Пока операция «Тайфун» замедлялась, убийства за линией фронта, наоборот, набирали обороты. Процесс приобрел новое, еще более жуткое измерение. К октябрю стало ясно, что уничтожения еврейской «бациллы» не удастся добиться, просто выстраивая жертвы рядами, расстреливая и сбрасывая тела в ямы. Евреев было слишком много, а убийц мало. Проблема встала со всей остротой после того, как нацистское руководство приняло решение о полном «очищении» Третьего рейха от живших там евреев.

Летом 1941 года Гиммлер, Гейдрих и Геббельс начали добиваться от Гитлера разрешения на депортацию еврейского населения Берлина и других немецких городов на восточные территории, уже завоеванные вермахтом. Вначале фюрер был против, опасаясь, что высылка многих тысяч немецких евреев в Польшу, Белоруссию и Прибалтику создаст еще больше проблем, чем решит. Однако в конце августа он, по-видимому, пообещал Геббельсу, что просьба трио будет удовлетворена, как только будет разгромлен СССР. К середине сентября, когда победа уже представлялась ему неизбежной, он дал Гиммлеру отмашку на начало массовой депортации евреев с находившихся под контролем нацистов территорий в глубоком тылу, где айнзацгруппы уже работали на полную мощь.

Масштаб стоявшей перед Гиммлером задачи можно оценить на примере литовского города Каунаса, где сотни евреев были убиты на заправочной станции в первые дни операции «Барбаросса». За прошедшие с того времени недели айнзацгруппа «А» сполна продемонстрировала свое исключительное рвение в деле истребления евреев. К июлю, после серии казней и погромов, командир айнзацкоманды-3 (одного из трех подразделений, входивших в айнзацгруппу «А») смог доложить, что в Каунасе уничтожено 7800 евреев. Но даже при таком темпе оставалось еще 29 000 человек, с которыми надо было что-то делать. Пока их загнали за колючую проволоку в переполненном гетто, где отсутствовали самые базовые санитарные условия. Выходить оттуда разрешалось лишь тем, кого признали достаточно крепкими для принудительного труда.

После своих «триумфов» на поприще массовых убийств в Каменце-Подольском и Бабьем Яру Фридрих Еккельн был переведен Гиммлером на другое место работы и назначен высшим руководителем СС и полиции (HSSPF), которому подчинялись айнзацгруппы в рейхскомиссариате «Остланд», включавшем балтийские государства и Западную Белоруссию. Каунас входил в его зону ответственности, хотя на практике айнзацгруппы напрямую подчинялись Гейдриху. 29 октября в качестве очередной демонстрации того, что могло произойти в любом оккупированном нацистами городе, 10 000 жителей гетто согнали, как скот, в построенную еще в XIX веке городскую крепость. Там айнзацкоманда-3 при активном содействии литовских пособников загнала их во вместительный подземный тоннель, расположенный под Девятым фортом. Здесь, следуя практике, разработанной Еккельном на Украине, их сначала раздевали, а затем расстреливали. Операция заняла почти весь день и была исключительно жестокой. К моменту ее окончания не осталось в живых ни одного еврея. По оценкам, среди убитых, помимо более чем 2000 мужчин и почти 3000 женщин, было более 200 детей. Это соответствовало распоряжению Гиммлера, отданному еще в июле: детей следовало уничтожать наравне с родителями, так как они считались не менее опасными «разносчиками заразы». В разговорах со своими коллегами из вермахта руководители айнзацгрупп и айнзацкоманд не стеснялись открыто называть своих еврейских жертв, независимо от возраста и пола, «вооруженными бандитами и преступниками» – определение, которое, как правило, не встречало возражений со стороны офицеров и солдат восточной армии.

По аналогичному сценарию развивались события в Минске после его захвата вермахтом в июле 1941 года. Там нацисты создали гетто, заперев в нем 80 000 евреев. Оно также было окружено колючей проволокой и наблюдательными вышками. Формально гетто управлялось «юденратом» (еврейским советом), но эти гражданские руководители были бессильны защитить свои общины от погромов и убийств, производившихся айнзацгруппой «Б» под командованием Артура Небе и другими подразделениями СС, нередко при поддержке регулярных войск вермахта.

