ЧАСТЬ IV
Отступление
27. Последний натиск
Сегодня я в плохом настроении, потому что мы не двигаемся вперед. Ничего нельзя сделать… Вчера и сегодня наконец-то был мороз. С завтрашнего дня температура вновь повысится. Поэтому надежды на продвижение опять рухнули. Прямо сейчас я не знаю, как мне обеспечить подвоз хотя бы продовольствия. Для подготовки к новой атаке потребуются как минимум 10 дней.
Недовольный командующий 4-й танковой группой Эрих Гёпнер, выжидавший момента для последнего броска к Москве с севера, был не одинок. Гудериан, которому не терпелось захватить Тулу, открывавшую путь на Москву с юго-запада, также был разочарован:
Наши войска испытывают мучения, и наше дело находится в бедственном состоянии, ибо противник выигрывает время, а мы со своими планами находимся перед неизбежностью ведения боевых действий в зимних условиях. Поэтому настроение у меня очень грустное. Наилучшие пожелания терпят крах из-за стихии. Единственная в своем роде возможность нанести противнику мощный удар улетучивается все быстрее и быстрее, и я не уверен, что она может когда-либо возвратиться. Одному только богу известно, как сложится обстановка в дальнейшем. Необходимо надеяться и не терять мужества, однако это тяжелое испытание…
Двести тридцать тысяч солдат и офицеров группы армий «Центр» были не менее подавлены, чем их командование. Артиллерист Франц Фриш вспоминал: «Ни один солдат не мог понять, какой смысл вести зимнее наступление в таких негодных условиях. Боевой дух войск также был ниже нуля. Мы переносили ужасные страдания… Почти все время дул ледяной ветер. Мы так и не дождались положенного зимнего обмундирования и не могли понять, почему нам его не выдали». Командующий 43-м корпусом Хейнрици, как всегда, быстро заметил такие настроения. Да и сам он чувствовал то же самое. «Погода по-прежнему плохая… снег и заморозки по ночам, туман и дождь в течение дня. Дороги либо покрываются льдом, так что наши машины вертятся на них волчком, либо превращаются в глубокое болото. Сейчас мы живем в какой-то жалкой деревушке, кишащей клопами». 8 ноября, в тот же день, когда Гитлер в Мюнхене провозгласил, что Советский Союз «сломлен и побежден», Хейнрици заметил: «Наши солдаты постоянно спрашивают меня, когда это закончится. В ответ я лишь пожимаю плечами и говорю, что не знаю».
Во время этой передышки солдаты нашли, на ком выместить раздражение. Партизаны, пусть их было и не очень много, иногда, как шершни, устраивали досадные сюрпризы: минировали мосты и дороги, нападали на деревни, где квартировались немцы, и поджигали их склады. Хейнрици жаждал мести не меньше своих солдат. А если кто-то путал партизана с мирным жителем – что ж, по его мнению, тот сам был виноват: не донес, не выдал. Охота на невидимого противника, прекрасно умевшего прятаться в глубоких ущельях или густых лесах, была непростой задачей. Уставшие и деморализованные солдаты не были настроены различать невиновных и виноватых.
Важнейшую роль играли доносчики. В одном случае Хейнрици очень помог один человек, которого он иносказательно назвал «нашим переводчиком». Его сведения позволили арестовать «идейную банду» из 15 партизан – как мужчин, так и женщин. Даже зная о том, что будут «уничтожены без пощады», как писал Хейнрици, они отказались отвечать на вопросы. «Они ничего не говорили и притворялись, что ничего не знают». Их, как и положено, расстреляли. В другой раз солдаты одной из его частей задержали 60 подозреваемых. Офицер, производивший аресты, выявил среди них 40 красноармейцев. Хейнрици записал, что «он вынес приговор и казнил двадцать из них» и что «одного молодого человека повесили в центре города, или, точнее, офицер избавил военную полицию от этой неприятной работы и повесил его сам». Эти внесудебные казни приносили Хейнрици заметное удовлетворение. Однако было довольно неприятно наблюдать, как его офицеры казнят своих жертв поблизости от места, где он расположился на ночлег, поэтому он приказал одному из них «не вешать партизан ближе чем в ста метрах от моего окна. Это не самый приятный вид по утрам».
Фон Бок, командовавший группой армий «Центр», сталкивался со сложностями совсем другого рода. Его солдаты были деморализованы, а офицеры то и дело ссорились друг с другом из-за плохо спланированных и проведенных вылазок или жаловались на снабжение, которое им обещали, но так и не прислали. Командир одного из полков 98-й пехотной дивизии сожалел о потере «офицеров, унтер-офицеров и оружейных специалистов», заметив, что «без замены и пополнения запасов одежды, оборудования, вооружения, транспортных средств и лошадей… войска больше не представляют боевой ценности».
Фон Бок не столько закрывал глаза на разброд и недовольство в группе армий «Центр», сколько предпочитал не сталкиваться с ними напрямую. Он полностью сосредоточился на разгроме основной группировки противника, оборонявшей Москву, предполагая, что падение столицы – вторая по важности цель – последует само собой. Но теперь он столкнулся с огромными препятствиями в сфере снабжения. Хотя немцы протянули железнодорожные линии вплоть до Смоленска, дальше основная доля материального обеспечения фронта перевозилась на грузовиках по дорогам, которые во многих местах были практически непроходимыми. Это неизбежно привело к острой нехватке критически важных припасов, включая основные продукты питания и топливо, на что неоднократно и настойчиво жаловались его офицеры. К этим трудностям добавилась еще одна: именно в этот момент Гальдер предложил новую грандиозную стратегию следующего этапа кампании.
