29. Глобальная война
Воскресным утром 7 декабря 1941 года Вторая мировая война превратилась в по-настоящему глобальный конфликт. Черчилль в своей резиденции Чекерс пребывал в приподнятом настроении. Не потому, что нацисты получили отпор у самых ворот Москвы, – этот факт он едва заметил, – а из-за новости о том, что Япония напала на военно-морскую базу США в Пёрл-Харборе. Ужиная в компании американского посла Джона Уайнанта и Аверелла Гарримана, спецпосланника президента, он включил свой маленький переносной радиоприемник и вполуха стал слушать девятичасовой выпуск новостей по Би-би-си. По счастливой случайности через мгновение в комнату вошел дворецкий и подтвердил: «Это правда. Мы сами слышали это сообщение. Японцы напали на американцев». Более 350 японских пикирующих бомбардировщиков потопили или серьезно повредили 19 американских боевых кораблей, включая восемь линкоров, три крейсера и три эсминца, а также 347 самолетов. Во время атаки погибли 2403 американских военнослужащих, а еще 1178 были ранены.
Черчилль тут же покинул стол, чтобы позвонить президенту США. «Это правда. Они атаковали нас в Пёрл-Харборе. Мы все теперь связаны одной веревочкой», – сказал ему Рузвельт. Для Черчилля это стало ответом на его самые горячие молитвы (хотя на публике он выразится сдержаннее). Судьба Великобритании круто менялась. Располагая военным и промышленным потенциалом, который намного превосходил потенциал любой другой воюющей страны, Соединенные Штаты теперь были не просто союзником, но и одним из участников коалиции, связанной общей целью. Для Черчилля после «семнадцати месяцев борьбы в одиночку» это был момент «величайшей радости» – отныне США вступали в войну и «будут бороться насмерть, вкладывая в эту борьбу все свои силы». Теперь исход мог быть только один: победа. «Мы выиграли войну, – записал он. – Судьба Гитлера была решена. Судьба Муссолини была решена. Что же касается японцев, то они будут стерты в порошок». В таком настроении он отправился ко сну, «насыщенный и переполненный эмоциями и чувствами… и спал сном спасенного и благодарного за свое спасение человека».
На следующий день конгресс официально объявил Японии войну. Три дня спустя – в уверенности, что это ослабит американскую помощь британской и советской армиям, – Гитлер объявил войну Соединенным Штатам Америки. Это было проявлением крайнего высокомерия: рискованный шаг, который продемонстрировал полное отсутствие у него стратегического мышления. Черчилль был в восторге. Соотношение сил воюющих сторон резко изменилось: перевес сместился от стран «оси» в пользу антигитлеровской коалиции США, Великобритании и СССР – к «Большой тройке», как очень скоро станут называть ее лидеров.
Внезапное нападение японцев и выбор цели для удара застали американцев врасплох, но отношения между Вашингтоном и Токио постоянно ухудшались и прошли точку невозврата уже много недель назад. Дипломатия между двумя странами свелась к обмену ультиматумами, и вооруженный конфликт стал неизбежным. Главной задачей Черчилля теперь было проследить за тем, чтобы Рузвельт не отказался от принципа «вначале Германия», который британцы и американцы с большим трудом согласовали ранее в этом же году, вопреки неизбежным призывам переключить внимание на Японию.
Так называемое соглашение ABC-1, подписанное в марте 1941 года после долгих переговоров в Вашингтоне, закрепляло обязательство США считать Европу и Атлантический океан основным театром военных действий даже в случае войны с Японией. Документ также подразумевал поддержку британских колониальных интересов на Ближнем Востоке, в Северной Африке и на Средиземном море – все это входило в «европейский» театр, – а также в Тихоокеанском регионе. Теперь Черчилль должен был вновь отстоять эти договоренности, зная, что они подвергнутся серьезной критике со стороны разных групп в администрации США. Влиятельные голоса в конгрессе и вооруженных силах горячо настаивали на приоритете Тихоокеанского фронта. Чутко ощущая главный стратегический вызов момента, Черчилль стал действовать со всей своей решительностью.