К началу осени 1941 года минские гетто на протяжении более четырех месяцев подвергались практически ежедневному террору. По ночам группы солдат и полицейских врывались в дома, грабя, насилуя и убивая. Перла Агинская собственными глазами видела последствия одного такого инцидента, когда заглянула в один из домов в гетто в Зеленом переулке. В комнатке, где из обстановки были только кровать, масляный светильник и стол, она увидела жуткую картину: «У стола лежит девушка лет восемнадцати. Она совершенно голая. По девичьему телу из глубоких черноватых ран отрезанных грудей струится кровь. По всему видно, что девушка изнасилована и убита. У полового органа были огнестрельные раны». Рядом с ней лежал задушенный мужчина. В кровати – зарезанная ножом женщина, а рядом – два маленьких ребенка, которых застрелили.

В другом доме подобное случилось с семьей Коварских. Эсэсовцы вломились ночью и подняли всех с постели. «Взрослую дочь раздели донага, поставили на стол и заставили плясать, а затем убили ее. Бабушка и внучек были убиты в кровати. Двое детей, мальчик и девочка, убитые в кровати, лежали обнявшись». Еще одна девочка, Малка, была тяжело ранена и умерла на следующий день. Отец, который укрылся на чердаке, и сын, который прятался под кроватью, выжили и рассказали о том, что с ними произошло.

К началу ноября многие сотни евреев группами были отведены за город, выстроены в ряд и расстреляны. Поэтому никого не удивили распространившиеся по гетто слухи, что нацисты готовят очередной погром к 24-й годовщине Октябрьской революции. Слухи оказались верны. 7 ноября в гетто заехала колонна больших грузовиков. Вооруженные кнутами, револьверами и легкими автоматами офицеры-эсэсовцы приказали его обитателям надеть самую лучшую одежду, взять с собой детей, включая младенцев, и построиться в колонны. Их отвели в ближайший парк, где расстреляли из пулемета, установленного на грузовике. Это стало началом настоящего карнавала убийств. По всему городу на проспектах, в парках и на рынках возвели виселицы. Людей вешали, их трупы украшали плакатами с надписями «партизан», «за помощь партизанам» или «коммунист». Одного известного ученого заставили ползти по Юбилейной площади с футбольным мячом на спине. Когда он дополз до края площади, его застрелили.

В тот же день колонны грузовиков без остановки курсировали между гетто и предместьем Тучинка, на окраине города, перевозя тысячи людей. После прибытия евреев удерживали под вооруженной охраной, без пищи и воды, а их палачи стали готовиться к предстоявшей работе. По свидетельствам, собранным Василием Гроссманом, очевидцы видели, как члены вспомогательной полиции – в основном литовцы и украинцы, а также несколько белорусов – вырывали детей из рук матерей, иногда ломая им спины, или подбрасывали их в воздух и стреляли по ним в полете, после чего бросали в свежевырытые траншеи. Взрослых заставили снять одежду, а затем расстреляли из пулеметов и свалили в рвы к их детям. Некоторым удалось выжить. Одна женщина, которой пуля попала только в руку, дождалась, пока стрельба утихнет, а затем выкарабкалась из-под груды заваливших ее тел и пробралась обратно в гетто, где рассказала свою историю. Только в этом погроме, по разным оценкам, эсэсовцы и их пособники уничтожили 12 000 евреев.

Как и повсюду, подразделения регулярной армии не оставались в стороне от кровопролития. Среди особо отличившихся была 707-я пехотная дивизия, курсировавшая по Белоруссии в тылу группы армий «Центр». Состоявшая в основном из резервистов, эта часть численностью в 5000 человек под командованием убежденного нациста генерал-майора Густава фон Бехтольсхайма не делала различий между евреями и партизанами, так как «евреи и партизаны – это одно и то же, без единого исключения». Каждого из них следовало казнить. В период с 11 октября по 11 ноября с помощью «полиции порядка» 707-я дивизия расстреляла не менее 10 431 пленного. Но даже столь масштабные убийства, которые раз за разом повторялись на всем Восточном фронте, не смогли удовлетворить растущих требований нацистского руководства.

