армий «Центр» во что бы то ни стало удерживать позиции. Его приказ «держаться» гласил:

Войскам предписывалось удерживать фронт «до последнего солдата».

Непреклонный в своих амбициях Клюге немедленно поддержал этот драконовский приказ. «Наши солдаты должны понять, что крупномасштабное отступление сейчас равносильно смертному приговору. Русские продолжат давление на наши войска безо всякой жалости и не оставят им никакого пространства для перегруппировки», – говорил он своим старшим командирам, включая двух танковых генералов – Гудериана и Гёпнера, ни один из которых не испытывал к нему ни доверия, ни уважения. За время пребывания в должности командующего 4-й армией Клюге заслужил их презрение: он был слишком осторожен, слишком озабочен своими интересами, а поддержка танковых войск оставалась для него второстепенной задачей. Враждебность была взаимной.

За несколько дней до этого отступавшие войска Гудериана оказались под ударами 50-й армии Болдина и недавно сформированной 10-й армии. Проведя серию фланговых операций, напоминающих тактику лучших дней танкового блицкрига, эти две армии угрожали прорвать разрозненные позиции 2-й танковой армии. Некоторые подразделения были уже окружены. Клюге просили срочно выделить на поддержку Гудериана полноценную пехотную дивизию, чтобы укрепить его левый фланг. Прибыло лишь четыре батальона. Ситуация была настолько опасной, что Гудериан в своей своевольной манере, наплевав на метель, по занесенным снегом дорогам приехал в Рославль на встречу с Браухичем (который все еще занимал свой пост), где также присутствовал Клюге, по-прежнему командовавший 4-й армией. Гудериан прибыл туда 14 декабря, потратив на 250-километровую дорогу 24 часа, что в какой-то степени объясняло его резкую манеру поведения. Увидев, что Клюге тоже здесь, он сразу же пошел в атаку. Заявив, что командующий 4-й армией прислал ему «совершенно недостаточные» силы, он потребовал, чтобы ему немедленно отправили оставшуюся половину дивизии. Клюге выслушал его, но ничего не пообещал. Браухич не смог разрешить спор, но предложил Гудериану в качестве компенсации взять на себя командование 2-й армией, чтобы снизить угрозу на его правом фланге. Он также дал понять, что одобряет план Гудериана, который предусматривал отход обеих армий на оборонительную линию перед Курском вдоль оси, протянувшейся от Алексина (70 километров северо-западнее Тулы) к Орлу (170 километров юго-западнее Тулы). Гудериан с сожалением подумал, что содержание этого «распоряжения» наверняка будет передано Гитлеру.

Тем же вечером Гудериан на аэродроме в Орле встретился со Шмундтом, чтобы доложить о кризисе, с которым столкнулись его войска, и описал ситуацию в самых мрачных тонах. Он был истощен и деморализован. «Ночь я провел без сна, ломая голову над тем, что я еще мог бы предпринять для того, чтобы помочь моим солдатам, которые оставались совершенно беспомощными в условиях этой безумной зимы, – записал он позднее в тот вечер. – Трудно даже себе представить их ужасное положение. Офицеры верховного командования, которые ни разу не были на фронте, не в состоянии представить себе истинного положения войск. Они все время передают по телеграфу одни лишь невыполнимые приказы и отказываются удовлетворить все наши просьбы и выполнить наши предложения».

Некоторое время спустя, как он в целом и ожидал, ему позвонил Гитлер, получивший наконец доклад Шмундта. По связи, которая была настолько наполнена помехами, что приходилось повторять сказанное, Гитлер еще раз указал, что дальнейший отвод войск запрещается и солдаты должны стоять на своих позициях. Будучи одним из немногих командиров, готовых высказывать свое мнение Гитлеру в лицо, Гудериан попросил о личной встрече. На это было дано согласие. 20 декабря в оговоренное время он прибыл в «Вольфсшанце».