7 ноября начальник штаба сухопутных войск послал фон Боку карту, на которой были изображены две линии, обозначавшие «минимальную» и «максимальную» глубину, на которую три группы армий должны были продвинуться в ближайшие недели. «Максимальная» линия шла от северного порта Мурманск через город Горький (в 400 километрах на восток от Москвы) к точке, расположенной немного восточнее Сталинграда (800 километров южнее Горького и 900 километров к юго-востоку от Москвы), и уже без всякой точности уходила дальше на юг, к горам Кавказа. Фон Бок сразу же отбросил «максимальную линию» как слишком фантастическую и не стоящую серьезного рассмотрения, но проигнорировать «минимальную» – ту, что, по его мнению, предлагал Гитлер, – он не мог. Эта линия начиналась с точки к востоку от Ленинграда и шла прямо на юго-восток к точке, расположенной в 250 километрах восточнее столицы, а затем поворачивала на юг к Ростову-на-Дону, находившемуся в 900 километрах к югу от Москвы. Ответ фон Бока был резким: такой «минимальной» цели достичь до зимы невозможно. Даже окружить Москву к концу года, как требовал Гитлер, и то будет предельно сложно. Было просто нереально, добавил он со злобным сарказмом, сделать атаку на Москву «шедевром стратегического искусства». Гальдер предпочел не обострять конфликт.
Командующий группой армий «Юг» фон Рундштедт был озадачен не меньше. Как заметил его начальник штаба, «нельзя было и дальше успокаивать себя словами “Все будет хорошо…” Однажды придет время, когда они [войска] просто физически не смогут больше продолжать, и, тщательно оценив ситуацию, я думаю, что этот момент… уже наступил». Однако в случае с фон Рундштедтом Гальдер стал настаивать. 1-я танковая армия генерала Эвальда фон Клейста (как после падения Киева стала называться укрупненная 1-я танковая группа) получила приказ вновь двигаться на восток. Достигнутые успехи были невелики. Командующий группой армий «Север» фон Лееб также попытался достичь «минимальной линии» на своем участке, но и ему удалось продвинуться лишь чуть-чуть. Основная тяжесть сумасбродного гитлеровского крестового похода по-прежнему ложилась на фон Бока.
По распоряжению Гитлера финальный бросок к Москве должен был начаться не позднее 15 ноября. Фон Бок решил, что операцию по окружению поведет с севера 3-я танковая группа Гота, с запада – 4-я танковая группа Гёпнера, а с юга – 2-я танковая армия Гудериана. Но он был очень обеспокоен. В разговоре со своим начальником Браухичем 11 ноября он не стал упоминать об оперативных амбициях Гитлера, которые выглядели нереалистическими вплоть до нелепости, – но которые по-прежнему поддерживало большинство, если не все старшие генералы фюрера. Вместо этого он сфокусировался на проблемах снабжения и тыла. Из-за того, что количество поездов, ежедневно добиравшихся до его тыловых позиций, резко сократилось с 30 до 23, резервы припасов группы армий «Центр» быстро подходили к концу. Если не удастся восполнить эту нехватку, предупредил он Браухича, «мне придется отдать войскам приказ готовиться к зиме и поглубже закапываться в землю. Невозможно держать войска в открытых окопах на протяжении следующих четырех недель [время, которое занял бы процесс пополнения запасов], так как уже сегодня вечером температура опустилась на десять градусов ниже нулевой отметки».
Уже не в первый раз главнокомандующий сухопутными силами уклонился от определенного ответа, но при этом пообещал «в самое ближайшее время проверить ситуацию с железнодорожным транспортом». На следующий день фон Боку сообщили, что будут запущены дополнительные поезда, но почти одновременно с этим он, к своему ужасу, выяснил, что некоторые из этих поездов будут использоваться для ускоренной депортации немецких евреев из рейха. По злой иронии судьбы Гитлер решил заняться уничтожением одной «бациллы», лишив тем самым группу армий «Центр» средств, необходимых для уничтожения советских войск.
Фельдмаршал фон Бок оказался под огнем критики со стороны всех своих старших офицеров, каждый из которых требовал больше солдатских пайков, боеприпасов, топлива и зимнего обмундирования. Никто не протестовал более яростно, чем командующий 2-й танковой армией, имевший заслуженную и тщательно пестуемую репутацию самого новаторского и дерзкого из подчиненных фон Бока. 12 ноября Гудериан отправился в инспекционную поездку по своим частям. Повсюду он слышал жалобы: танки, двигатели которых не заводились, если под ними предварительно не развести костер; танки, которые «не могли взбираться по обледеневшим склонам из-за отсутствия требуемых накладок на гусеницы»; танковые полки, в которых насчитывалось всего 50 исправных машин; танки, оптика которых замерзла, а пулеметы вышли из строя; целый танковый корпус с запасом топлива всего на один день.
Еще одной проблемой было общее состояние войск: пехотные роты, которые вместо более чем 150 бойцов насчитывали не более 50; офицеры и солдаты, рассказывавшие ему о том, что у них нет «белых маскировочных халатов, сапожной мази, белья и прежде всего суконных брюк». Значительная часть солдат, как он заметил, «была одета в брюки из хлопчатобумажной ткани» при температурах намного ниже нуля. В нескольких полках, как ему сказали, «потери» от обморожений достигали 500 человек.
Несмотря на все эти проблемы, наступавшие на Москву передовые танки Гудериана оказались всего в 4 километрах от Тулы – «ворот» в столицу. Остро осознавая необходимость любой ценой не дать немецким танкам занять этот город, Жуков уже перебросил туда подкрепления, чтобы сдержать натиск Гудериана. Они хорошо окопались. Когда Гудериан попытался предпринять неожиданную фронтальную атаку на город, его встретил плотный огонь противотанковых и зенитных орудий, который, как он докладывал, стоил ему «многих танков и многих жизней». Прислушавшись к совету одного из своих генералов, он решил обойти Тулу стороной и бросить все силы в направлении Москвы, находившейся всего в 170 километрах к северу.