Ближе к концу сентября Гитлер сказал Геббельсу, что «города, которые в первую очередь нужно очистить от евреев, – это Берлин, Вена и Прага. Берлин в первую очередь». Но на практике первые депортируемые прибыли из столицы Австрии. 15 октября они выехали из Вены на поезде, а вслед за ними отправились составы из Праги, Люксембурга и Берлина. Проблемой для Гиммлера была не отправка, а прием на местах. Гетто в Польше, Белоруссии и Прибалтике были уже забиты под завязку. В Лодзи, Минске и Риге местные нацистские администрации решительно протестовали, утверждая, что принять новых узников невозможно. Но Гиммлер и Гейдрих не собирались уступать: фюрер отдал приказ, а его воля не подлежала обсуждению.

На самом деле в Минске вскоре нашлось свободное место. Кровавая «работа» СС 7 ноября освободила достаточно пространства в городском гетто, чтобы туда смогли поместить первые эшелоны депортированных из рейха, которые прибыли через три дня. Им еще повезло – по крайней мере, в самом начале, – что их не отправили в Каунас, где место освободилось аналогичным образом. Когда 5000 депортированных из Германии и Австрии через несколько дней прибыли в этот город, их не отправили в гетто, а погнали прямиком в Девятый форт, где по приказу Еккельна сразу же всех расстреляли. Позднее Еккельн будет утверждать (в попытке избежать смертного приговора после войны), что на встрече с рейхсфюрером СС Гиммлером тот сказал ему, что «все евреи в Остланде до последнего человека должны быть уничтожены», но официального распоряжения на этот счет найти так и не удалось, и в служебном дневнике Гиммлера отсутствует запись об этой встрече. Скорее всего, как метко заметил Кристофер Браунинг, в руководстве «царил хаос». В отсутствие последовательной стратегии «еврейский вопрос», поставленный Гитлером, по-прежнему решался произвольно и бессистемно, что давало выход ненависти и узаконивало массовые убийства.

Неудача в попытке выработать эффективное «окончательное решение», чтобы избавить рейх от евреев, вовсе не означала отсутствия решимости это сделать. Гитлер неизменно был осторожен, избегая открыто призывать к их физическому истреблению, но никогда не скрывал свое желание устранить их из своей постоянно расширявшейся империи. Так, 25 октября в «Вольфсшанце» во время очередного бессвязного монолога за ужином он напомнил своим подобострастным гостям – Гиммлеру и Гейдриху – о собственном пророчестве, сделанном в январе 1939 года: в случае если начнется война, «евреи исчезнут из Европы». Размышляя над этим, он добавил: «Это неплохо, кстати, что слухи приписывают нам план уничтожения евреев. Террор – вещь полезная». Этих слов было достаточно. Оба приспешника умели угадывать невысказанные намерения фюрера и действовать так, чтобы заслужить его одобрение. Им достаточно было лишь его доброжелательного молчаливого одобрения, чтобы беспрепятственно принимать решения от его имени.

Нельзя поверить, что Гиммлер и Гейдрих стали бы издавать директивы, приведшие к холокосту, не имея полной уверенности в том, что они действуют в соответствии с желаниями Гитлера. Неважно, хотел ли он физически уничтожить евреев, или его целью было всего лишь «очистить» от них Европу самым эффективным из доступных способов. Именно его рука направляла решения, которые осенью 1941 года привели к тому, что средством «окончательного решения еврейского вопроса» стали газовые камеры.

К октябрю 1941 года перед Гиммлером и Гейдрихом встала огромная организационная задача. Хотя многие тысячи уже были убиты, в самом Третьем рейхе и на так называемых оккупированных восточных территориях, захваченных за время проведения операции «Барбаросса», оставалось еще более 5 млн евреев. Даже Еккельну, одному из самых эффективных массовых убийц, со всей тщательностью относившемуся к планированию и организации процесса истребления, с трудом удавалось уничтожать по несколько тысяч человек в день. И это несмотря на помощь со стороны восточной армии.