Встреча не сулила ничего хорошего. Гитлер был полон нетерпения. Когда Гудериан начал объяснять, что две его армии отходят на укрепленные в осенний период оборонительные позиции, Гитлер перебил его, воскликнув: «Нет! Это я запрещаю!» Гудериан повторил, что сейчас уже слишком поздно останавливать отступление (санкционированное Браухичем шестью днями ранее), так как в противном случае его солдаты останутся без прикрытия на открытой местности. Гитлер возразил, что они должны окопаться там, где находятся. Гудериан стал протестовать, указывая, что земля промерзла на глубину в полтора метра и ее невозможно разбить кирками. Гитлер сказал, что для подрыва почвы нужно использовать гаубицы. Гудериан попытался объяснить, что применение подобной «позиционной» тактики приведет к «бесполезному и невосполнимому» расходу драгоценного человеческого ресурса. Гитлер еще раз повторил, что им нужно удерживать свои позиции. В этом становившемся все более жестким обмене репликами, в который не решился бы вступить ни один другой генерал, оба вскоре стали бросаться историческими аналогиями, не к месту вспоминая то Первую мировую войну, то Фридриха Великого.

Затем Гудериан пожаловался, что его солдаты так и не получили подходящее зимнее обмундирование и обморожения продолжают косить их ряды. Бо́льшая часть пехоты, говорил он Гитлеру, по-прежнему одета в хлопчатобумажную форму, а «сапог, белья, рукавиц и подшлемников или совершенно нет, или же они имеются в ничтожном количестве». На это Гитлер вновь взорвался: «Это неправда. Генерал-квартирмейстер сообщил мне, что зимнее обмундирование отправлено». Гудериан не отступал. Вызвали Вагнера, и на прямо поставленный вопрос он в целом подтвердил правоту Гудериана – припасы задерживались в Варшаве.

С учетом перерыва на обед встреча длилась пять напряженных часов. Гудериан смотрел на приближенных фюрера – в частности, Кейтеля и Шмундта, – которые сидели за столом с каменными лицами, и постепенно осознавал, что, как и фюрер, они полагали, что он преувеличивает, описывая ужасные условия, в которых его люди находились на фронте. Никто из присутствовавших не обмолвился ни словом о том, что всего через несколько часов Геббельс – который лишь месяц назад запретил прессе публиковать фотографии немецких солдат без зимнего обмундирования – получит приказ объявить общенациональную кампанию, адресованную немецким семьям с просьбой перетряхнуть свои гардеробы в поисках

К концу бурного вечера они так и не смогли нащупать практически никаких точек соприкосновения. В самом принципиальном вопросе Гитлер был непреклонен: дальнейшего отступления не будет. По мнению Гудериана, встреча закончилась «полной неудачей». Гальдер прекрасно понимал, что с военной точки зрения предложение Гудериана об отходе имело смысл, но он так никогда и не простил ему, что в августе тот не стал спорить с Гитлером, и теперь явно наслаждался обрушившейся на Гудериана опалой, презрительно заметив: «Гудериан, по-видимому, совершенно потерял способность владеть собой».

Однако Гальдер и сам угодил в водоворот неразберихи и беспорядка, в котором оказались большинство старших офицеров немецкой армии. В отсутствие связной стратегии они метались в поисках выхода из кризиса, в то время как их лидер, внушавший благоговение некоторым и страх всем, обвинял их в малодушии и отсутствии истинно прусского характера. Пустота стремительно заполнялась новыми вспышками старых конфликтов, соперничеством и завистью. Теперь каждый командующий старался защитить себя от гнева фюрера, в то же время не обрекая своих солдат на коллективное самоубийство. В таких условиях Гальдер, с одной стороны, пытался убедить фюрера разрешить «отход по всему фронту», а с другой – старался сделать Клюге «упорнее и тверже», убеждая его не уступать требованиям подчиненных, которые добивались этого самого отхода.

Клюге, который совсем недавно поддержал приказ «стоять насмерть», вскоре нашел возможность продемонстрировать, что он более чем готов противостоять «давлению снизу», хотя его решение было продиктовано не столько военной необходимостью, сколько личным соперничеством. В течение нескольких дней после назначения Клюге на пост, который ранее занимал фон Бок, Гудериан успел дать разрешение на несколько тактических отходов, при этом армейский журнал регистрации телефонных вызовов показывал, что он «непременно запрашивал разрешение у Клюге». Клюге снисходительно соглашался, как бы давая понять, что, если бы Гудериан был лучше как командующий, отступать бы не потребовалось. 24 декабря, через четыре дня после неудачной встречи Гудериана с Гитлером, его 10-я (моторизованная) пехотная дивизия оказалась в почти полном окружении под городом Чернью и была вынуждена отходить. Пользуясь выпавшим ему шансом, Клюге устроил Гудериану выговор за неоправданное отступление. Гудериан горячо отверг обвинение. Их ссора продолжилась в тот же день во время телефонного разговора, в котором Клюге обвинил своего соперника в подаче «неверного» доклада о происшедшем. «Я доложу о вас фюреру», – предупредил он. У Гудериана лопнуло терпение, и он пригрозил подать в отставку. Но Клюге его опередил. 26 декабря Гудериану сообщили, что он снят со своего поста Гитлером и в наказание отправлен на свалку офицерского резерва вслед за Браухичем. Его карьера фронтового командира закончилась.

