28. Судьбоносная конечная остановка
По мере того как редели ряды немцев, советские армии становились все сильнее. Но Жукова это не сильно успокаивало. Хотя он не верил, что Москва падет, разложенные перед ним карты рисовали довольно неутешительную картину поля боя. «С каждым часом положение становится все хуже», – мрачно заметил командующий Западным фронтом после падения Клина.
Опасность была очевидна: «Фронт нашей обороны выгибался дугой, образовывались очень слабые места. Казалось, вот-вот случится непоправимое». Права на ошибку почти не было. 16-я армия Рокоссовского была вынуждена медленно отходить с внутреннего края растянувшейся дуги. 28 ноября подразделению 3-й танковой группы Рейнхардта – 7-й танковой дивизии – удалось на какое-то время закрепиться на плацдарме у Яхромы на канале Москва – Волга, менее чем в 70 километрах от центра столицы. В тот же день 2-я танковая дивизия, входившая в 4-ю танковую группу Гёпнера, достигла Красной Поляны, всего в 35 километрах от Кремля.
Жуков отреагировал в свойственной ему решительной манере. Он задействовал резервы, чтобы закрыть бреши в обороне, и направил еще один грозный приказ Рокоссовскому, чей новый командный пункт располагался немного южнее Крюкова, в 40 километрах от столицы: «Крюково – последний пункт отхода, и дальше отступать нельзя. Отступать больше некуда… Каждый дальнейший ваш шаг назад – это срыв обороны Москвы. Всему командному составу снизу доверху быть в подразделениях, на поле боя».
30 ноября Жуков принял очередной телефонный звонок от Сталина. Диктатор был в сильном волнении. Почему-то он вбил себе в голову, что танки Гёпнера взяли Дедовск – город в 20 километрах к юго-востоку от Истры и всего в 40 километрах от Кремля. Сталин был крайне обеспокоен. «Вам известно, что занят Дедовск?» – спросил он. Жуков этого не знал. «Командующий должен знать, что у него делается на фронте!» – вспылил Сталин и, не давая Жукову возможности ответить, приказал немедленно выехать в Дедовск и лично организовать контратаку, чтобы отбить город. Затем он повесил трубку.
Жуков позвонил Рокоссовскому, требуя объяснить, почему ему не сообщили о падении такого критически важного рубежа. Рокоссовский был озадачен. Дедовск по-прежнему под контролем русских, объяснил он. Возможно, его перепутали с деревней Дедово, расположенной северо-западнее, где действительно шли тяжелые бои. С облегчением Жуков тут же перезвонил Сталину, чтобы объяснить, в чем дело. Советский лидер отреагировал не так, как ожидал Жуков. «Но тут, как говорится, нашла коса на камень, – вспоминал генерал. – И. В. Сталин окончательно рассердился. Он потребовал немедленно выехать к К. К. Рокоссовскому и сделать так, чтобы этот самый злополучный населенный пункт непременно был отбит у противника».
Как обычно в общении со Сталиным, Жуков предпочел благоразумие отваге. Чтобы не вызвать у вождя внезапный приступ беспощадного гнева, он поступил так, как от него требовалось. Вместе с командующим 5-й армией генералом Леонидом Говоровым, которого Сталин против его воли назначил в сопровождающие, он прибыл в штаб Рокоссовского. Затем все три генерала отправились к командиру 78-й сибирской стрелковой дивизии генералу Афанасию Белобородову, войска которого отражали яростные атаки противника в боях за деревню. Он не обрадовался их появлению. Ему также совсем не понравилось, когда от него потребовали объяснений, почему немцы смогли занять несколько домов за оврагом в маленькой деревне, не имевшей совершенно никакого тактического значения. Жуков не смог объяснить, для чего все эти расспросы. Вместо этого он приказал генералу послать стрелковую роту с двумя танками, чтобы отбить Дедово. На следующий день поставленная задача была выполнена.