Айнзацгруппы не действовали в одиночку: начиная с высших генералов и заканчивая рядовыми, вермахт как организация уже стал соучастником холокоста. Убийцам и их пособникам никогда не удалось бы уничтожить столько евреев за первые шесть месяцев войны без ведома, а часто и деятельного соучастия регулярной армии. Некоторые командиры, правда, начинали тревожиться за психическое здоровье своих солдат, которые оказывались вовлечены в эту бесчеловечную работу. Даже закаленных палачей иногда охватывал ужас от совершенных ими преступлений. У одних проявлялись симптомы тяжелого стресса, делавшие их неработоспособными. Других терзало чувство вины. Многие пытались утопить свои кошмары в алкоголе. Один еврей, ставший свидетелем убийств в Каменце-Подольском, вспоминал, как некоторые из людей Еккельна «почти впадали в истерику» и явно были «близки к нервному срыву». Высокопоставленный офицер СС Рудольф Гесс позднее вспоминал: «Многие члены [айнзацгрупп], неспособные более бродить по колено в крови, совершали самоубийство. Некоторые даже сходили с ума. Большинство… прибегало к алкоголю, выполняя свою ужасную работу».

Лейтенант Эрвин Бингель, взятый в плен советскими войсками в сентябре 1941 года, рассказал советским офицерам, что он и его товарищи видели на Украине, когда получили приказ взять под охрану аэродром на окраине Умани. Части СС уже прибыли туда. Рядом с вырытыми рвами были выставлены столы. Из города доставили большую группу евреев. Процедура была похожа на ту, которая по распоряжению Еккельна уже была опробована в Каменце-Подольском. После того как мужчины и женщины разделись и сложили свои ценности на столы, первый ряд отвели к рвам. Вооруженные пистолетами члены айнзацкоманд принялись за работу «с таким рвением», что «можно было подумать, что это дело всей их жизни», вспоминал Бингель. Среди жертв были матери, которым перед смертью приходилось смотреть, как их младенцев «хватали за маленькие ножки и убивали одним ударом рукоятки пистолета или палки, а затем бросали в яму на груду человеческих тел, где еще шевелились умирающие». В течение нескольких дней Бингель и его сослуживцы стали свидетелями еще двух массовых расправ, на этот раз в городе Виннице. Во время второй из них они наблюдали, как «орда украинцев» верхом на лошадях под командованием СС начала хватать евреев, которые избежали смерти во время первой акции и прятались в центральном парке города. Прорубая путь через парализованную ужасом толпу людей, размахивая пистолетами и саблями, они «жестоко давили человеческие тела, беспощадно убивая невинных детей, матерей и стариков». Бингель вспоминал, что после увиденного «ему пришлось отправить в отпуск двадцать процентов личного состава… они стали совершенно неспособны к несению службы».

Гиммлер уже сталкивался лично с этой проблемой в августе, когда предпринял свою первую инспекционную поездку по местам убийств на недавно оккупированной советской территории. Согласно записи в его служебном дневнике от 15 августа 1941 года, он «присутствовал при казни партизан и евреев в окрестностях Минска». По просьбе рейхсфюрера демонстрация была организована руководителем айнзацгруппы «Б» Артуром Небе (который всего лишь несколькими днями ранее уверял главнокомандующего группой армий «Центр» фон Бока, что на подконтрольной тому территории будут уничтожаться только «вооруженные бандиты и преступники»).

Сотни людей, которых отобрали для казни ради удовлетворения любопытства Гиммлера, к его приезду выстроили вдоль вырытой могилы. Взгляд рейхсфюрера СС, по-видимому, зацепился за молодого человека в центре группы, у которого были «голубые глаза и белокурые волосы». Гиммлер подошел к нему и спросил, действительно ли он еврей, являются ли оба его родителя евреями и нет ли у него нееврейских предков. Когда молодой человек не стал отрицать свое происхождение, Гиммлер якобы сказал: «Что ж, в таком случае я ничем не могу вам помочь».