Дерзость Гудериана, его эгоистические требования, его готовность игнорировать или открыто нарушить приказы – не говоря о его поразительных успехах и звездном статусе – давно вызывали возмущение. Бо́льшая часть его коллег, на которых он привык смотреть сверху вниз, не без удовлетворения наблюдали за его падением. Но те, кто служил под его началом, думали иначе. «Это была полная катастрофа. Наши солдаты сочли поступок Гитлера непостижимым», – вспоминал один из его офицеров, Иоахим фон Лестен. По словам генерал-полковника Августа Шмидта, войска которого участвовали в отходе из Черни, «это была катастрофа. Гудериана сняли с поста, потому что он имел мужество возражать Гитлеру и критиковать его ошибочный приказ стоять до конца – приказ, который ставил всю нашу армию под угрозу уничтожения».

Гудериан был первым из старших военачальников, попавших под удар из-за того, что Гитлер, став главнокомандующим, решил лично контролировать армию в мельчайших деталях. Фронтовых командиров произвольно вызывали к нему в «Вольфсшанце» и давали им распоряжения, слабо или вообще никак не согласованные друг с другом на тактическом уровне. Кроме того, им недвусмысленно давали понять, что любая самостоятельная инициатива расценивается как нарушение дисциплины. По словам начальника оперативного отдела армии генерал-лейтенанта Адольфа Хойзингера, во время военных совещаний фюрер не упускал возможности строго напоминать: «Генералы должны повиноваться приказам точно так же, как и любой рядовой. Я командую, и все должны подчиняться мне без вопросов. Я несу ответственность! Я, и никто иной! Любые идеи, кроме этой, я буду выкорчевывать с корнем».

Презрительное отношение Гитлера к генералам, словно вирус, быстро распространилось среди его ближайшего окружения. Как не без удовольствия отметил Геббельс, фюрер пришел к выводу, что его старшие командиры «неспособны выдержать сильное напряжение и серьезные испытания на прочность характера». После разговора с Герингом – чьи собственные способности в качестве главнокомандующего люфтваффе вскоре окажутся под большим вопросом – Геббельс с удовлетворением отметил, что их взгляды совпадают: «Мы полностью единодушны в вопросе вермахта. Геринг испытывает глубочайшее презрение к трусливым генералам». Шмундт также заслужил одобрение Геббельса, посетовав на «праздность некоторых высших офицеров, которые либо не хотят, либо – как в некоторых случаях – просто не могут понять фюрера» и которые «таким образом лишают себя… величайшего счастья, которое может выпасть на долю нашего современника, – счастья служить гению».

«Гений» уже избавился от Рундштедта, фон Бока, Браухича и Гудериана, но на этом не остановился. В течение двух недель после отставки Гудериана еще около 40 высокопоставленных офицеров было отправлено в отставку – либо за неспособность остановить отступление, либо за отход с позиций без разрешения. Самым выдающимся из них был командующий 4-й танковой группой. В прошлом Гёпнер не стеснялся пренебрежительно отзываться о Клюге, и мстительный новый командующий группой армий «Центр» этого не забыл и не простил. Теперь Гёпнер сыпал своему новому командующему соль на раны, настаивая на праве действовать по собственной инициативе и отступать тогда, когда он сам считает необходимым, а не следуя капризу Гитлера. «Наше верховное командование совершает целый ряд фундаментальных ошибок, и я сильно рискую, продолжая указывать на них», – с раздражением заметил он через десять дней после «поразительного» решения фюрера отстранить Гудериана от командования. «Очень много нервов отнимает борьба одновременно против врага и против собственного верховного главнокомандующего».