Вначале продвижение шло успешно, но вскоре – что, с его точки зрения, было зловещим предзнаменованием изменения военного баланса на этом участке фронта – немецкие танки столкнулись с серией хорошо спланированных, организованных и яростных контратак, которые удалось отразить лишь с огромным трудом, несмотря на прославленную скорость и маневренность немецкой танковой группировки. Гудериан, однако, был непоколебим: никаких задержек! 10 ноября, вопреки мнению Хейнрици, командующего 43-м армейским корпусом, который наступал с запада по направлению к шоссе Тула – Москва, он приказал ему вступить в открытый бой с советскими войсками. Чтобы избежать тяжелых потерь, Хейнрици не стал начинать атаку при свете дня, а дождался наступления ночи. Но после того как его пехотные дивизии прорвались, они встретили ожесточенное сопротивление как с правого, так и с левого фланга. Не найдя подразделений, которые могли бы его поддержать, Хейнрици потратил пять дней, чтобы ценой «напряженных усилий» (по его словам) добиться лишь незначительного успеха. Хотя они взяли 2000 пленных и захватили шесть танков, «замечательная победа, которую мы одержали, – вспоминал Хейнрици, – оказалась напрасной с точки зрения хода всей операции». 15 ноября, когда началось финальное наступление на Москву, он мрачно заметил, что за четыре дня уже потерял почти 1000 человек. Из них 790 были убиты и ранены, а 180 «замерзли насмерть». В «военном донесении» своей семье, написанном еще через четыре дня, когда температура упала до –20 ℃, а яростный ветер «как будто иглами колол в лицо и насквозь продувал шапку и перчатки», он описывал, как его солдатам «приходилось часами лежать на промерзшей земле под минометным и пулеметным огнем», имея на себе лишь легкие шинели и «тонкие старые брюки». Его удручал контраст с советскими войсками, одетыми «в ватную униформу, шинели и штаны, напоминающие пуховые одеяла, с круглыми теплыми меховыми шапками-ушанками». Его солдатам, писал он семье, приходилось сражаться «в ужасных боевых условиях».
В письме жене, датированном тем же днем, его настроение стало еще мрачнее:
Сомневаюсь, что мы дойдем до Москвы этой зимой. Если начнется снегопад – а похоже, что он начнется сегодня ночью, – мы просто застрянем здесь… Все сыты по горло и мечтают поехать домой в отпуск, потому что конца этому не видно. Все это продолжится и в следующем году. Россия трещит по швам, но пока еще не рухнула.
За два дня до этого 112-я пехотная дивизия Гудериана столкнулась с советской 239-й стрелковой дивизией, которая только что прибыла из Сибири. Немецкая 112-я была уже потрепана после бурной встречи с 50-й армией Жукова к югу от Тулы. Дивизия в очередной раз понесла серьезный урон, а 37-миллиметровые немецкие противотанковые пушки смогли лишь слегка поцарапать броню советских Т-34. Хотя в конце концов немцам удалось прорвать оборону, войска были измотаны и деморализованы. Сибиряки в глазах немцев уже приобрели почти мифический статус кровожадных и бесстрашных воинов, которые не берут пленных. Столкнувшись на открытой местности с 239-й дивизией, немцы развернулись и побежали с поля боя. «Эта паника, возникшая впервые со времени начала русской кампании, явилась серьезным предостережением, указывающим на то, что наша пехота исчерпала свою боеспособность и на крупные усилия уже более неспособна», – писал Гудериан.
Гудериана отрезвил новый для него опыт поражения, и ему не удавалось рассеять накопившиеся у него сомнения. «Мы приближаемся к нашей конечной цели очень медленно в условиях ледяного холода и в исключительно плохих условиях для размещения наших несчастных солдат», – записал он 17 декабря, добавив: «Без горючего наши автомашины не могут передвигаться. Если бы не эти трудности, мы были бы значительно ближе к своей цели». Через четыре дня, 21 ноября, он был еще более пессимистичен:
Страшный холод, жалкие условия расквартирования, недостаток обмундирования, тяжелые потери в личном составе и материальной части, а также совершенно неудовлетворительное состояние снабжения горючим – все это превращает руководство боевыми операциями в сплошное мучение, и на меня все более и более давит та огромная ответственность, которую, несмотря на все красивые слова, никто не может с меня снять.
Примечательно, что плохую погоду Гудериан, в отличие от некоторых своих коллег, считал лишь одной из множества причин своих проблем.
Фон Бок все еще был убежден, что его прославленный командир был «полон уверенности в своих силах». Но информация, доходившая до него от военачальников на других участках фронта, отчетливо указывала, что наступление уже начало пробуксовывать. Один из них, командующий 4-й армией генерал Гюнтер фон Клюге, руководивший прямой атакой на столицу с запада, «описал в весьма мрачных тонах положение 13-го корпуса», доложив, что «его правое крыло… в обозримом будущем неспособно вести наступательные действия». Генерал Ганс Фельбер, командовавший 13-м армейским корпусом, «старается трудностей своего корпуса не преувеличивать, хотя его солдаты ведут сражение против численно превосходящего противника в трудных условиях лесистой местности», а генерал Вильгельм Фармбахер, командующий 7-м корпусом, который, как отметил фон Бок, был «сильно потрепан», описывал «плачевное состояние своих [четырех пехотных] дивизий, боевая мощь которых полностью израсходована».
23 ноября Гудериан решил развеять иллюзии фон Бока относительно состояния 2-й танковой армии. Он не приукрашивал положение вещей: его солдаты измотаны, у них нет зимнего обмундирования, они голодны и им не хватает танков и пушек. У него больше не было ресурсов для выполнения поставленных задач (нейтрализовать Тулу, а затем двигаться на северо-восток, чтобы начать окружение Москвы). Поэтому соответствующие приказы, по его мнению, следовало отменить, а 2-й танковой армии разрешить перейти к обороне. Фон Бок тут же позвонил Браухичу, а Гудериан, слушая разговор через наушник, следил за тем, чтобы его точку зрения верно донесли до главнокомандующего сухопутными силами. Браухич выслушал, но наотрез отказался уступить. По словам Гудериана, «главнокомандующий сухопутными войсками, по всей вероятности, не был свободен в принятии решения. В своих ответах он старался обойти наиболее трудные вопросы. Отклонив мои предложения, он приказал продолжать наступление».