Пока они занимались этой ерундой, Сталин, который, вероятно, уже забыл свой прежний приказ, связался со штабом Жукова и потребовал объяснить, почему тот отсутствует. Его начальнику штаба было приказано немедленно доставить Жукова обратно в штаб. Сталин хотел знать, как тот предлагает остановить прорыв частей противника на центральном участке советско-германского фронта, где до сих пор все было спокойно. Жуков тут же принял меры, чтобы закрыть брешь, а затем позвонил и доложил об этом Сталину. Лишь в самом конце разговора Сталин спросил: «Ну а как там с Дедовском?» Жуков спокойно ответил, что он послал два танка и пехотную роту, чтобы выбить немцев из деревни под названием Дедово. Сталин ничего не сказал.
Жуков был на пределе. Вскоре после падения Красной Поляны он связался с Рокоссовским и закричал на него, угрожая расстрелом за то, что тот позволил своим войскам отойти. Рокоссовский был сильно потрясен, но Сталин, уже взявший себя в руки, заверил командующего 16-й армией в своей личной поддержке, а также в том, что подкрепления прибудут на его участок фронта как можно скорее.
На южной оконечности фронта Жукова 2-я танковая армия медленно продвигалась в сторону Тулы, хотя сам Гудериан уже начинал сомневаться в успехе операции. В Москве Ставка опасалась, что Тула может пасть. 22 ноября – по иронии судьбы именно в тот день, когда Браухич запретил Гудериану остановить атаку, – Шапошников вызвал к себе в штаб генерала Болдина. Болдин, который все еще восстанавливался после ранений, полученных во время прорыва из окружения под Вязьмой, получил новую задачу. Ему предстояло вступить в бой с Гудерианом, который, как сказал Шапошников, «усилил свой натиск». Болдин должен был принять командование 50-й армией и защитить Тулу, тем самым преградив 2-й танковой армии дорогу на Москву.
Перейдя к большой оперативной карте, висевшей на стене, Шапошников обозначил районы стратегического сосредоточения войск Гудериана, которые готовились к наступлению. Он указал на Ясную Поляну, бывшую усадьбу всемирно известного автора книги «Война и мир» Льва Толстого, которая располагалась в 14 с небольшим километрах южнее Тулы и которую, как он гневно отметил, заняли гитлеровские «вандалы»: «Вы представляете: … [они] посмели осквернить святая святых нашего народа – могилу Льва Николаевича Толстого, разрушают его дом, где было создано гениальное творение человеческого ума… грабят музей писателя, разоряют его усадьбу».
Передовые части Гудериана действительно расположили свой командный пункт в Ясной Поляне, где также разместилась перевязочная станция, но – как позднее будет утверждать Гудериан – с поместьем обращались с уважением. Явно возмущенный советскими обвинениями, он принялся разоблачать «грубейшую ложь», которую, как он упорно настаивал, выдумали с единственной целью «безосновательно обвинить нас в варварстве». На самом деле не было никаких прямых доказательств того, что немцы осквернили могилу Толстого в лесу (хотя какое-то количество павших солдат было похоронено неподалеку), но можно допустить, что новые хозяева в поисках пищи и дров не стеснялись растаскивать то, что еще оставалось от некогда красивой и богатой усадьбы. Поскольку бо́льшую часть самых ценных предметов, связанных с именем Толстого, упаковали в ящики и эвакуировали в безопасное место задолго до прибытия немецкой танковой армии, в Ясной Поляне не осталось практически ничего, что можно было разграбить, хотя Москва впоследствии будет утверждать, что немцы преднамеренно сожгли несколько драгоценных рукописей. На это Гудериан возражал, что в то время, пока в музее квартировал его штаб, все книги Толстого по его приказу хранились в двух наглухо заколоченных и опечатанных комнатах.