Через несколько дней, не посоветовавшись предварительно с Клюге, Гёпнер отдал приказ об отводе одного из своих подразделений с выступающего участка фронта, где оно оказалось под угрозой окружения частями 16-й армии Рокоссовского. Увидев шанс поквитаться, Клюге немедленно доложил Гитлеру о вызывающем поведении танкового генерала. Фюрер пришел в бешенство. Действуя в манере, которую заместитель начальника оперативного отдела вермахта Вальтер Варлимонт назвал «очень близкой к необузданной тирании», он заявил: «Генерал-полковник Гёпнер поставил под сомнение мой авторитет как главнокомандующего вермахтом и главы Великогерманского Рейха. Генерал-полковник Гёпнер увольняется из вермахта со всеми вытекающими последствиями».

Гёпнер, проявивший себя одним из самых ярых поборников «беспощадной» войны на уничтожение против «еврейского большевизма», был не просто лишен права носить военную форму. По настоянию Гитлера его также лишили военной пенсии. Однако по странной причуде нацистской конституции он смог подать судебный иск о возвращении ему права на пенсию – и, к еще большей ярости фюрера, выиграл дело. Но передышка длилась недолго. Через два с половиной года его обвинили в причастности к заговору 20 июля и покушению на Гитлера. На показательном процессе в военном суде чести, во время которого судья постоянно выкрикивал оскорбления в адрес подсудимых, его признали виновным и приговорили к смертной казни. По особому распоряжению фюрера его вместе с другими заговорщиками повесили на мясном крюке в свежевыбеленной камере, а кинокамеры Геббельса фиксировали происходившее для потомков и в назидание всем, кто мог осмелится задуматься об избавлении Третьего рейха от верховного главнокомандующего.

Следующим в списке Гитлера после Рундштедта, фон Бока, Браухича, Гудериана и Гёпнера стоял командующий группой армий «Север». Фон Лееб, который давал некоторым частям разрешение на тактический отход, чтобы избежать окружения, был настолько недоволен приказом «держаться», что осмелился поставить Гитлеру ультиматум: либо ему позволят принимать решения самостоятельно, либо он уходит в отставку. Для Гитлера выбор был очевиден. Фон Лееб вслед за Браухичем и Гудерианом тут же пополнил ряды офицерского резерва, где и оставался до конца войны. Но в его случае была предусмотрена солидная компенсация. По произвольной прихоти фюрер решил наградить 65-летнего военачальника за долгие годы службы, подарив ему большое поместье в сельской местности в придачу к тому, которое у него уже было.

Помимо уволенных Гитлером, среди командиров вермахта оставались и ветераны Первой мировой войны – люди, которым уже перевалило за 50–60 лет. Многие из них, по выражению Ричарда Дж. Эванса, оказались сломлены «чудовищным умственным и физическим напряжением» кампании, которая, как признавали даже ее страстные апологеты, достигла точки невозврата в самом буквальном смысле слова, после того как отступление не состоялось. Череда нервных срывов, инсультов, инфарктов и других недомоганий стала как символическим, так и материальным доказательством того, что фантастический проект Гитлера рушится.

Пока командиры отчаянно пытались заткнуть растущие бреши между своими частями на рассыпающемся фронте, Гитлер подписал новую директиву: «Каждый клочок земли, который приходится оставлять врагу, должен быть лишен для него всякой ценности, насколько это возможно. Каждое жилое здание должно быть сожжено и уничтожено без какой-либо оглядки на население, чтобы лишить противника любой возможности найти укрытие». Нельзя было оставлять ничего: ни одной деревни, ни одной избы, ни одного сарая; все колодцы и запасы фуража подлежали уничтожению. Хаапе, хотя происходившее не доставляло ему никакого удовольствия, записал, что его батальон не мешкая приступил к исполнению этого приказа: «Ночь светилась красным, – писал хирург. – Мы шли, а языки пламени лизали наши следы, шли днем и ночью, делая лишь короткие привалы, ибо хорошо понимали, что идем в арьергарде армии, отступающей от Калинина; между нами и преследовавшими нас русскими не было никаких войск».

Директива Гитлера о «выжженной земле» сильно усугубила страдания гражданского населения, которое вновь оказалось зажато между двумя армиями, но дала ничтожный тактический эффект, в то время как немецкие дивизии одна за другой продолжали отступать под натиском советского контрнаступления. Подразделение Хаапе, с которым он дошел до трамвайной остановки всего в 16 километрах от столицы каких-то три недели тому назад, медленно отходило, оставляя город за городом, деревню за деревней, улицу за улицей, пока не оказалось в Старице, расположенной приблизительно в 50 километрах от Калинина и в 150 километрах северо-западнее Москвы.