Жертв заставили спрыгнуть в могилу и лечь лицом вниз. Гиммлер подошел к краю ямы, чтобы лучше видеть. Зрелище вызвало у него тошноту. В какой-то момент брызги крови и частицы мозгового вещества одной из жертв попали ему на мундир и лицо. По словам его адъютанта Карла Вольфа, «Гиммлер сильно позеленел и побледнел – его не стошнило, но он очень тяжело дышал и, отвернувшись, пошатнулся. Мне пришлось подбежать и поддержать его. Затем я отвел его от могильной ямы».

Вскоре Гиммлер достаточно овладел собой, чтобы обратиться к команде палачей. Он сказал, что теперь, увидев все своими глазами, он понял, насколько тяжела их работа, но это их патриотический долг – выполнять ее во имя того, что, как он надеется, станет тысячелетним рейхом. Произнеся эту речь, он уехал проинспектировать находившуюся неподалеку психиатрическую клинику, где на встрече с Небе обсудил возможность отыскать более эффективные и менее травмирующие психику способы массового уничтожения евреев. Он выбрал правильного слушателя. В качестве командира айнзацгруппы «Б» Небе и так всеми силами заставлял своих подчиненных истреблять максимально возможное количество евреев и других «нежелательных элементов», включая коммунистов, цыган, инвалидов и психически больных. Включение в официальный список подлежащих расстрелу женщин и детей угрожало перенапрячь его ограниченные ресурсы. Он был кровно заинтересован в поиске альтернативных решений.

В своей прежней должности главы Имперской службы криминальной полиции (Reichskriminalpolizeiamt) Небе сыграл важную роль в разработке и осуществлении гитлеровской программы эвтаназии, так называемой программы Т-4 (Aktion T4), и он был знаком с ее организационной структурой и процедурами. Первоначальная цель программы Т-4 заключалась в очищении арийской расы путем уничтожения всех детей в возрасте младше трех лет, страдавших тяжелыми наследственными физическими или психическими отклонениями. Вскоре программа распространилась и на взрослых с аналогичными заболеваниями, а затем и на людей с другими диагнозами, включая сифилис и деменцию. Отобранных для «лечения» пациентов перевозили из больниц и санаториев, где они проходили лечение, в центры Т-4 на машинах, замаскированных под официальную «благотворительную скорую помощь». По прибытии их осматривали специально отобранные врачи-добровольцы, после чего умерщвляли. Было два основных метода эвтаназии, хотя оба находились еще на стадии эксперимента: смертельная инъекция токсичных химических соединений и удушение угарным газом.

Спустя какое-то время семьи некоторых погибших начали подозревать неладное. Явно сфальсифицированные свидетельства о смерти лишь подтверждали слухи о том, что на самом деле происходило в центрах программы Т-4. Локальные протесты вскоре переросли во всеобщее негодование, которое, по словам известного британского историка Ричарда Дж. Эванса, стало «самым мощным, явным и широко распространившимся протестным движением против государственной политики с основания Третьего рейха». Протесты были настолько сильны, что 24 августа 1941 года Гитлер приказал приостановить программу. К этому времени команды медиков программы Т-4 убили более 70 000 взрослых и детей. Несмотря на отказ от проекта, он все же дал результат – не столько тем, что помог избавиться от некоторого количества некачественных арийцев, сколько тем, что подготовил почву для куда более масштабной идеи.

Вскоре после встречи с Гиммлером в психиатрической клинике Небе принялся искать способы адаптировать экспериментальные методы программы Т-4 для решения «еврейского вопроса», поставленного Гитлером. Он связался с Альбертом Видманном – химиком, работавшим под его руководством в берлинской криминальной полиции, а позднее участвовавшим в программе Т-4. Видманн прибыл в Минск с необходимым оборудованием для двух простых экспериментов. Первый из них включал в себя опыты по детонации взрывчатки в закрытом пространстве. Для оценки эффективности из Минска были привезены 25 узников, которых поместили в бункер в лесу за городом. Эксперимент удался не сразу. При первой попытке силы взрыва хватило лишь на то, чтобы убить нескольких человек. Заложили более мощный заряд, но на этот раз взрыв оказался слишком сильным. Бункер полностью разворотило, а части тел раскидало так, что они свисали с деревьев. От идеи пришлось отказаться.