Какова бы ни была правда – которая, вероятно, лежит где-то посредине между осквернением и благоговейным отношением, – Гудериан так же решительно был настроен удержать Ясную Поляну, как Болдин – выгнать его оттуда. 28 ноября Гудериан получил зашифрованный приказ: «Успешное завершение битвы за Тулу». Такую задачу было легко поставить, но очень трудно выполнить. Во 2-й танковой армии оставалось всего 150 танков – 15 % от того количества, с которым Гудериан начал операцию «Барбаросса». Та же ситуация была и с личным составом. Большинство боевых подразделений в двух пехотных корпусах, находившихся под его командованием, были сильно недоукомплектованы, а некоторые и вовсе неспособны к каким-либо наступательным действиям. Кроме того, его солдаты были до предела измотаны. По этим причинам Гудериан полагал, что наступление следует отменить, а его армии отойти на оборонительные позиции и окопаться на зиму. Но он получил приказ двигаться вперед.
Хейнрици был столь же пессимистичен. После нескольких месяцев тяжелых боев его 43-й корпус был на грани коллапса: он потерял всю артиллерию, кроме 11 орудий, а солдаты были истощены до предела. Однако, не получив прямого приказа, отменяющего наступление, он продолжал двигаться вперед. Если его солдаты не успеют вовремя подойти к Туле с востока, будет невозможно замкнуть кольцо вокруг города, которое Гудериан планировал захлопнуть неожиданным ударом в последний момент. За последнюю неделю ноября 43-й корпус смог продвинуться еще немного, но в самом конце месяца, после яростной советской контратаки, Хейнрици был вынужден остановиться:
Прямо сейчас мы находимся в отчаянном положении. Противник яростно атакует наши только что занятые позиции. Наши люди крайне измотаны. Температура около –20 ℃, а с севера ледяной ветер гонит по земле тучи снега. Положение хуже, чем когда-либо прежде, и мы опасаемся самых неприятных последствий. Ситуация особенно угрожающая, поскольку наши войска находятся на пределе своих сил… Мы знаем только одно: так не может продолжаться вечно. Потери очень высоки: нагрузка на наших людей превышает человеческие способности.
Гудериан неоднократно просил у фон Бока подкреплений, которых не было. Понимая, что требования танкового генерала вовсе не чрезмерны, фон Бок был так утомлен этими просьбами, что 30 ноября отправил Гудериану телекс с сообщением, что такие запросы «бесполезны». В тот же день на него опять начали давить из ОКХ. Браухич и Гальдер по-прежнему настаивали, что гигантское по охвату окружение Москвы не только возможно, но и совершенно необходимо осуществить для победы. Уже не в первый раз фон Бок сообщил Браухичу, что армия Гудериана «полностью выдохлась» и захват Тулы – это максимум, чего она может добиться. Все было напрасно. Гитлеру не терпелось выступить с публичным объявлением о падении Москвы. Для Браухича этого было достаточно. Он цеплялся за явно абсурдную идею фюрера с такой настойчивостью, что фон Боку оставалось лишь констатировать: верховное командование не готово смотреть в лицо фактам. «Несколько раз мне даже пришлось переспрашивать Браухича, слушает ли он меня вообще», – заметил он в полном бессилии.
На следующий день, 1 декабря, все еще в раздражении от непробиваемости Браухича, фон Бок решил напрямую бросить вызов гитлеровским фантазиям, пусть и без упоминания имени фюрера. В своей необычно откровенной оценке критического состояния группы армий «Центр» он заявил:
Несмотря на неоднократные запросы и рапорты, направленные Верховному командованию сухопутных сил группой армий с целью привлечения внимания к удручающему состоянию своих войск, было принято решение о продолжении наступления даже ценой риска полной потери боеспособности атакующих соединений… В результате этой атаки наши войска после ожесточенных, кровопролитных сражений, несомненно, добьются определенных успехов и даже разобьют некоторые русские части, но все это вряд ли будет иметь стратегический эффект. Сражения последних 14 дней показали, что «полное уничтожение» противостоящей нам русской армии является не более чем фантазией. Остановиться у ворот Москвы… означает завязать тяжелые позиционные бои против значительно превосходящего нас по численности противника. Между тем войска группы армий совершенно к этому не готовы. Но даже если невозможное станет возможным… у меня все равно не хватит войск, чтобы окружить город и плотно запечатать его… Таким образом, проводящееся сейчас наступление является атакой без смысла и цели, особенно учитывая тот факт, что время приближается к роковой черте, когда силы наступающих войск будут исчерпаны полностью.