Подобные еретические мысли не позволялось высказывать вслух, но генерал Хейнрици был в ужасе от упрямства фюрера. Несколько раз получив отказ в просьбе об отводе подчиненного ему 43-го корпуса, несмотря на постоянный яростный натиск советских войск, он записал 22 декабря:

И два дня спустя:

Скажи он эти слова публично, ему еще очень повезло бы, если бы дело закончилось переводом в офицерский резерв, а не расстрельной командой. Но письмо видела только его жена, а поскольку он был старшим офицером, его дневники и письма не подлежали перлюстрации военной цензурой.

Растерянность и тревога Гальдера из-за упорства фюрера нарастали вместе с ухудшением обстановки. Записи в его дневнике за последние дни уходившего года фиксировали кризис, охвативший всю восточную армию. 29 декабря: «Очень тяжелый день!»; 30 декабря: «Снова тяжелый день!»; 31 декабря: «Опять тяжелый день!» Начальник штаба сухопутных сил пребывал в растерянности. Столь же растерянным к этому времени был и Клюге. Всего за три недели до этого он безоговорочно поддержал гитлеровский приказ «держаться» (избавившись в процессе и от Гудериана, и от Гёпнера), но теперь оказался вынужден совершить резкий кульбит и обратиться к фюреру за разрешением на стратегический отход по всему фронту группы армий «Центр», чтобы войска смогли занять оборонительные позиции. Гитлер был взбешен. После ряда «бурных сцен», во время которых новоиспеченный верховный главнокомандующий произносил «бесконечные нотации, сдобренные совершенно необоснованными упреками» в адрес верхушки немецкого генералитета, Клюге, по словам Гальдера, находился «в каком-то трансе и говорил о том, что ему не доверяют». Как заметил Хойзингер, «хаос на самом верху нарастает с каждым мгновением».

Накануне Нового года Старица уже пылала, а отступающие немцы в спешке собирали вещи, чтобы убраться до прихода русских. Подразделение Хаапе вынуждено было под дулом пистолета реквизировать у охваченных паникой частей грузовики, сани и лафеты, чтобы эвакуировать сотни раненых, в то время как «они уже спиной чувствовали дыхание Красной армии». Ожидая наступления полночи на дымящихся руинах города, Хаапе и его команда откупорили бутылку шампанского. Никто не произнес ни слова. Сказать было нечего: «Мы с печалью вспоминали лица ушедших, и предзнаменования накануне нового, 1942 года не казались нам особенно благоприятными». С самого верха и до низа растерянные и измотанные люди – инструменты злой и неумолимой воли Гитлера – сбивались в жалкие молчаливые группы, чтобы отметить окончание страшного года. Очень немногие из них верили в то, что наступающий год будет лучше.

Тем же вечером Гитлер, по-прежнему находившийся в «Вольфсшанце», пригласил сотрудников своего штаба на празднование Нового года. Они пили пиво и внимали опьяняющим аккордам Штрауса и Вагнера, доносившимся из недавно приобретенного граммофона. В соседнем кабинете Гитлер провел три часа за телефонным разговором с Клюге, вновь настаивая, что фронт нужно держать любой ценой. Глубоко за полночь, закончив свои разглагольствования, он собрал присутствовавших на ночное чаепитие, на котором почти сразу же заснул. Празднование резко завершилось. Улыбки исчезли. Все понимали, что причин улыбаться было очень мало.

К концу декабря 1941 года, за шесть месяцев с начала операции «Барбаросса», немецкие армии на Восточном фронте, по собственным подсчетам ОКХ, потеряли 804 148 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Позднейшие оценки доводят общее число немецких потерь до более чем 1 млн человек. За тот же период советские потери составили как минимум 4,5 млн человек, а возможно, что и гораздо больше. На первый взгляд непропорциональность потерь в этой страшной таблице могла навести на мысль, что Советский Союз с каждым месяцем становится все слабее. Именно так думал Гитлер. Однако на деле все было наоборот. К концу года вермахт столкнулся с острым дефицитом живой силы, тогда как Красная армия продолжала расти. Несмотря на огромные потери, количество советских дивизий выросло с 360 в июне 1941 года до 600 к декабрю. В краткосрочной перспективе вермахт, пожалуй, мог заменить выбывших из строя солдат подростками, только что окончившими школу и не имевшими практически никакой военной подготовки, а также рабочими среднего возраста, призванными с оборонных заводов. Этого можно было достичь только с помощью рабского труда людей, согнанных из новых владений Третьего рейха на замену гражданской рабочей силы. Но даже такие крайние меры не могли компенсировать постоянные потери на поле боя в долгосрочной перспективе.