Разрыв между тем, что ОКХ продолжало требовать от войск фон Бока, и тем, на что они теперь действительно были способны, стал почти непреодолимым. Гальдер, по-прежнему одержимый идеей дойти до Москвы к Рождеству, как еще недавно мечтал сам фон Бок, был не готов взглянуть правде в глаза, как и уступчивый Браухич. 18 ноября, получив от фон Бока мрачную оценку реального положения дел на фронте, начальник штаба сухопутных сил возразил: «[М]ы должны понимать, что у противника дела обстоят гораздо хуже, чем у нас, и что эти сражения не столько вопрос стратегического руководства, сколько вопрос энергии». Оба тезиса Гальдера вскоре должны будут подвергнуться серьезной проверке.
Советские командиры испытывали не меньшее беспокойство. 14 ноября Жукова вызвали к телефону. На линии был Сталин. Он спросил командующего Западным фронтом, когда, по его мнению, войска фон Бока возобновят наступление на столицу. Жуков ответил, что ожидает начала атаки в ближайшее время с северо-запада по направлению к Клину и Истре (85 и 50 километров от Москвы соответственно), а в случае, если Гудериану удастся обойти Тулу, то атака последует и с юго-запада.
Неудачи первых четырех месяцев войны стоили Красной армии ужасных потерь 3 млн человек. Эти потери удалось частично восполнить массовой мобилизацией призывников и резервистов. Но еще большее значение имел стремительно растущий поток подкреплений с территорий к востоку от Урала, и в особенности из Сибири, которой больше не угрожало вторжение японцев. К концу ноября численность Красной армии достигнет 4 млн человек. Но в начале месяца 1500-километровый фронт от Ленинграда до Ростова защищали всего 2,2 млн солдат. Угроза по-прежнему была велика.
Жуков, командующий недавно сформированным Западным фронтом, был далек от благодушия. Притом что четыре армии (22-я, 29-я, 30-я и 31-я) под командованием генерала Конева были развернуты под Калинином для защиты северного фланга, а две армии (3-я и 13-я) под командованием Тимошенко прикрывали фронт с юго-запада, Жуков располагал еще шестью армиями (5-й, 16-й, 33-й, 43-й, 49-й и 50-й) для отражения главного удара немцев с западного и северо-западного направлений. С момента назначения он занимался усилением, переформированием и передислокацией своих сил, размещая их на ключевых участках вдоль 600-километровой линии фронта. Под его жестким личным руководством ополчение численностью 65 000 человек теперь защищало многослойное кольцо обороны вокруг самого города. Ставка в спешке формировала значительный резерв в девять армий, используя подкрепления с Дальнего Востока.
Однако Жуков по-прежнему считал, что его армии недостаточно сильны, чтобы наверняка остановить танки группы армий «Центр». Поэтому он был недоволен, когда Сталин приказал провести серию крупных отвлекающих операций, чтобы сорвать последний натиск на столицу, который в ближайшее время готовился начать фон Бок. «Западный фронт свободных сил не имеет, – предупреждал его Жуков. – У нас есть силы только для обороны». Сталин не был удовлетворен и продолжал настаивать на своем. Жуков повторил еще раз: «Считаю, что этого делать сейчас нельзя. Мы не можем бросать на контрудары, успех которых сомнителен, последние резервы фронта. Нам нечем будет подкрепить оборону войск армий, когда противник перейдет в наступление своими ударными группировками». Раздражение Сталина нарастало: «Ваш фронт имеет шесть армий. Разве этого мало?» И вновь Жуков стал возражать. Сталин оборвал разговор: «Вопрос о контрударах считайте решенным. План сообщите сегодня вечером». Он положил трубку. Через 15 минут член Военного совета армии Жукова Николай Булганин в спешке прибыл к нему в кабинет. «Ну и была мне сейчас головомойка!» – сказал он, пояснив, что Сталин только что позвонил ему со словами: «Вы там с Жуковым зазнались. Но мы и на вас управу найдем!»
Жуков не мог больше медлить. Через два часа он созвонился с командующим 16-й армией генерал-лейтенантом Константином Рокоссовским, который был одним из самых прославленных военачальников Красной армии. Проявив себя на фронтах Гражданской войны, Рокоссовский был арестован во время сталинского Большого террора. Обвиненный в измене, в тюрьме он подвергался жестоким пыткам, но отказался подписывать признание и получил отсрочку. После фиаско Зимней войны с Финляндией он вскоре вновь был на фронте, служа под началом маршала Тимошенко (который сменил опозорившегося Павлова в должности командующего Западным фронтом). За его храбрость и умение принимать важные тактические решения Сталин назначил его на высокую должность, несмотря на прошлые обвинения в измене. Но Жуков был не расположен к обмену любезностями. Даже по его собственным меркам он вел себя агрессивно, безапелляционно приказав Рокоссовскому немедленно контратаковать 4-ю танковую группу Гёпнера, которая готовилась снова перехватить инициативу. К тому времени Рокоссовский тщательно подготовил глубокую оборону. Зная, что его силы уступали противнику по численности и огневой мощи, он считал наступление рискованной и опрометчивой идеей. Он попросил отменить или хотя бы отложить приказ. Ему отказали. Рокоссовский почувствовал себя оскорбленным и униженным: «Чем руководствовался знавший обстановку комфронта [Жуков], давая такой приказ, мне и до сегодняшнего дня непонятно».
16 ноября Рокоссовский послал своих солдат в бой. Ценой огромных потерь им удалось продвинуться примерно на 3 километра, после чего превосходящая мощь немцев заставила их остановиться. Вынужденный задействовать две кавалерийские дивизии, чтобы удержать линию фронта, Рокоссовский следом вызвал конную дивизию – 44-ю «монгольскую» – в надежде, что ей удастся прорваться сквозь танки и артиллерию противника. Словно в реконструкции битвы времен Крымской войны, три ряда кавалерии понеслись галопом на немецкие позиции по полю, покрытому плотным слоем снега. Пригнувшиеся вперед всадники с блестящими саблями наголо скакали прямо навстречу ураганному огню противника. Изумленный немецкий солдат, служивший в 106-й пехотной дивизии, так описывал последовавшую за этим бойню:
Первые снаряды разорвались в середине их строя, и вскоре над ними повисло густое черное облако. В воздух взлетели разорванные куски людей и лошадей, и было трудно отличить одно от другого. Обезумевшие лошади дико метались в этом аду. Горстку выживших добили огнем артиллерии и пулеметов. А затем из леса в атаку помчалась вторая волна всадников. Было невозможно представить, что после истребления первых эскадронов кошмарное зрелище повторится. Но наши орудия уже пристрелялись по цели и уничтожили вторую волну кавалерии еще быстрее, чем первую.
