В своем долгом и утомительно медленном путешествии из Москвы в Туркменистан Андрей Сахаров иногда отрывал глаза от изучения квантовой физики. «Я… прислушивался и присматривался к происходящему вокруг, внутри и за пределами вагона, к раненной войной жизни страны, – позже вспоминал он. – В ту же сторону, что и мы, шли эшелоны с эвакуированными и разбитой техникой, с ранеными. В другую сторону шли воинские эшелоны. Из проносившихся мимо теплушек выглядывали солдатские лица, казавшиеся все какими-то напряженными и чем-то похожими друг на друга». Солдат, спешивших день за днем на фронт, срочно перебрасывали с маньчжурской границы на оборону Москвы. Массовая передислокация стала возможной только потому, что Сталин, в отличие от Рузвельта, знал наверняка, что Сибири больше не угрожало вторжение японцев.

За десятилетие после захвата Маньчжурии Японией русские сосредоточили к востоку от Урала армию численностью 750 000 человек, которая должна была защищать 3000-километровую границу с северным Китаем, находившимся под жестким военным контролем японской Квантунской армии. Участившиеся пограничные столкновения между двумя армиями достигли пика летом 1939 года в боях на Халхин-Голе. Лишь после ожесточенного сражения, в котором погибло почти 40 000 солдат, советские войска под непреклонным руководством генерала Жукова заставили японцев просить мира.

Перемирие было хрупким. Советско-японский договор о нейтралитете, заключенный спустя восемь месяцев, в апреле 1941 года, был продиктован конкретными обстоятельствами, и обе стороны считали его временным. Когда Япония меньше чем через шесть месяцев подписала Тройственный пакт, Токио и Москва вновь оказались на пути к потенциальному столкновению. К лету 1941 года, чтобы защититься от вновь обозначившейся угрозы, Советский Союз создал в Сибири мощную группировку из 30 стрелковых дивизий, 3 кавалерийских бригад, 16 танковых бригад и большого флота боевых самолетов. В то время как гитлеровская восточная армия угрожала стереть Красную армию в порошок на Западном фронте, возобновление боевых действий на Восточном фронте стало бы для нее катастрофой.

Берлин стал давить на Токио, побуждая Японию воспользоваться представившейся возможностью. Требуя от германского посла в Токио Ойгена Отта поставить этот вопрос ребром, Риббентроп писал: «Чем скорее это произойдет, тем лучше… Наша цель, как и прежде, – пожать руки японцам на Транссибирской магистрали до начала зимы». С точки зрения Токио все было не так просто. В течение нескольких месяцев милитаристы, стоявшие во главе государства, разрывались между двумя возможностями: поход на север или экспансия на юг. Их дилемму разрешили Соединенные Штаты, наложив жесткие нефтяные санкции, которые вскоре должны были удушить экономику империи. Нападение на Советский Союз ушло с повестки дня.

Кремль получил информацию об этом критически важном повороте в закодированном сообщении, которое прибыло из Токио 25 августа и в котором говорилось, что Япония решила «не начинать войну в этом году, повторяю: не начинать войну в этом году». Автором сообщения был Рихард Зорге, советский шпион, чьи точные предупреждения из японской столицы о готовившейся операции «Барбаросса» ранее привели к тому, что Сталин назвал его «подонком». Зорге не сомневался, что вторжение Японии в Советский Союз исключено. Как объяснил ему один из его лучших информантов, «ситуация с нефтью однозначно показывает, что перед Японией есть два пути – наступать на юг, чтобы добраться до нефти в голландской Ост-Индии, или получить нефть, склонившись перед США».

14 сентября Зорге подтвердил свое первоначальное сообщение, доложив в Москву, что посол Отт конфиденциально сообщил ему о том, что «японское правительство решило не выступать против СССР в текущем году, но вооруженные силы будут оставаться в Маньчжурии на случай возможного выступления будущей весной, если к тому времени СССР потерпит поражение». В конце месяца он отправил еще одно, окончательное сообщение, повторяя: «Советский Дальний Восток можно считать защищенным от угрозы японского нападения». За эту информацию его кураторы в советской столице выразили ему редкую по тем временам официальную благодарность.