Не менее выразительным, чем меняющийся баланс в живой силе, было соотношение сторон по военной технике. К концу 1941 года операция «Барбаросса» стоила вермахту приблизительно 2700 танков, 41 000 грузовиков, 13 600 артиллерийских орудий, 4900 самолетов и более 200 000 лошадей. Потери Красной армии за тот же период – 20 500 танков, 17 900 самолетов и 101 000 орудий и минометов – были намного выше, но имели меньшее стратегическое значение. В первой половине 1941 года, когда Советский Союз еще не был полностью переведен на военные рельсы, его заводы произвели 1800 современных танков, 3950 самолетов и 15 600 единиц артиллерии и минометов. За вторую половину года, несмотря на масштабные разрушения в ходе операции «Барбаросса» – уничтожение 35 % производственных мощностей и эвакуацию целых отраслей промышленности, – они смогли произвести 4740 танков, 8000 самолетов и 55 500 орудий и минометов. Этот поразительный рост показывал, что даже в первый год Великой Отечественной войны СССР произвел больше военной техники – 6540 танков, 11 950 самолетов и 70 600 артиллерийских орудий, чем Третий рейх, который за тот же период произвел всего 5200 новых танков, 11 776 самолетов и 7000 единиц артиллерии.

Этот нарастающий дисбаланс был существенным, но сам по себе еще не объяснял ход кампании и ее результат. Крах операции «Барбаросса» в куда большей степени был обусловлен совокупностью самообмана, неверных предположений и ошибок в расчетах, проистекавших из надменности германского верховного командования и безрассудства его главнокомандующего – фюрера. Убаюкивая самих себя тем, насколько плачевно Красная армия проявила себя в Зимней войне с Финляндией, нацистские генералы поверили, что большевистский враг будет сломлен в течение нескольких недель после того, как столкнется с «шоком и трепетом» блицкрига. Они были потрясены тем, с каким яростным упорством советские войска, даже находясь в тяжелейшем положении и неся огромные потери, день за днем оказывали сопротивление явно превосходящим их силам противника. В своем презрении к «недочеловекам», с которыми им пришлось сражаться, нацисты не приняли в расчет, что для большинства граждан СССР патриотизм значил больше, чем коммунистическая идеология: они были готовы защищать Родину, даже если ради этого им приходилось поддерживать репрессивный режим, который их угнетал. По всем ключевым параметрам нацисты недооценили мощь и стойкость Советского Союза.

Парадоксальным образом, именно стремительные успехи первых недель вторжения обнажили все безрассудство плана «Барбаросса». В разгар лета уже стали очевидными хроническая нехватка критически важных припасов, подкреплений и резервов, а также изнуряющее воздействие на войска долгих маршей, чередовавшихся с ожесточенными сражениями. К началу августа у гитлеровских фронтовых командиров появились первые сомнения. Фон Бока встревожило, что «боевая ценность войск из-за непрерывных переходов и сражений постоянно снижается», после того как они столкнулись с яростными советскими контратаками под Смоленском. «Если русские в ближайшее время не будут разбиты, то до наступления зимы будет очень трудно нанести по ним такой удар, который бы покончил с ними», – заметил он. И именно в этот самый жаркий период года Гальдер записал: «Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что русский колосс… был нами недооценен».

Операция «Барбаросса» пошла не по плану. Самонадеянная стратегия, построенная на ожидании молниеносной победы, постепенно уступила место близорукому императиву, согласно которому любое продвижение вперед приравнивалось к успеху. Ослепленные упорством Гитлера, требовавшего покончить с Советским Союзом до конца года, высокопоставленные генералы вермахта стали обращаться с восточной армией как с армией зомби, способных непрерывно двигаться в любом направлении при любых условиях, наступая и сражаясь, как автоматы, до тех пор, пока воля фюрера не будет исполнена.