Немцы заявили, что перебили 2000 человек, не потеряв ни одного из своих. Жуков, больше озабоченный своими неприятностями в отношениях со Сталиным, чем размышлениями о том, что ради спасения своей карьеры (а вероятно, и жизни) он прогнулся под советского лидера, лишь заметил в попытке оправдаться: «Эти контратаки, производимые главным образом силами кавалерии, разумеется, не имели никаких серьезных последствий, так как не были достаточно сильны, чтобы нанести урон ударным силам противника. Контратакующие войска понесли потери, и в критический момент их не оказалось там, где они были нужнее всего».
Как и опасался Рокоссовский, на 16-ю армию были брошены передовые части усиленной 4-й танковой группы немцев, и ей вновь пришлось отступить. «16 ноября случилась беда, – писал один советский солдат, Анатолий Швебиг. – Многие наши передовые части были окружены противником, и сам Рокоссовский отчаянно пытался избежать окружения. Немцы вышли на шоссе из Волоколамска [130 километров к северо-западу от столицы] на Москву, и у нас не остались почти ничего, чем можно было бы их остановить». Слово «почти» не было случайным. Одной из многих боевых частей, полных решимости защищать Москву, была 316-я стрелковая дивизия, которой командовал генерал-майор Иван Панфилов. Вокруг имени этого будущего Героя Советского Союза позднее сложились легенды, но, даже если их развеять, они все же свидетельствуют о решимости, которую безо всякого преувеличения можно назвать героической.
Один из панфиловских взводов истребителей танков – 28 человек – окопался на Волоколамском шоссе, примерно в 100 километрах от столицы. 16 ноября они попали под длительную воздушную бомбардировку. Вскоре на их позиции пошел отряд немецких пехотинцев, вооруженных автоматами. Атаку отбили. Вскоре немцы предприняли еще одну попытку, на этот раз при поддержке роты танков. Их снова отбили, но вскоре те вернулись с еще бо́льшим количеством танков. Рассказывали, что именно в этот момент комиссар взвода Василий Клочков, уже серьезно раненный, схватил две или три гранаты и бросился под немецкий танк с криком: «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва». По официальной информации, панфиловцы уничтожили большое количество танков – точная цифра так и осталась неизвестной, – но все 28 погибли в бою. (Из-за чего, конечно, трудно подтвердить последние слова Клочкова.)
На самом деле некоторым из них удалось выжить и отступить в окрестные леса. Потом они могли рассказать свою историю и наверняка получили выговор за отступление без приказа. Не все они погибли в один день или в одном бою. Двое попали в плен, а двоим удалось сбежать. Один из них смог добраться домой на Украину, где жил в своей деревне вплоть до конца войны. Также утверждают, что решимость самого Панфилова лично возглавить самоубийственную оборону этого укрепленного рубежа на пути к Москве была подкреплена телефонным звонком Жукова, приказавшего ему «стоять насмерть». Память о Панфилове была увековечена после того, как 18 ноября он был сражен осколком мины, когда беседовал с группой военных корреспондентов.
Волоколамск стал фоном еще одной легенды, на этот раз чуть менее противоречивой. 17 ноября Ставка издала приказ № 428, из которого с беспощадной ясностью следовало, что в деле защиты Родины все меры хороши, даже если придется пожертвовать ее собственными детьми. Чтобы изгнать наступавшего врага из деревень, которые он занял, и заставить немцев «замерзать на улице», армии было приказано «разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40–60 километров в глубину от переднего края и на 20–30 километров вправо и влево от дорог». В первую очередь это была задача партизан. Среди них была 18-летняя комсомолка, которую звали Зоя Космодемьянская – одна из примерно 20 000 добровольцев со всего Советского Союза, которые записались на войну с немцами в первые дни Великой Отечественной войны.
Женщины не только работали кирками и лопатами на строительстве московского кольца обороны или ухаживали за ранеными во фронтовых госпиталях в качестве медсестер. Когда армия стала остро нуждаться в солдатах, стало ясно, что женщины ничуть не хуже мужчин могут проявить себя и на поле боя. Это объяснялось не столько стремлением к равноправию полов, сколько отчаянной необходимостью. Собирательно их называли просто «девчата». Они постоянно подвергались дискриминации и насмешкам со стороны своих сослуживцев-мужчин. Им пришлось доказывать свою стойкость и ценность делом – и они доказывали. Женщины становились прекрасными пилотами, управляли дальними бомбардировщиками и совершали ночные налеты глубоко в тылу противника; они были среди самых терпеливых и метких снайперов, а в качестве диверсантов и партизан проявили не меньше изобретательности и усердия, чем сослуживцы-мужчины.
В составе одной из диверсионных групп, которым было поручено выполнение приказа № 428, Космодемьянская проникла в деревню Петрищево, неподалеку от Волоколамска, вооруженная пистолетом и бутылками с зажигательной смесью. Однажды вечером, когда она готовилась поджечь сарай, ее выдали и схватили.
Когда немецкие солдаты начали пытать Зою, к избиениям присоединились две местные крестьянки, ранее потерявшие свои дома из-за поджогов. Затем диверсантку повели к эшафоту, а на груди у нее висела табличка с надписью «поджигатель домов». У виселицы собралась толпа, чтобы наблюдать за казнью. По словам свидетелей, она крикнула: «Граждане! Вы не стойте, не смотрите, а надо помогать воевать! Эта моя смерть – это мое достижение!» Немецкий офицер ударил ее. Другие фотографировали происходившее, а она продолжала свою пламенную речь. Когда ей на шею накидывали петлю, она, со слов очевидцев, крикнула: «Сколько нас ни вешайте, всех не перевешаете, нас 170 миллионов. Но за меня вам наши товарищи отомстят».