8 декабря, через два дня после Пёрл-Харбора, Черчилль в нарушение стандартного дипломатического протокола послал телеграмму Рузвельту, по сути, пригласив себя в Белый дом в столь элегантных выражениях, что президент из чувства элементарной вежливости не мог ему просто отказать:
Теперь, когда мы, как Вы говорите, «связаны одной веревочкой», не сочтете ли Вы целесообразным снова встретиться для совещания? Мы могли бы рассмотреть все военные планы в свете новой ситуации и реальных фактов, а также решить проблемы производства и распределения материалов. Я считаю, что все эти вопросы, из коих некоторые внушают мне беспокойство, могут быть наилучшим образом разрешены лишь высшими государственными руководителями. Для меня было бы также очень большим удовольствием снова встретиться с Вами, и чем скорее, тем лучше.
Рузвельт, целиком поглощенный атакой на Пёрл-Харбор и всем, что из нее вытекало, пытался задержать непрошеного визитера, сообщив Черчиллю, что дорога обратно через Атлантику (а к этому времени германская разведка уже будет осведомлена о его поездке) станет опасным предприятием. Нельзя было придумать ничего лучше для того, чтобы еще сильнее укрепить Черчилля в его решении: британский бульдог, как никогда прежде, был настроен любой ценой пробраться в вашингтонскую посудную лавку.
Британский министр иностранных дел находился в ночном поезде, следовавшем в Шотландию, когда поздно вечером 7 декабря ему сообщили новость о Пёрл-Харборе. Он направлялся в Инвергордон, откуда собирался проследовать на британскую военно-морскую базу в Скапа-Флоу и подняться на борт фрегата «Кент», которому предстояло доставить его и сопровождающих в Советский Союз на встречу со Сталиным. Это должен был быть первый визит главы британского МИДа в Россию со времен революции, и он возлагал на него большие надежды. После того как Сталин и Черчилль в начале ноября обменялись жесткими посланиями, Иден – при помощи Бивербрука, от которой было мало толку, – смог кое-как наладить отношения с Москвой, действуя через советского посла Майского. 20 ноября Майский попросил о встрече с министром. У него было послание от Сталина Черчиллю, суть которого заключалась в том, что советский лидер не хотел обидеть Черчилля, просто его «очень сильно задел» отказ Великобритании объявить войну Финляндии и дополнительно унизил факт утечки его секретных писем по этому вопросу в британские СМИ. Это не было полноценным извинением, но, как «сговорились» считать Майский и Иден, этого было достаточно, чтобы смягчить премьер-министра.
Черчилль решил немедленно направить личную телеграмму Сталину с предложением о визите Идена в Москву для «обсуждения любых вопросов, касающихся войны». Казалось, ни одна тема не будет исключена из повестки:
Наше намерение состоит в том, чтобы вести войну в союзе и в постоянной консультации с Вами… Когда война будет выиграна, в чем я уверен, мы ожидаем, что Советская Россия, Великобритания и США встретятся за столом конференции победы как три главных участника и как те, чьими действиями будет уничтожен нацизм… Тот факт, что Россия является коммунистическим государством и что Британия и США не являются такими государствами и не намерены ими быть, не является каким-либо препятствием для составления нами хорошего плана обеспечения нашей взаимной безопасности и наших законных интересов. Министр иностранных дел сможет обсудить с Вами все эти вопросы.
Это было самое великодушное послание, которое он когда-либо направлял советскому диктатору, и – по крайней мере, на первый взгляд – оно имело большое политическое и дипломатическое значение. Сталин не стал медлить. Идена готовы были тепло встретить в Кремле.