Его сетования не произвели никакого эффекта. В тот же день чуть позже из ОКХ ему передали вопрос фюрера по поводу развертывания одной из дивизий Клюге, что в очередной раз, по мнению фон Бока, продемонстрировало «абсолютно неверную оценку сил 4-й армии». На этот раз фон Бок выразил протест Гальдеру: «Остается только удивляться тому, как мало Верховное командование на всех уровнях осведомлено о содержании моих рапортов… Как я уже сто раз докладывал, у меня недостаточно сил, чтобы добиться окружения противника».
В своем неискреннем и снимающем с него всякую вину ответе Гальдер попытался заверить фон Бока в том, что «нас также беспокоит повышенный расход сил», но тут же указал, что «нужно попытаться разбить противника, бросив в бой все силы до последнего. Если окончательно выяснится, что разгромить противника все-таки невозможно, тогда нужно будет принять другое решение». Если такое указание вообще имело оперативный смысл, оно означало, что армиям фон Бока предстоит сражаться до тех пор, пока они не окажутся на грани полного уничтожения. Тактически его призыв был совершенно бессмысленным; стратегически же это было похоже на игру в русскую рулетку с полностью заряженным пистолетом. Однако на следующий день, не имея другого выбора, кроме как подать в отставку, фон Бок уступил, послав по телексу сообщение во все находившиеся под его командованием корпуса со следующим текстом: «Противник определенно пребывает в состоянии острого кризиса, каковое необходимо эксплуатировать в любом месте, где для этого представится возможность». В записи в своем дневнике он добавил: «Правда, у меня есть известные сомнения относительно того, что наши находящиеся на пределе возможностей части сумеют реализовать это предложение».
Гудериана еще сильнее терзали те же сомнения, но и он вынужден был подчиниться. Посоветовавшись со своими старшими офицерами, он решил мобилизовать последние силы своих измотанных войск для решающего броска на Тулу 2 декабря. Согласно плану, две ударные группировки, двигаясь с противоположных сторон навстречу друг другу, должны были встретиться приблизительно в 10 километрах к северу от Тулы и тем самым замкнуть кольцо окружения.
Какое-то время казалось, что это возможно. Атака, в авангарде которой двигались три наступавшие с востока танковые дивизии, застала 50-ю армию Болдина врасплох. Прорвав советские позиции в двух местах, они сквозь метель по обледеневшим дорогам с боями продвигались вперед и на следующий день смогли перерезать автомобильную и железнодорожную магистраль, которая связывала Тулу с Москвой. Но этот успех был очень хрупким. Гудериан знал, что без подкреплений их почти наверняка выбьют назад.
Советское верховное командование в Москве еще ничего не знало ни про опасения Гудериана, ни про дурные предчувствия фон Бока. В своей штаб-квартире в центре Тулы, где он проводил совещание с местным партийным руководителем, Болдин прислушивался к зловещему грохоту артиллерийской канонады, доносившемуся с довольно близкого расстояния. Чиновник, который организовывал несколько рабочих батальонов для обороны города, был в растерянности. «Что будем дальше делать?» – спросил он. Болдин, умевший поддержать боевой дух, твердо ответил: «Будем, как и прежде, оборонять Тулу, бить фашистов».
Как только обстановка прояснилась, Болдин связался с полковником Сиязовым, командующим 258-й стрелковой дивизией, которая разместилась в деревне севернее Тулы. Крича в трубку полевого аппарата, Болдин отдал приказ: «Михаил Александрович, немедленно принимайте меры к освобождению Московского шоссе от немцев». Командир, который из-за артиллерийской какофонии едва мог его слышать, попросил повторить приказ. Болдину пришлось диктовать по слогам, чтобы Сиязов его понял. Слабый голос в трубке ответил: «Товарищ генерал, приказ будет выполнен». Позднее Болдин заявит, что не сомневался, что контратака принесет результат. Другие не были так в этом уверены.