Это были ее последние слова. Ее тело оставили висеть на ветру целый месяц на потеху немецким солдатам. Накануне Нового года группа пьяных солдат сорвала с нее одежду и отрезала груди. Вскоре история Зои Космодемьянской стала важным пропагандистским оружием. Газета «Правда» опубликовала подробный рассказ о ее подвигах и казни, которые произвели большое впечатление на Сталина (немцам, которые ее допрашивали, она назвала чужое имя; лишь после выхода статьи в «Правде» стало известно настоящее). Через два с небольшим месяца после ее казни – к тому времени Волоколамск и окрестности были освобождены – Зое Космодемьянской было заслуженно присвоено звание Героя Советского Союза. Она была одной из многих женщин, удостоившихся этой высшей награды.
Крайние формы самопожертвования постепенно подрывали боевой дух немцев, усугубляя их страдания от нехватки продовольствия и отсутствия зимнего обмундирования – при температурах, которые уже опускались до –30 ℃. Гельмут Штифф, офицер штаба 4-й армии фон Клюге, не стеснялся признать это:
Я испытываю страх перед тем, что может произойти здесь. У нас больше нет резервов, а свежие подкрепления не прибудут раньше весны… Мы влезли в большие неприятности. Бесит, когда слушаешь весь тот вздор, который несут наши пропагандисты. Просто поразительно, как много сказок они сочиняют. Они вновь и вновь высмеивают русских. Они как будто нарочно искушают судьбу.
Подобным же образом ситуацию описывал пехотинец Эрнст Яуэрник:
Мы только начали наш последний бросок к Москве – но испытываем нехватку почти во всем… По части продовольствия мы получаем очень мало. Осенью нашим врагом была грязь, а нынешний мороз может окончательно нас добить… Мороз и изнурительные форсированные марши доводят нас до края безумия… [мы]… измотаны и несчастны.
Температура снизилась настолько, что хлеб приходилось распиливать ножовкой или разбивать на куски штыком, а затем засовывать в карманы брюк, чтобы он оттаял. Фляжки с горячим чаем замерзали так быстро, что их приходилось размораживать тем же способом, а затем пить чай холодным. Только на наличие вшей мороз никак не повлиял. Чтобы избавиться от этого проклятья, солдаты устраивали костры из хвороста, снимали одежду и коптили ее над дымом, а сами стояли голыми и мерзли.
Наряду с холодом, отвратительными бытовыми условиями и постоянным голодом вши способствовали многочисленным вспышкам дизентерии. Болезнь так свирепствовала, что люди на марше периодически выходили из строя, чтобы справить нужду. Из-за мороза, как заметил офицер-медик Генрих Хаапе, при этом они «теряли больше тепла, чем могли себе позволить». Понимая, что сочетание грязной одежды и отрицательных температур еще больше увеличит и без того высокий риск обморожений, и пытаясь сохранить боеспособность своих солдат, он придумал решение:
Поэтому, отбросив приличия, мы делали разрезы в 10–15 сантиметров длиной на задницах их брюк и подштанников, чтобы они могли облегчаться, не снимая одежды. Санитары-носильщики или их собственные сослуживцы затем заштопывали разрезы нитью или тонкой проволокой до следующего раза, когда операцию приходилось повторять. Все солдаты похудели, их брюки сидели свободно, что позволяло воспользоваться таким решением.
Никогда еще старая норвежская пословица: «Не бывает плохой погоды, бывает плохая одежда» – не была более уместной. Некоторое количество теплых вещей добиралось до фронта, но их было явно недостаточно. Как хирург Хаапе сталкивался со множеством случаев обморожения, порой смертельных. В своих записях он указал на причину. Дело в том, что каждой роте в его подразделении было выделено «четыре комплекта зимнего обмундирования, [включавшие в себя] шестнадцать шинелей и шестнадцать пар зимней обуви, которые нужно было разделить на батальон из восьмисот человек!» Это было колоссальное упущение – прямое следствие самоуверенности, толкнувшей Гитлера к этой непродуманной и плохо спланированной авантюре. В Берлине министр пропаганды Геббельс отреагировал предсказуемым образом. Опасаясь, что подобные лишения могут подорвать моральный дух граждан Германии, он запретил прессе публиковать фотографии, которые могли бы навести на мысль, что войска недостаточно хорошо экипированы. «Нам не нужны фотографии, на которых русские пленные одеты в теплые шинели, а у немецких конвоиров их нет», – пояснил он.
Левый фланг Рокоссовского под Волоколамском начал рушиться, а правый, в 60 километрах к северо-востоку, в районе Клина, испытывал серьезное давление со стороны 3-й танковой группы немцев. Поняв, что удерживать фронт больше невозможно, Рокоссовский запросил у Жукова разрешение на частичный отвод войск. Он планировал отступить на 40 километров от Волоколамска, к оборонительной линии западнее Истринского водохранилища, где сама местность образовывала естественный барьер на пути к Москве – последний на этом участке. Это тактическое отступление, по его мнению, также позволило бы ему укрепить Клинский выступ. Он был уверен, что Жуков одобрит его маневр. Иначе, как он предупреждал, противник «отбросит туда» его обороняющиеся войска «и на их плечах… форсирует реку и водохранилище».
Однако Жуков не только категорически отказался дать согласие, но и, по словам Рокоссовского, «приказал стоять насмерть, не отходя ни на шаг». Это настолько поразило командующего 16-й армией, что он связался с Шапошниковым, сталинским начальником Генерального штаба, и попросил его отменить решение Жукова. Через два часа Шапошников перезвонил Рокоссовскому и сообщил, что тот может действовать по своему плану, несмотря на жесткий отказ Жукова. Полагая, что начальник штаба Красной армии согласовал это решение со Сталиным, Рокоссовский немедленно начал подготовку к отводу войск. Он был уверен, что в результате «на истринском рубеже немцы сломают себе зубы» и вражеские танки «упрутся в непреодолимую преграду, а моторизованные соединения не смогут использовать свою подвижность». Однако вскоре от Жукова пришла грозная телеграмма: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать».