На этот раз удалось убедить даже Сталина. Если у него и оставались какие-либо сомнения, их практически наверняка развеяли подтверждающие данные, полученные благодаря перехвату японских дипломатических телеграмм, которые были оперативно расшифрованы службой разведки НКВД в Москве. Но заключительное сообщение Зорге станет его последним посланием. Две недели спустя он был арестован японскими службами безопасности и обвинен в шпионаже. В отсутствие явных улик его подвергли жестоким пыткам, и он в конце концов сдался. После короткого суда его приговорили к смертной казни. Пытаясь воспользоваться этой удачей, японское правительство отложило казнь в надежде провести «обмен шпионами» с Москвой. Когда это предложение поступило в советское посольство, его немедленно отклонили. Хотя все знали, что Зорге был одним из собутыльников Отта, эмиссарам Токио как минимум три раза было сказано: «Человек по имени Рихард Зорге нам не известен». Официально его больше не существовало. Пока главный шпион Сталина ожидал казни, тот, по слухам, ответил на вопрос о нем аналогичным образом: «Рихард Зорге? Я не знаю человека с таким именем». Рихарда Зорге повесили 7 ноября 1944 года. Верный своему обыкновению, Сталин так никогда и не признает, что Зорге внес важнейший вклад в оборону Москвы. Лишь через тринадцать лет после смерти советского диктатора Зорге получит звание Героя Советского Союза.

Зная, что сибирская граница теперь гарантированно защищена от вторжения, Сталин смог перебросить с нее 400 000 человек. В течение нескольких дней поезда безостановочно везли их под Москву. К середине ноября около 15 вооруженных пехотных и 3 кавалерийские дивизии, а также как минимум 1000 танков и множество самолетов были готовы встретить армии Гитлера на Западном фронте. Солдаты были не просто полны сил, но и дисциплинированны, хорошо обучены, вооружены и во многих случаях закалены годами пограничных стычек с Квантунской армией.

Чтобы скрыть от немцев само их существование, все перемещения этих войск по Москве были окружены секретностью. Но приказ об этом иногда не доходил до адресата либо просто игнорировался. Журналист газеты «Красная звезда» испытал приступ лирических чувств при виде одного из этих соединений, направлявшегося на фронт:

Прочитав эту статью, которая нарушала все распоряжения, Александр Щербаков, занимавший пост первого секретаря Московского обкома ВКП(б), позвонил главному редактору газеты Давиду Ортенбергу с упреками за нарушение секретности. Не склонившись перед высокой должностью Щербакова, Ортенберг возразил, что воодушевляющий тон статьи поможет поднять боевой дух населения. Не все разделяли этот оптимизм. Скульптор Даниэль Митлянский наблюдал, как один полк направлялся на фронт в полной тишине: «…ни оркестра, ни песен, хмурые лица – лица людей, знающих о том, что они не вернутся». Когда он рассказывал об этом десятилетия спустя, он «разразился слезами» от нахлынувших воспоминаний.

Поднять боевой дух было жизненно необходимо. К началу ноября паническое бегство из столицы двухнедельной давности сменилось более или менее упорядоченной эвакуацией, во время которой сотни тысяч москвичей на поездах отправились в более безопасные места на востоке страны. Те, кто остался, редко могли найти работу, и даже основные продукты питания либо исчезли, либо продавались по заоблачным ценам. За соблюдением осадного положения жестко следили и трактовали его очень широко. Нередко драконовские приговоры военных трибуналов не подлежали обжалованию. Двое служащих – начальник городского управления теплоснабжения и его заместитель – допустили ошибку, позволив себе критику советского образа жизни и усомнившись в победе. Их кто-то услышал. Каждому дали по десять лет лагерей. Рабочий-инвалид по фамилии Гречичкин был настолько неосторожен, что подобрал немецкую листовку у торгового автомата на углу площади Дзержинского и прочитал ее вслух; он также получил десять лет. Как заметил Родрик Брейтвейт, он выбрал самое неподходящее место для своего преступления, «поскольку оно находилось прямо напротив Лубянки». Нехватка автобусов и трамваев, закрытие метро с наступлением сумерек, ночной комендантский час и обязательное затемнение лишь усиливали тревогу и гнетущую атмосферу, охватившую столицу. Тем же, кто еще пытался забыться, налеты люфтваффе ежедневно напоминали: враг хоть и взял небольшую паузу, но по-прежнему остается в тревожной близости от городских ворот.

Именно в такой обстановке Сталин решил провести торжественное мероприятие. Годовщину Октябрьской революции в Советском Союзе обычно начинали отмечать 6 ноября с официального собрания партийной элиты, а на следующий день на Красной площади проводился зрелищный военный парад. 30 октября Сталин спросил командующего войсками Московского военного округа генерал-лейтенанта Павла Артемьева, как лучше всего организовать парад на Красной площади. Вопрос о его целесообразности даже не ставился. Зная, что враг окопался всего в 60 километрах от Кремля, Артемьев и другие генералы были ошеломлены. Они пытались протестовать, указывая на опасность воздушных налетов и напоминая, что танки нужны сейчас на фронте, а для парада на Красной площади удастся собрать лишь горстку войск. Сталин сразу же отмел все возражения.