Когда позвонили из Москвы, Болдин тут же понял, что это Жуков и командующий Западным фронтом настроен агрессивно:
Предчувствую, что разговор будет не из приятных. Так оно и оказалось.
– Что ж, товарищ Болдин, – в третий раз [после Белостока и Вязьмы] попадаете в окружение. Не считаете ли, что многовато? Я ведь вам говорил, что штаб армии и командный пункт нужно перевести в Лаптево. Вы все упорствовали, приказ не выполнили…
Болдин был одним из немногих, кто не дрожал перед гневом Жукова, и возразил: «Товарищ командующий, если бы я со штабом армии оставил Тулу, Гудериан немедленно занял бы ее. Положение наше было бы куда хуже, чем теперь». Жуков отступил, пообещав прислать новые танковые подкрепления, чтобы гарантированно выбить немецкие танки с главного шоссе Москва – Тула.
В тот же день, 3 декабря, Гудериан нанес визит в штаб командующего 43-м корпусом Хейнрици. Чтобы клещи сомкнулись вокруг Тулы, его силам было необходимо соединиться с танковыми частями, закрепившимися на участке Московского шоссе. Хейнрици сообщил Гудериану то, что тот и так знал: пехотные соединения 43-го корпуса находились на пределе своих возможностей; они были полумертвы от холода и постоянно голодали; они спали – если вообще спали – на мерзлой земле, что приводило к воспалению мочевого пузыря и других органов; и все больше солдат и думать не хотели, что на следующий день им вновь предстоит сражаться и, возможно, напрасно погибнуть. Чтобы избежать такой судьбы, одни солдаты, включая тех, у кого был безупречный послужной список, прибегали к членовредительству. Другие были готовы взбунтоваться. Один из полковых командиров Хейнрици, полковник Отто Дрешер, предупредил его: «Наши люди находятся в таком состоянии, что я не могу исключать ситуации, когда кто-то из них повернет оружие против своего офицера – просто потому, что люди в отчаянии и теряют рассудок». Некоторые рядовые напрямую жаловались Хейнрици. «Почему командование 2-й танковой армии приказало нам атаковать, не уверившись, что нас смогут поддержать?» – спрашивали они. «Наши жертвы оказались напрасны; почему нас посылают на зимнюю войну без необходимого обмундирования навстречу трудностям, которые превыше человеческих сил? Знает ли кто-нибудь вообще о том, что здесь происходит?»
Гудериан с сочувствием выслушал Дрешера, сказав, что примерно то же самое он слышал от других командиров и ему известно, что «повсюду войска истощены до катастрофического уровня, а боевой дух дивизий крайне низок». Однако он пояснил, что его жалобы фон Боку «не нашли понимания и одобрения». Ему также «не удалось убедить и более вышестоящие инстанции [Браухича] отменить наступление».
Подобно фон Боку и Гудериану, Хейнрици пришел к выводу, что у него нет другого выбора, кроме как продолжать участвовать в операции, которая, как все трое знали, почти наверняка обречена на провал. Гудериан приказал Хейнрици с боями пробиться через позиции противника, окопавшегося западнее Тулы, и выйти на соединение с 5-й танковой бригадой, которая с трудом удерживала шоссе Москва – Тула. В случае успеха Тула будет окружена, а дорога на столицу открыта. Хейнрици пообещал приложить все усилия. 4 декабря передовые части 43-го корпуса, подобно ожившим мертвецам, начали медленно ползти в направлении главного шоссе к северу от города. Температура вновь резко упала до –30 ℃.