Идея такого визита, изначально поданная самим Иденом, обсуждалась по меньшей мере за две недели до официального предложения Черчилля. Но ее цель и время проведения стали объектом жарких споров в правительстве. Вопросы, скрывавшиеся за мягкой риторикой премьер-министра в его послании Сталину, были сложными и противоречивыми. В течение нескольких недель военный кабинет ломал голову, как согласовать требования Сталина с теми первоочередными задачами, которые стояли перед Великобританией. Дебаты в Лондоне были сосредоточены вокруг трех насущных вопросов: должно ли правительство объявлять войну Финляндии (как того требовал Сталин, но против чего выступали США); следует ли Великобритании, помимо вооружений, отправить на помощь Красной армии свои войска (к чему призывал Криппс и что осторожно поддерживал Иден, но чему решительно противились начальники штабов).
Премьер-министр вначале был категорически против объявления войны Финляндии – не только потому, что не хотел раздражать Вашингтон, но и из-за того, что испытывал глубокое уважение к командующему финскими вооруженными силами фельдмаршалу Карлу Маннергейму. Эти двое людей сблизились во времена советской революции, когда Маннергейм командовал белогвардейским кавалерийским корпусом, сражавшимся против большевиков. Для Сталина же этот вопрос был принципиальным: финны не только воевали плечом к плечу с нацистами, но и помогали поддерживать блокаду Ленинграда. Под давлением военного кабинета Черчилль согласился предъявить Хельсинки ультиматум: либо «остановиться и прекратить военные действия», либо получить объявление войны со стороны Великобритании. Ему было крайне неприятно угрожать Маннергейму заряженным пистолетом, и в личном послании он писал ему: «Многочисленным друзьям Вашей страны в Англии было бы очень тяжело, если бы Финляндия оказалась в одном лагере с побежденными нацистскими преступниками». Маннергейм отклонил эту инициативу, ответив, что «операции» его армии жизненно необходимы для безопасности страны, но что он тем не менее был бы «очень огорчен, если бы Англия посчитала необходимым объявить войну Финляндии». Жребий был брошен. Непосредственно перед отъездом Идена в Москву Великобритания официально объявила войну Финляндии, а также двум другим союзникам Гитлера – Румынии и Венгрии.
Вопрос о том, какого рода материальную поддержку можно предложить Сталину и в каком объеме, вызвал еще более острые разногласия. Британские вооруженные силы и без того были напряжены до предела. Помимо обороны Британских островов на случай возможного вторжения нацистов, им нужно было защищать имперские владения Великобритании на Дальнем Востоке (включая Гонконг, Борнео и Малайю, столица которой, Сингапур, была главной военно-морской базой англичан в регионе), в Восточной Африке и на Ближнем Востоке, который, с точки зрения премьер-министра, имел первостепенное значение. Под его постоянным давлением Окинлек, наконец, начал операцию «Крусейдер», целью которой было отбросить Африканский корпус Роммеля от границы с Египтом через Ливийскую пустыню в сторону Триполи. По пути армия «Нил» Черчилля должна была освободить Тобрук, который на протяжении шести месяцев находился в осаде. Хотя этот небольшой средиземноморский порт не имел важного стратегического значения, он приобрел символический статус: разгром Роммеля в пустыне имел бы не только военное, но и огромное психологическое значение.
Эти насущные требования к ограниченным военным ресурсам Великобритании нужно было взвесить на фоне растущего осознания, что Москве необходимо предоставить больше материальной поддержки – только так можно было убедить Сталина, что Великобритания всерьез озабочена обороной Советского Союза. Накануне визита Идена военному кабинету еще предстояло найти решение этой головоломной задачи, и растерявшиеся начальники штабов не смогли предложить конкретных шагов. К концу ноября премьер-министр внезапно отправил в отставку начальника Имперского генерального штаба сэра Джона Дилла, которого он давно и несправедливо считал недальновидным и глуповатым. Его преемником стал фельдмаршал Алан Брук, человек с гораздо более жестким характером. Умный, резкий и уверенный в себе, он высоко ценил собственные таланты и не стеснялся их демонстрировать.
Вступив в должность 1 декабря, он уже в первые часы пришел к выводу, что силы Великобритании слишком растянуты на всех фронтах, что стало особенно очевидно на третий день, когда ему вручили меморандум от Черчилля. В этом документе предлагалось незамедлительно направить в СССР две дивизии для поддержки советских войск, оборонявших Кавказ. К такому жесту премьер-министра склонил Иден, надеявшийся на будущей встрече продемонстрировать Сталину преданность Великобритании делу англо-советского союза против нацистов.