Жуков редко признавал свою неправоту. Он никогда не упомянет об этом яростном споре, но позднее признает, что «[в]раг, не считаясь с потерями, лез напролом, стремясь любой ценой прорваться к Москве своими танковыми клиньями» – именно так, как и предвидел Рокоссовский.
19 ноября или около того – Жуков не мог вспомнить точно – ему позвонил Сталин. Разговор протекал следующим образом:
Сталин: Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас об этом с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.
Жуков: Москву, безусловно, удержим. Но нужно еще не менее двух армий и хотя бы двести танков.
Сталин: Это неплохо, что у вас такая уверенность. Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда сосредоточить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября. Но танков пока мы дать не сможем.
23 ноября соединения 3-й танковой армии под командованием генерала Георга-Ганса Рейнхардта ворвались в Клин, преодолев ожесточенное сопротивление 16-й армии. Солдаты Рейнхардта были не только голодны, но и взвинчены боевым азартом. Они рыскали по амбарам и сараям в поисках еды. Жители, которые не успели убежать из города, прятались где придется. Семья Валентины Раговской укрылась в подвале. Когда солдаты ворвались в их дом, один спустился вниз по ступеням, держа в руке гранату, и приказал испуганным женщинам и детям выходить. Солдаты требовали хлеба и сахара. Валентина отдала им две буханки хлеба и пару реп – это были их последние запасы. На улице немцы разложили костры из мебели, которую вытащили из ближайших домов. Они бросали цыплят прямо в огонь, не тратя времени на ощипывание. Когда птицы поджарились, изголодавшиеся солдаты разорвали их на части и сожрали целиком. Они также забили имевшуюся у семьи корову. «Это была наша единственная корова, и к тому же молодая, она давала много молока, – вспоминала Валентина. – Я зарыдала и бросилась на тушу». После ее протестов командир подразделения, наблюдавший за этой безобразной сценой, сказал ей: «Немецкие солдаты не берут чужого».
Хотя пережитые страдания могли склонить к преувеличениям, у подобных воспоминаний было слишком много подтверждений. «Как они с нами обращались! – с горечью вспоминала Вера Иосифовна Макаренко, добавив: – Они нас за людей не считали». Когда немцы зашли в дом Макаренко, они забрали всю еду, которую там нашли, сожгли дом и повесили ее мужа. Они также забрали ее племянницу и устроили допрос. «Где твой отец? – спрашивали ее. – Он защищает родину на фронте? Или он партизан?» В ходе допроса, по утверждению Макаренко, они пытались освежить племяннице память, отрезав ее палец.
Оккупанты всегда исходили из того, что если кто-то прячется от немецких солдат, значит, ему есть что скрывать. Стоило хотя бы одному немцу попасть под партизанский огонь, все жители окрестных сел становились мишенью для радующихся такому поводу солдат: страх и жажда мести притупляли все остальные чувства. Вильгельм Прюллер, любящий отец, который с усердием внушал жене и детям гитлеровские взгляды на славян и евреев, безо всякого стыда рассказывал о расстрелах мирных жителей, которым не повезло оказаться на его линии огня: «Вооруженные гражданские лица и подозрительные элементы с одной стороны и раненые с другой – разве удивительно, что мы косим огнем всех, кто оказывается у нас на пути? – писал он своей семье, добавляя, как будто это было забавно: – В случае с двумя пьяными русскими, которые нам попались, это оказалось весьма непростым делом».
Четвертая танковая группа Гёпнера подвергалась мощным атакам, в том числе авиаударам, от которых истребители люфтваффе защищали слабо. Но командующий пытался воодушевить своих офицеров. 19 ноября он сообщил им: «Радиосообщения русских указывают на их скорый отход. Доведите до сведения войск: неутомимое преследование! Оно сокращает потери и приближает окончание кампании». Неделю спустя – через три дня после того, как 3-я танковая группа захватила Клин, – передовые части Гёпнера вступили в Истру, расположенную всего в 50 километрах от советской столицы. Защитники города уступили далеко не сразу. Дивизия СС «Рейх» надолго увязла в жестоких рукопашных боях с частями 78-й стрелковой дивизии, прибывшей из Сибири месяц назад. Лишь после этого солдаты Рокоссовского наконец отошли.
«Сопротивление советских солдат демонстрирует упорство и фанатизм, с которыми раньше мы редко сталкивались, – заметил лейтенант Эрнст Штренг. – Они окапываются на позициях с круговым обзором, которые нам удается обойти лишь ценой тяжелых потерь. Затем они бросают ручные гранаты, стреляют из незаметных щелей в земле и снова скрываются в своих укрытиях». Согласно записям в официальном журнале танкового корпуса, в котором служил Штренг, сибирская стрелковая дивизия оказалась «самым крепким противником из всех, которые нам встречались в кампании на Востоке. Она хорошо вооружена и экипирована – и каждый солдат бьется насмерть». Потери полка СС «Дер Фюрер» были настолько велики, что в некоторых ротах оставалось всего по 25 человек.
Те, кто остался в живых, не знали пощады. Многие жители Истры бежали в леса, где в твердой, как камень, почве рыли землянки для защиты от ужасных морозов. Кто-то остался в городе, как одна 16-летняя девушка. Она шла по улице со своей учительницей музыки по фамилии Михайлова, когда их остановила группа немецких солдат. Они потребовали, чтобы Михайлова отдала им свое зимнее пальто. Она подчинилась, но при этом крикнула им: «Вы бандиты!» Это была ошибка. Один из солдат выстрелил ей в лицо прямо на глазах потрясенной ученицы.
Радист Вильгельм Шрёдер был в составе подразделения, которое первым вошло в город. «Мы мало спали той ночью, – вспоминал он. – Сегодня все выглядит по-другому – город полностью в наших руках… Все, что мы хотим знать, – а что теперь? Продолжим ли мы наступление на Москву?» Это был хороший вопрос. Штренг заметил, что солдаты его взвода «измотаны непрерывными боями, доведены до физического и эмоционального истощения». «Их лица осунулись, они не брились неделями, у них темные круги под глазами, а на губах горькая гримаса».