5-я танковая бригада была бригадой только по названию. Имея в своем распоряжении всего 30 танков, ее командир полковник Генрих Эбербах должен был вот-вот встретиться в бою с подкреплениями, которые Жуков послал на поддержку Болдина, – советской бронетанковой бригадой, насчитывавшей более 70 танков Т-34, значительно превосходящих по характеристикам немецкие машины. Противостоять им без поддержки 43-го корпуса было просто невозможно. Лейтенант Германн Хосс, находившийся во время этого кризиса рядом с Эбербахом, слышал, как с севера приближался грохот советской бронетехники. «Наша линия обороны слишком тонкая. Если они атакуют массой, они просто проедутся по нам… Мы замерзаем в нашей тонкой униформе – все больше наших солдат получают обморожения. Против нас в бой брошены свежие сибирские части. Они хорошо обучены, их экипировка превосходна», – записал он. Полковник надеялся удержать свои позиции, уповая на прибытие пехоты Хейнрици.
Вечером 4 декабря Болдину, находившемуся в своем штабе в Туле, позвонили с фронта. Это был полковник Сиязов, которому он приказал звонить каждый час с докладом о ходе сражения. Сиязов ликовал. После боя, продолжавшегося 19 часов, его бойцам удалось соединиться с подкреплениями Жукова. Немецкие танки были выбиты с шоссе. «По шоссе Москва – Тула можно возобновлять движение», – доложил он с едва скрываемым восторгом. С точки зрения оперативной обстановки, а также психологически и символически это был поворотный момент. Битва за Тулу еще не закончилась, но развязка была вопросом нескольких часов.
Армейский корпус Хейнрици при поддержке одной из пехотных дивизий Клюге вошел в соприкосновение с частями 50-й армии Болдина ранним утром 5 декабря, но атака почти сразу же захлебнулась. По дороге из полевого штаба к фронту Хейнрици проезжал мимо своих солдат, бредущих в противоположном направлении. Они говорили, что их отправили в тыл из-за обморожений. Он наткнулся на других, сгрудившихся вокруг небольших костров на просеке. Это были явно сломленные люди. Он приложил все усилия, чтобы заставить их вернуться на фронт, говоря, что танки Гудериана всего в нескольких километрах и, как только они соединятся с ними, Тула будет окружена. Ему показалось, что его маленькая проповедь приободрила солдат, но когда он взглянул на них, «этих замерзших, плохо одетых, голодных, немытых и покрытых грязью людей», он подумал, что, «если бы русские увидели их сейчас, они бы вряд ли прониклись уважением». Вскоре он смирился с неизбежным. Вечером 5 декабря – к радости своих истощенных солдат, часть из которых уже начала отступать по собственной инициативе, – он решил прекратить наступление.
На протяжении всего дня к Гудериану отовсюду стекались столь же плохие новости. При температуре около –35 ℃ моторы танков отказывались заводиться, ружейная смазка застывала, грузовики ломались, продовольствие и другие припасы не доходили до фронта. Если коротко, 2-я танковая армия была попросту обездвижена. В тот вечер безутешный генерал позвонил Хейнрици и сообщил ему, что – впервые с начала Второй мировой войны – он в одностороннем порядке принял решение приостановить операцию. 2-я танковая армия должна была отступить. «Обстоятельства, – сказал он, – сильнее наших желаний».
Гудериан, столь же склонный возлагать вину за свои промахи на других, как и игнорировать приказы, которые ему не нравились, снял с себя какую-либо ответственность за неудачу под Тулой. Однако, хоть он и жаловался на нехватку припасов и неблагоприятные погодные условия, он не стал открыто протестовать, когда получил от фон Бока приказ продолжить увязшее наступление. Он, не колеблясь, призывал своих офицеров продолжать сражаться, несмотря на полное истощение солдат, и приостановил операцию только тогда, когда она сама по себе зашла в тупик. Хотя он винил руководство, он нес серьезную ответственность за то, что упорно продолжал двигаться к цели даже после того, как убедился в ее недостижимости.