Брук был в ужасе от этого плана. «Вероятно, нам придется отказаться от наступления в Ливии [операции “Крусейдер”], в то время как я уверен, что наша стратегия в ведении войны должна заключаться в том, чтобы сосредоточить как военные, так и политические усилия на скорейшем завоевании Северной Африки». Вечером того же дня он настолько убедительно изложил свою точку зрения в правительственном Комитете по обороне, что, как он выразился, «нам удалось отговорить премьер-министра от этой идеи». Однако у его победы была своя цена – внезапно последовавшая инициатива Бивербрука о том, что вместо этого Сталину следует предложить 500 танков.
На следующий день, притом что отъезд Идена был назначен на 7 декабря, Брук высказался совершенно однозначно. Армия в лучшем случае может отправить только 300 танков, и даже их нельзя поставить раньше июня следующего года. Более того, он ясно дал понять, что «не рекомендовал бы делать такой подарок, так как это серьезно ослабит оборону нашей страны и преждевременно раскроет новую модель танка». После этого начались первые из целой серии «бесконечных» дебатов в правительстве, что сильно раздражало нового начальника Генерального штаба. Министр иностранных дел был особенно назойлив: «Энтони Иден [вел себя] как капризный ребенок, ноющий, что его посылают на встречу с дядюшкой Сталиным без подходящего подарка, а в это время бабушка Черчилль утешала его, рассказывая, какие прекрасные речи он сможет вместо этого произнести».
В тот вечер после ужина начальники штабов встретились снова. Дискуссия опять пошла по кругу. Танки? Авиация? Сколько? К какому сроку? Под конец Черчилль вспылил и начал орать на своих советников за то, что они не предлагают ничего сами, но неизменно отклоняют любые его предложения. Затем он захлопнул папку со своими бумагами, объявил совещание закрытым и вышел из комнаты. «Это выглядело довольно жалко и было совершенно не нужно, – заметил Брук. – Мы всего лишь пытались уберечь его от взятия обязательств, которые потом будет трудно выполнить. Это все из-за того, что он слишком много работал и поздно ложился спать. Очень жаль. Одному Богу известно, где мы были бы без него, но только Богу известно и то, где мы окажемся с ним». В конце концов был найден своего рода компромисс. Идена наделили полномочиями вместо войск предложить Сталину 200 танков и 500 самолетов – в надежде, что Военному министерству удастся выклянчить их у какого-нибудь недовольного легиона Брука.
Политическая цель визита Идена вызывала еще больше разногласий. Еще до вымученных извинений Сталина перед Черчиллем глава МИДа обдумывал проект англо-советской хартии, которую можно было бы предложить Сталину в качестве эквивалента Атлантической хартии (нехотя одобренной советским лидером в августе). Каким должно было стать содержание этой «Волжской хартии», было еще неясно, но две недели назад из своей дипломатической ссылки в Куйбышеве Криппс отправил Черчиллю резкое «личное» послание, призывая того к гораздо более решительной поддержке Советского Союза:
Сталин не уверен, что мы чистосердечно и безоговорочно поддерживаем русских в этой войне… Несмотря на частые предостережения, правительство Его Величества до сих пор, как кажется, не уделяло должного внимания этим фундаментально важным вопросам, которые Сталин считает решающими для проверки нашей искренности… не только во время войны, пока русская армия явно обладает для нас неизмеримой ценностью, но и в послевоенное время, когда, по мнению некоторых, наши симпатии и сотрудничество с Россией могут оказаться более выгодными советскому правительству, чем нам… Чем дольше в его уме остается это состояние неопределенности, тем больше Сталин будет склонен верить, что наша единственная цель – заставить его продолжать борьбу с немцами как можно дольше.