Даже несгибаемый Гёпнер начал сомневаться. «Мы по-прежнему пытаемся двигаться вперед… Но мои войска переносят ужасные тяготы и близки к полному изнеможению», – заметил он. Он по-прежнему, казалось, верил в близость победы, но, как и многие его ворчливые коллеги, был склонен винить других в том, что теперь его танки сталкивались со все более ожесточенным сопротивлением. Главным объектом его критики на этот раз был Клюге. Упорная оборона Рокоссовского под Волоколамском заставила командующего 4-й армией снять свои пехотные дивизии с направления прямой атаки на Москву и перебросить их к каналу Москва – Волга, выходящему к северным окраинам города. Но очень осторожный Клюге все больше сомневался в возможности взять Москву и не хотел тратить свои стремительно таявшие ресурсы на, как ему казалось, сомнительное, если не обреченное на провал предприятие. Нежелание Клюге бросить все свои силы в бой удручало Гёпнера, едко заметившего: «Нам нужно задействовать все струны нашего инструмента, чтобы сохранить последний шанс на успех».
По мере продвижения к столице, сопровождавшегося все более тяжелыми боями, армии фон Бока слабели с каждым километром. Их резервы живой силы, оружия и подкреплений стремительно таяли, у них заканчивалось топливо, а погода становилась еще холоднее. Последствия – как оперативные, так и психологические – теперь проявились во весь рост. «Давайте я расскажу вам о противооткатном механизме орудий, – писал артиллерийский наводчик Лотар Фромм. – При минус тридцати они еще выполняли свою функцию, но это был предел. А тут они замерзли. Расчеты стояли вокруг и пытались вновь и вновь заставить их заработать. Безуспешно. Ствол не отходил назад, а противооткатный механизм не двигался. Это было по-настоящему скверно». Потеряв множество грузовиков, уничтоженных советской артиллерией или похороненных под сугробами, пехота Клюге, спотыкаясь и скользя на обледеневших дорогах, под порывистым ветром кое-как двигалась вперед, делая лишь короткие привалы на отдых. Они проходили мимо захваченных артиллерийских позиций, бункеров и танковых ловушек, где лежали замерзшие трупы советских солдат, залитые кровью и полураздетые: сапоги, штаны и шинели уже забрали те, кто прошел здесь раньше. Когда погода становилась совершенно невыносимой, солдаты набивались в покинутые вражеские траншеи. Ночью они натыкались на безлюдные деревни и вваливались в заброшенные избы или сараи, где боролись за место, чтобы вытянуть уставшие ноги.
Один из них, Герберт Ланге, который всего шесть недель назад гордо писал о «марширующих в строгом порядке колоннах» и их скорой и неизбежной победе, был близок к отчаянию. «Все толкались и отпихивали друг друга, повсюду стоял гул сердитых громких голосов, – писал он. – Голод, холод и усталость навалились на нас. Казалось, наша армия вот-вот взбунтуется – она едва сохраняла остатки былой дисциплины и целеустремленности».
Единственной отдушиной на фоне этого ужаса было радио вермахта: не столько длинные тирады Гитлера или ядовитая пропаганда Геббельса (хотя некоторым нравилось и это), сколько музыка – особенно прилипчивая песенка о любви, страстном томлении и романтических отношениях под светом уличного фонаря прямо у ворот казармы. Каждый вечер, около 22:00, сладкое очарование «Лили Марлен» разносилось по окопам и блиндажам, вызывая эмоции, которые не сводились к привычным страху и ненависти. По словам молодого старшего лейтенанта Иоганна Алльмайер-Бека, «“Лили Марлен” стала своего рода вечерней молитвой по всему фронту». Но надежда, что молитва будет услышана, таяла с каждым днем.
Фон Бок отдавал себе отчет в тяжести положения. Он перенес свой полевой командный пункт на передовую позицию чуть позади линии фронта и оттуда 23 ноября предупредил Браухича и Гальдера, что «состояние наших войск ни в коем случае не должно рассматриваться в ближайшем будущем как удовлетворительное». Через шесть дней, 29 ноября, несмотря на то что его войска достигли рубежа в 40 километрах от столицы, он высказался еще пессимистичнее. В разговоре с Гальдером он предупредил его, что, «если нам не удастся обрушить северо-западный фронт противника под Москвой в течение нескольких дней, атаку придется отозвать, так как это приведет к бессмысленным встречным боям с противником, в распоряжении которого, судя по всему, имеются многочисленные резервы и большие запасы военных материалов, а мне здесь второй Верден не нужен».
Сравнение с Верденом было вполне уместным. Хотя столица находилась совсем близко, фон Бок запоздало признал, что разница между тем, чтобы видеть крепостные стены, и тем, чтобы их взять, столь же велика, как между тем, чтобы смотреть на Эверест, и тем, чтобы на него взобраться. То, что когда-то было танковым блицкригом, превратилось в траурную процессию. С 15 ноября танкам Гепнера и Рейнхардта удавалось продвигаться в среднем всего на 5 километров в день, а советская артиллерия выбивала их в устрашающем темпе.
В начале операции «Барбаросса» в 3-й и 4-й танковых группах в сумме насчитывалось 1630 танков. К концу ноября боеспособными оставались не больше 240. Пехоте досталось не меньше: дивизии группы армий «Центр» были укомплектованы наполовину, роты в среднем насчитывали от 50 до 60 человек, а некоторые, по самым свежим оценкам Гальдера, сократились до 10 человек. К этому моменту операция «Барбаросса» обошлась вермахту почти в 745 000 человек потерь – 23 % первоначальной численности армии вторжения. Из них более 250 000 были убиты в бою или умерли от полученных ран. Несмотря на подкрепления, в восточной армии не хватало 340 000 солдат. Поэтому, наверное, неудивительно, что генерал-квартирмейстер сухопутных сил Вагнер докладывал Гальдеру: «Наши человеческие и материальные ресурсы на исходе». Но Гитлер и его приближенные, судя по всему, не могли или не хотели осознать все возможные последствия этой отчаянной ситуации.