Отход немецких войск проходил беспорядочно. Солдаты Гудериана часто попадали под плотный обстрел, и тогда их отступление превращалось в бегство. Дисциплина рухнула. Несколько подразделений поддались панике. Эрих Хагер, служивший в 17-й танковой дивизии, описывал общее удручающее состояние: «Ночью наша пехота [была] втянута во множество перестрелок. Русские дважды атаковали. Пехота бежала, потеряла все машины. Все офицеры убиты. Пехота смогла отойти назад в деревню, но в этом мало смысла, машин нет… Они хлебнули достаточно».
В этом 2-я танковая армия была не одинока. На северо-западных подступах к Москве 3-я танковая группа Рейнхардта с боями медленно продвигалась на юг вдоль канала Москва – Волга, но 4-я танковая группа Гёпнера, добившись крайне незначительных успехов и понеся при этом тяжелые потери, вынуждена была остановиться. Как на юге, так и на севере войска буквально едва волочили ноги. Во многих случаях боевой дух наступавших был настолько низок, что они были на грани открытого неповиновения. Командиры 10-й танковой дивизии докладывали, что «даже самыми жесткими мерами больше невозможно заставить войска атаковать… Решающий фактор – полное физическое и психологическое истощение войск». Это был не единичный случай. 2 декабря командир полка из 23-й пехотной дивизии докладывал: «Два батальона из находящихся под моим командованием войск отказались двигаться дальше. Потери в офицерах и рядовых просто стали слишком высоки, почти не осталось боеприпасов». Операция «Тайфун» окончательно выдохлась.
В своей слепой вере, что воля фюрера преодолеет временные трудности, высший командный состав вермахта по-прежнему отказывался смириться с позором неудачи. Притом что 2-я танковая армия Гудериана отступала, 4-я армия Клюге перешла к обороне, а 3-я и 4-я танковые группы ввели в бой свои последние резервы, подобная самоуверенность заразила даже фон Бока, который ранее сам неоднократно предупреждал вышестоящее начальство о катастрофе, которая в конце концов и произошла с его армиями. Как будто просто вступить в бой было достаточно, чтобы создать видимость победы на фоне явного поражения, он отказался прекращать наступление. Оно должно было возобновиться 6 декабря.
Какое-то время Гёпнер продолжал гнать своих солдат вперед, утверждая, что «цель все еще может быть достигнута». 3 декабря, однако, он уведомил командующего 4-й армией Клюге о том, что, если ОКХ не приостановит наступление, его танковая группа «будет обескровлена» и не сможет противостоять советским контратакам. В тот же день он сообщил фон Боку, что его «наступательный потенциал в основном исчерпан». Два дня спустя, 5 декабря, Рейнхардт отправил столь же мрачное донесение о состоянии 3-й танковой группы: «…ее наступательный потенциал иссяк».
Фон Бок оказался в весьма затруднительном положении. Встревоженный неспособностью Браухича донести до Гитлера «неприкрашенную информацию» о положении его армий, он решил через голову своего командующего обратиться к начальнику штаба оперативного руководства вермахта. «Войска группы армий по-прежнему имеют приказ наступать по всему фронту», – сказал он Йодлю, но тут же предостерег его, что «приближается время, когда войска полностью израсходуют свою ударную силу». Однако запоздалый «переход к обороне» на фоне стремительно растущей мощи армий Жукова, сосредоточенных вокруг Москвы, подставит его войска под сокрушительные контратаки. По этой причине, сказал он Йодлю, он решил до конца следовать тому, что однажды сам назвал «своей миссией»: наступление не будет приостановлено. Чего он не стал говорить Йодлю (и в чем, по-видимому, он не признавался самому себе) – это того, что исход всей этой «битвы за Москву» от него больше не зависел. Упустив момент для приказа о прекращении операции, он передал инициативу в руки Сталина и советского верховного командования.