Упрек был неприятным, но не столь уж далеким от истины. Как выразился Черчилль, размышляя над неудавшейся попыткой вермахта овладеть Москвой, «угроза вторжения на наш остров отсутствовала все время, пока германские армии были заняты на востоке этой борьбой не на жизнь, а на смерть».
Под влиянием Криппса Идену пришлось признать, что какой-то совместный план послевоенного будущего Европы действительно необходим, а отношения между Москвой и Лондоном не могут ограничиваться лишь пустыми словами. Черчилль был слишком проницателен, чтобы игнорировать подобные соображения. Вопреки тому, что Иден назвал «нежеланием премьер-министра вообще рассматривать послевоенные проблемы», военный кабинет убедил его в необходимости сообщить Сталину, что Великобритания намерена, по словам личного секретаря Идена, «в полной мере сотрудничать с Советом [sic] как во время, так и после войны». Но была одна важная оговорка. Иден должен был ясно дать понять советскому лидеру, что на данном этапе невозможно «представить четкую и окончательную программу целей войны, так как она у нас еще не сформулирована». Это, в свою очередь, делало невозможным сколько-нибудь подробное обсуждение того, в чем именно подобное сотрудничество будет заключаться после завершения войны. Это была скромная основа для переговоров, но для дипломата с кошачьей ловкостью Кадогана ее оказалось достаточно, чтобы составить англо-советское соглашение, которое, сохраняя преднамеренную расплывчатость, в общих чертах намечало возможные контуры послевоенного урегулирования в Европе. Но даже это было слишком для премьер-министра. На встрече кабинета 27 ноября он разом отклонил предложение, по-видимому, «даже не прочитав из него ни единого слова». На следующий день проект был еще больше размыт, пока не стал, по выражению Кадогана, «слабым, как ресторанный кофе». Тем не менее это было все, что Иден мог предложить советскому лидеру. Его грандиозная идея о «Волжской хартии» умерла.
8 декабря Иден был на борту тяжелого крейсера «Кент» на базе британского военно-морского флота в Скапа-Флоу и готовился отправиться в СССР. Он страдал от сильного приступа гастроэнтерита и бо́льшую часть дня был прикован к своей койке. После звонка от премьер-министра состояние его не улучшилось. Черчилль, пребывая в приподнятом расположении духа, сообщил министру иностранных дел, что вскоре тоже планирует отправиться в морское путешествие – в Соединенные Штаты. По словам личного секретаря Идена Оливера Харви, его шеф «был в ужасе» от этого плана и попытался отговорить Черчилля. Но безуспешно. В отчаянии он позвонил американскому послу Джону Уайнанту, который тоже был поражен этой новостью и посоветовал отложить визит как минимум до Нового года. Харви был потрясен не менее: «Я в ужасе от последствий того, что они оба [Черчилль и Иден] окажутся в отъезде одновременно. Британская публика совершенно справедливо решит, что они сошли с ума». Но если Иден откажется от своей московской миссии, это пошлет совершенно неверный сигнал Кремлю, так как «отложить визит Э. И. к Сталину ради визита п.-м. к Рузвельту было бы смерти подобно. Это лишь укрепит все самые худшие подозрения Сталина».
Иден не сдавался. Он позвонил заместителю премьер-министра Клементу Эттли, который полностью с ним согласился и пообещал выступить против плана Черчилля на заседании кабинета. Его возражения не дали никакого результата: ничто не могло сбить Черчилля со взятого курса. Когда тем же вечером Кадоган попытался ему объяснить: Иден был «очень расстроен», что оба они окажутся за границей одновременно, Черчилль отмел все его доводы, сказав: «Все в порядке, это даже к лучшему: Энтони будет там, где мне нужно». При личном разговоре с Иденом Черчилль выразился менее прямо, но все же дал понять, что «полное взаимопонимание между Великобританией и Соединенными Штатами перевешивает все остальное». Это убеждение стало еще тверже после атаки на Пёрл-Харбор, особенно с учетом того, что, по словам нового начальника Имперского генерального штаба Брука, первоочередной задачей было «сохранить американскую поддержку и не позволить ей иссякнуть».