Когда он сообщил о своем решении Молотову и Берии, те подумали, что он шутит. Но очень скоро выяснилось, что он не просто не шутит, а в случае необходимости лично готов заняться подготовкой к параду. «Если во время парада произойдет воздушный налет и будут убитые и раненые, их нужно быстро убрать, а парад продолжить, – сказал он им. – Его следует снять на пленку и показывать по всей стране. Я выступлю с речью». Сталин не был ни демагогом, ни шоуменом, но поразительно чувствовал момент. Он интуитивно понимал, что нужно создать зрелище, которое поднимет боевой дух народа и заставит его поверить, что итогом войны будет победа, а не поражение.

Во избежание случайностей для собрания партийной элиты был выбран богато украшенный зал станции метро «Маяковская» – самой глубокой в Москве. Были приняты строгие меры безопасности. Под контролем НКВД приглашения верным партийцам выдали всего за несколько часов до начала мероприятия. Уже в сам день собрания из Большого театра принесли трибуну, которую застелили коврами. Повсюду были цветы. К платформе подогнали поезд, вагоны которого превратили в буфеты и гардеробы. Когда Сталин вместе со своей свитой – Молотовым, Микояном, Берией и другими – поднялся на платформу, их встретили обязательными аплодисментами, но общее настроение было на удивление подавленным. Поднявшись, чтобы произнести речь, Сталин выглядел напряженным, уставшим и посеревшим. Его слова передавались наружу через микрофоны, и он говорил тихо, почти без выражения, не пытаясь подогреть аудиторию демагогией.

Естественно, он преувеличил успехи Красной армии, но не стал умалчивать о неудачах и трудностях, с которыми столкнулись советские войска. Он тепло отозвался о результатах миссии Гарримана – Бивербрука, но при этом указал на отсутствие армий западных союзников на Европейском континенте, подчеркивая, что второй фронт «безусловно должен быть открыт в ближайшее время», – это был явный упрек, который вызвал бурные аплодисменты. Хотя все это происходило накануне 24-й годовщины революции, Сталин смог избежать большевистских клише и вновь воззвал к национальным чувствам русских. Процитировав ряд нацистских высказываний о «неполноценности» русских, он обрушился на «этих людей с моралью животных», которые «имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации».

Воззвав к именам Пушкина, Толстого, Горького, Чехова, Глинки и Чайковского, а также Ленина (Троцкий, разумеется, не был упомянут), он снова воодушевил свою аудиторию, бросив захватчикам вызов, как бы говоря: «А ну, попробуй!» «Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат. Отныне наша задача… будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам! Смерть немецким оккупантам!» На этот раз его слова почти утонули в буре продолжительных аплодисментов. Если кто-то из слушателей был расстроен тем, что вождь не отдал должного их революционному пылу, они предпочли промолчать. Когда Сталин закончил речь, публика – включая солдат в военной форме, которые прибыли прямо с фронта, – взбирались на сиденья, чтобы лучше рассмотреть своего вождя. Оркестр заиграл «Интернационал», который стал прелюдией к патриотическому концерту, завершившему вечер на триумфальной ноте.

Сталин распорядился, чтобы точное расписание парада на Красной площади держалось в секрете. Приказ исполнялся настолько строго, что даже ему до самого вечера не сообщили, что парад начнется на следующее утро, в 8:00. Генерал Артемьев смог собрать около 28 000 человек, удостоившихся чести пройти по Красной площади. Для этого ему пришлось отозвать с линии обороны Москвы войска в количестве двух фронтовых дивизий. Остальные были набраны из свежих призывников, которым еще предстояло испытать вкус боя и которые очень скоро направятся на фронт. Имея всего несколько дней на подготовку – что обычно требовало нескольких недель муштры, – они часами маршировали взад и вперед, пока не стали двигаться с той точностью, которой требовало предстоящее событие. Когда им выдали новые шинели и приказали начистить сапоги и оружие, они начали догадываться о том, что им предстоит, но – из соображений безопасности – официально им не сообщали об этом до самого вечера 6 ноября. Немногие смогли заснуть в ту ночь. Ранним утром они были уже на ногах и шли на Красную площадь. Было темно, стоял сильный мороз, а земля покрылась наледью. Кремль был укутан снежной бурей. Люди и танки катились и скользили, поднимаясь на пологий склон к пустому Мавзолею Ленина, чтобы занять свои места перед главной трибуной советской власти.