Если в августе тревожные предзнаменования еще только начали появляться, то к октябрю они бросались в глаза. К изначальной самонадеянности вермахта теперь добавилась целая серия катастрофических просчетов и ошибок, напрямую проистекавших из безрассудной уверенности в легкой победе. Беспощадно критикуя допущенные немцами «небрежность и упущения», командующий 43-м корпусом генерал Хейнрици, который позднее станет выдающимся военным аналитиком, указал на множество решений и действий немецкого верховного командования, которые обрекли операцию «Барбаросса» на неудачу. Показательно, что он не упомянул растущий дисбаланс в военной мощи между немецкой восточной армией и Красной армией. Он также не назвал «генерала Зиму» главной причиной поражения немцев под Москвой. Вместо этого он сосредоточился на неспособности командования обеспечить фронтовые армии ресурсами для ведения длительной кампании: от нехватки «моторизированных частей и формирований транспортной авиации» до отсутствия «необходимых запасов топлива» для проведения операции таких масштабов «в глубине России». Он также указал на «полную зависимость снабжения от железных дорог» и неизбежные задержки в доставке жизненно важных грузов, усугубляемые «малым количеством хороших дорог», «широкими нерегулируемыми руслами рек» и «обширными болотами и участками непроходимой местности, огромными, почти первобытными лесами». На поздних этапах кампании он горько сетовал на суровые погодные условия, в которых приходилось действовать его людям, но задним числом пришел к выводу, что «климат и специфика местности» всего лишь «усугубили общее положение». Вместо того чтобы возлагать вину на особенности ландшафта или метеорологические условия, притом что они были предсказуемы и неподвластны человеку, он не без сарказма заметил, что «наступление русской зимы не соответствовало немецким ожиданиям». На фоне ухудшения экономической ситуации, падения производства, нехватки личного состава и вооружений и целого набора непреодолимых транспортных проблем это было равносильно обвинению верховного командования в фатальном недостатке стратегического мышления, дальновидности и навыков планирования.

Операция «Барбаросса» была авантюрой огромных масштабов. До августа казалось, что она еще может увенчаться успехом. Но внезапное нападение и блицкриг можно осуществить лишь однажды. Гитлер посеял ветер, и к октябрю он начал пожинать бурю: шансы на взятие Москвы к Рождеству быстро таяли. К ноябрю уже было ясно, что вся рискованная авантюра закончится провалом. К декабрю именно это и произошло. Захватчики были обращены в бегство и никогда уже не смогут вновь угрожать Москве.

Какой бы месяц ни считать моментом, когда стало ясно, что операция «Барбаросса» обречена, – август или декабрь, – несомненным было или, по крайней мере, должно было быть то, что к концу 1941 года вермахт уже никогда не сумеет накопить достаточно сил, чтобы нанести Красной армии окончательное поражение на ее собственной территории. По живой силе и технике, по промышленному производству и экономической устойчивости, по материально-техническому обеспечению, по близости к линиям снабжения, по умению приспосабливаться к климату и по готовности сражаться до самого конца армии Сталина уже показали свое превосходство над теми силами, которые Гитлер бросил в бой 22 июня 1941 года. Ошеломляющие успехи немецкой восточной армии в 1942 году, когда войска вермахта вышли к Волге и Кавказу, еще могли вселять фанатикам надежду, но сокрушительные поражения под Сталинградом и Курском в следующем году, после того как захватчики растратили все свои ресурсы, лишь подтвердили, что именно 1941 год был решающим годом войны.

Операция «Барбаросса» ознаменовала и вершину, и крах гитлеровской попытки уничтожить большевизм, начало и конец его безумной фантазии о создании жизненного пространства для тысячелетнего рейха на территории Советского Союза. С учетом реального положения дел единственно разумным решением для него было немедленно умерить свои территориальные амбиции. Но он не был одарен и крупицей наполеоновской мудрости. К огромному несчастью для человечества, его мегаломания не знала пределов.

В ближайшие месяцы и годы земля России впитает в себя еще больше человеческой крови. Жестокость войны на Восточном фронте – войны столь же бесцельной и страшной, как и любая война на истощение, – приведет к гибели десятков миллионов людей и бессмысленному разрушению многих тысяч населенных пунктов. Хотя Гитлер еще проживет какое-то время до своего самоубийства в фюрер-бункере в последний день апреля 1945 года, судьба нацистской Германии была решена на кровавых полях Восточного фронта между июнем и декабрем 1941 года.