Возражения Идена против визита Черчилля не были лишены смысла с точки зрения дипломатии, но и личный интерес тут тоже присутствовал: как выразился Харви, поездка премьер-министра неизбежно должна была «отвлечь внимание публики от московского визита». Несчастный министр иностранных дел страдал не только физически, но и морально, а «Кент» тем временем отправился в свое путешествие по бурным волнам навстречу надвигающейся непогоде.
Британская делегация – Иден, Кадоган и Харви в сопровождении генерал-лейтенанта сэра Арчибальда Найи (недавно назначенного заместителем начальника Имперского генерального штаба) и других официальных лиц – вступила на советскую землю 13 декабря. Для Кадогана, не привыкшего к дальним путешествиям, это стало возможностью окинуть своим патрицианским взором странную реальность, которая его окружала, и ее еще более странных обитателей. Один из них, чиновник из советского МИДа, «якобы говорил по-английски, но, должно быть, это был какой-то неизвестный мне диалект», презрительно заметил он. Кадоган решил называть его Жабьей мордой. При этом он не был начисто лишен эстетических порывов. Хотя его обеспокоила «неизвестная леди, укутанная в меха», которая запрыгнула к ним в машину по дороге из порта в Мурманск со словами «я ехать с вами», вид города с вершины холма принес ему редкое удовлетворение: «Зарево на горизонте, на дальних окраинах, все еще было достаточно ярким, чтобы осветить снег на скромных крышах домов, и это выглядело по-настоящему сказочно». Чуть более утонченный Иден был также зачарован видом гавани, открывшимся ему с той же возвышенности: «Бледный жемчужно-серый цвет… Это совершенно невозможно описать или нарисовать, а воздух такой бодрящий и свежий. У этой арктической природы особая красота – полная противоположность традиционной рождественской открытке. Мягкие тающие полутона. Ничего резкого или кричаще-яркого».
Поездка на поезде из Мурманска в Москву заняла 44 часа. У британской делегации было более чем достаточно времени, чтобы насладиться видами заснеженных лесов и, что было важнее, подумать над содержанием двух телеграмм от Черчилля. Они пришли, пока делегация еще находилась в море, а сам Черчилль готовился подняться на борт линкора «Герцог Йоркский» и отправиться в зигзагообразное путешествие через Атлантический океан, кишащий немецкими подводными лодками. В первом послании, датированном 10 декабря, премьер-министр сообщал Идену, что пространство для дипломатических маневров в Москве будет еще у́же, чем тот ожидал. Несколько факторов – в том числе решение командования военно-морского флота США убрать все свои линкоры из Атлантики после Пёрл-Харбора, перспектива тяжелых боев в Ливии и срочная необходимость усилить Королевские ВВС на случай возможной атаки японцев на Малайю – создавали такую неопределенную обстановку, что «Вы в настоящий момент не должны предлагать десять эскадрилий [на что сам Черчилль давал согласие еще неделю назад]».
Вторая телеграмма Черчилля, отправленная двумя днями позже, принесла ужасные новости. Японцы потопили линкор «Принц Уэльский» и линейный крейсер «Рипалс» в 110 километрах от побережья Малайи, что привело к гибели 840 членов экипажей. Это само по себе было тяжелым ударом, но стратегически для Великобритании еще хуже было то, что американцы, «потрясенные катастрофой в Тихом океане и объявлением войны [со стороны Германии и Италии], ввели полное эмбарго на все. Я надеюсь договориться о некоторых послаблениях, но в наличествующих обстоятельствах, после того как русские одержали победу [в успешной обороне Москвы], а мы столкнулись с новыми угрозами, мы не можем обещать чего-либо сверх [ранее] согласованных объемов поставок». Идену предстояло прибыть в Москву без «подарков», которыми можно было бы задобрить «дядюшку Сталина». А поскольку Черчилль также ограничил пространство для дипломатического маневра, перспективы важнейших с начала войны переговоров между британским и советским правительствами казались не слишком обнадеживающими.