За несколько минут до того, как на кремлевской башне пробили куранты, члены Политбюро во главе со Сталиным поднялись по ступеням Мавзолея. Сталин кутался в простую шинель, а на голове у него была его знаменитая фуражка, единственным украшением которой была красная звезда революции. Издалека доносился грохот фронтовой артиллерии. Притом что Москва в среднем шесть раз в день подвергалась налетам бомбардировщиков, снежная метель стала подарком свыше. Взглянув в темнеющее небо, советский вождь улыбнулся: «Большевикам везет, им бог помогает».

Когда все заняли свои места, Сталин начал говорить – мягко, как всегда, но его голос, пусть и с помехами, разносился по всей Красной площади и звучал в радиоприемниках по всей стране. Он говорил уверенно, сжато и с явной решимостью. «Товарищи! В тяжелых условиях приходится праздновать сегодня 24-ю годовщину Октябрьской революции… враг очутился у ворот Ленинграда и Москвы… Несмотря на временные неуспехи, наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага на протяжении всего фронта». Как и накануне вечером, он обратился к славному прошлому, чтобы воззвать к патриотизму граждан. «На вас смотрит весь мир… как на своих освободителей, – говорил он своим войскам. – Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая».

После заключительных слов заиграли оркестры и начался парад. Он длился не более тридцати минут, но стал мощной демонстрацией воли к борьбе и, несомненно, вдохновил многих участников. Один из них, Леонид Шевелев, вспоминал: «Прошел слух, что Сталин покинул столицу. Для нас было очень важно увидеть, что наш вождь решил остаться с нами… Это заставляло нас маршировать с такой решимостью, как будто мы забиваем гвозди в гробы наступающих фашистов». Но не все были одинаково впечатлены. Проходя мимо Мавзолея Ленина, Марк Иваникин, маршировавший во внешнем ряду своей колонны вплотную к зрительской платформе, по команде «Равнение направо!» аккуратно повернул голову и мельком увидел Сталина с близкого расстояния. Он не испытал благоговейного трепета. «С удивлением я увидел, что Сталин выглядел невысоким в своей шапке-ушанке, совсем не таким, каким мы видели его на развешанных повсюду портретах», – вспоминал он. Отправляясь вместе с остальными на фронт, он не ощущал прилива бодрости от сталинской фразы, которая навязчивее всего звучала в его ушах: «В глубине души я сомневался, когда он сказал, что война может закончиться за шесть месяцев или год». Он подозревал, что она продлится гораздо дольше.

Писателя и журналиста Илью Эренбурга шокировал другой отрывок из речи. Скрытая издевка, с которой Сталин заявил, что «враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики», заставила его позднее возразить:

Однако в главном речь явно достигла своей цели. Комендант Кремля генерал-майор К. Р. Синилов вспоминал, что до парада он получал ворохи писем, обнаруживавших «неуверенность, а в некоторых – явственное ощущение, что нам вряд ли удастся удержать Москву». В некоторых даже говорилось, «что было неправильно подвергать детей и стариков опасности», и задавался вопрос: «Разве нельзя просто оставить Москву, не оказывая сопротивления?» После парада такие письма прекратились: люди стали «совсем другими», «полными уверенности». Его наблюдения подтверждали военные цензоры, которые по службе вскрыли не менее 2 626 507 личных писем. Они установили, что в большинстве из них высказывались «положительные настроения», а в 75 % случаев после двух речей Сталина наблюдался резкий всплеск таких чувств.

Многие солдаты сражались потому, что у них не было выбора: их ждал либо расстрел за трусость своими же, либо нацистский концлагерь. Но большинство воевало по убеждениям – кто из веры в большевистский идеал, а кто из ненависти к захватчикам, стремившимся отнять их землю и само право на существование. Хотя все эти люди, как выразился опытный и наблюдательный британский корреспондент Александр Верт, страдали под игом «варварского сталинского режима», он пришел к выводу, что «это была по-настоящему народная война… которую вели люди, боровшиеся за свою жизнь несмотря ни на что», преисполненные «чувства истинного патриотизма и самопожертвования». Именно этот дух – столь же проницательный, сколь и беспощадный – Сталин сумел пробудить в то утро на Красной площади своим спокойным, ровным голосом под покровом падающего снега.