Эта неприятная истина теперь стала очевидна всем трем танковым генералам фон Бока. 5 декабря Рейнхардту доложили из 41-го танкового корпуса, что от него «больше нельзя ожидать» успешной атаки. В этот момент Рейнхардт, как и Гудериан на юге, принял одностороннее решение приостановить наступление 3-й танковой группы. В тот же день в боевом журнале 4-й танковой группы появилась запись: войска «потеряли боевой дух, и их безразличие приобретает угрожающие масштабы». Фон Бок, который, по-видимому, продолжал считать, что еще не все потеряно, обратился за советом к командующему 4-й армией, спросив его, следует ли проводить назначенную на следующий день атаку силами Гёпнера. Ответ Клюге был прямым и коротким: «Нет, не следует». Таков был итог. Теперь даже фон Бок вынужден был признать, что операция «Тайфун» исчерпала себя.
Для тех офицеров и солдат, которые еще верили в успех, это был сокрушительный удар. Возможно, кое-кому и чудились вдали очертания Москвы, но никто не мог сказать – если, конечно, не подключал живое воображение, – что видел в полевой бинокль шпили храма Василия Блаженного. Это не помешало со временем накопиться небольшому архиву таких воспоминаний. Как заметил Дэвид Стахел, «единственные немецкие солдаты, которые во время Второй мировой войны лично видели Кремль, были те, кто проходил мимо него на параде в качестве военнопленных». Тем не менее пара подобных легенд подпитывала устойчивый нацистский миф о том, что Третий рейх находился в шаге от победы, которую у него вырвали в последний момент. Одна из самых известных и, пожалуй, наименее сомнительных историй принадлежит военному хирургу Генриху Хаапе. Он рассказывал, как он в составе небольшой группы добрался до конечной трамвайной остановки всего в 16 километрах от центра города. «Мы остановились и уставились на деревянную скамейку, на которой до этого сидели тысячи москвичей в ожидании трамвая, громыхавшего по рельсам со стороны Москвы, – писал он. – К стене была прикреплена старая деревянная корзина для мусора. Я пошарил внутри и достал оттуда ворох старых трамвайных билетов. Мы смогли разобрать написанное кириллицей слово, которые, как мы уже знали, читалось как “МОСКВА”».
На самом деле главные силы фон Бока никогда не приближались к городу ближе чем на 25–30 километров. Они не были близки даже настолько, чтобы задуматься, не стоит ли потратить последние артиллерийские снаряды, чтобы вслепую обстрелять невидимые ворота Москвы. Спустя пять месяцев, три недели и шесть дней операция «Барбаросса» подошла к своей судьбоносной конечной остановке. Хотя временами казалось иначе, советская столица ни на минуту не находилась на грани падения. Даже фон Бок, кажется, почти признал это, размышляя 7 декабря о постигшем его «серьезном кризисе». Он пришел к выводу, что приказ «безжалостно преследовать и уничтожать войска противника» был правильным, пока «Верховное командование считало, что противник находится на пределе своих возможностей и что войск у него практически не осталось». Но было ошибкой полагать, что «ради полного уничтожения русской армии в течение сравнительно короткого периода времени необходимо пойти даже на “максимальные жертвы”… группа армий вынуждена теперь вести оборонительные бои в чрезвычайно неблагоприятных условиях».
Теперь отступление было неизбежным, позор – полным. Как и фон Бок, Гальдер был близок к отчаянию. Но, как и фон Бок, он не хотел брать на себя даже долю ответственности. Вместо этого он передал эстафету дальше. «События этого дня опять ужасающи и постыдны, – написал он 7 декабря и добавил, признавая правду, которую прежде тщательно скрывал даже от самого себя: – Главком превратился в простого письмоносца. Фюрер, не замечая его, сам сносится с командующими группами армий. Самым ужасным является то, что ОКВ не понимает состояния наших войск и занимается латанием дыр, вместо того чтобы принимать принципиальные стратегические решения».
Обе дневниковые записи фон Бока и Гальдера за этот день заканчиваются короткими и почти аналогичными предсказаниями, звучащими почти как мысли вслух. Гальдер писал: «Япония: конфликт с США, скорее всего, неизбежен в самое ближайшее время».