Второй эксперимент оказался гораздо более многообещающим. Небе однажды чуть не погиб, когда вернулся домой в сильном подпитии и заснул прямо в гараже, не заглушив двигатель машины. Совместно с Видманном, который уже имел опыт применения бутилированного угарного газа в рамках программы Т-4, он решил провести подобный эксперимент над пациентами психиатрической больницы в Могилеве. Двадцать пять несчастных поместили в герметично закрытое помещение, к которому были подведены трубы от выхлопных систем автомобиля и грузовика, стоявших снаружи. Завели двигатели, по трубам начал поступать угарный газ, и результат не оставил никаких сомнений: газ не только был смертельным ядом, но и позволял одновременно убивать большие группы людей.

В Берлине под руководством Видманна команде инженеров поручили разработать специальную герметическую камеру с аналогичными свойствами, которую можно было бы установить на автомобильное шасси – по аналогии с машинами «благотворительной скорой помощи» из программы Т-4. Внешне такая машина выглядела неприметно, а ее внутренняя камера была напрямую соединена с выхлопной трубой двигателя. Проект был опробован в концентрационном лагере Заксенхаузен, расположенном всего в 50 километрах от Берлина. Сорок советских военнопленных раздели, загрузили в машину и повезли к лагерному крематорию, где водитель, оставив двигатель работать, повернул рычаг и перенаправил выхлопные газы машины в камеру. Через 20 минут двери открыли, и оттуда вывалились трупы. Они были ярко-розового цвета, что подтвердило: причиной смерти стало отравление газом, а не удушье.

Вскоре началось массовое производство газвагенов для использования частями СС на всех оккупированных восточных территориях. Предполагалось, что такой способ казни будет менее травматичен для исполнителей, чем массовые расстрелы. Полной уверенности в этом не было: предсмертные крики жертв и лихорадочные удары в двери машины были слышны на расстоянии, так что психологические плюсы могли быть невелики. В любом случае очень скоро на такие машины появился большой спрос.

Через несколько недель их применили в польской деревне Хелмно, расположенной к северо-западу от Лодзи. Гауптштурмфюрер СС Герберт Ланге, уже проявивший себя в массовом убийстве психиатрических пациентов в Вартегау, получил от Гиммлера приказ подобрать место для лагеря уничтожения. Хелмно годилось для этой цели. Группа польских узников принялась восстанавливать и огораживать полуразрушенный замок в центре деревни. Зондеркоманда СС под руководством Ланге уже имела опыт работы с газвагенами в рамках программы Т-4. По пути на новое место службы они, судя по всему, использовали возможность «отточить мастерство» на встреченных еврейских общинах.

Лагерь в Хелмно будет готов принять своих первых еврейских жертв лишь в декабре. Тем временем убийцы из СС под командованием Ланге не сидели сложа руки. 26 ноября они со своим газовым фургоном приехали в еврейский рабочий лагерь в Борнхагене, приблизительно в 270 километрах от Берлина. Комендант лагеря Фердинанд Гелер собрал заключенных гетто на главной площади. Он сказал им, что ради их собственного благополучия детей отвезут в детский дом, а стариков – в санаторий. Зачитали список имен, после чего тех, кого отобрали, отвели в синагогу. Фургон поставили задом ко входу в здание. В него загрузили от 70 до 80 евреев и заперли двери. В этот раз, усовершенствовав первоначальную технологию, убийцы не стали использовать выхлопные газы, а выпустили в отсек содержимое канистры с углекислым газом. Метод оказался столь же эффективным. Фургон с жертвами отогнали в ближайший лес, где из него извлекли трупы и зарыли их в наскоро выкопанных могилах. Такие поездки продолжались несколько дней. К концу операции оставшихся в живых, которые начали что-то подозревать, собрали на площади, чтобы определить, кому из них суждено отправиться в последнюю поездку. За это время люди Ланге успели убить 700 евреев.

Первая партия евреев, подлежавших уничтожению в Хелмно, прибыла в лагерь в первую неделю декабря. Когда они выходили из автобусов, их встретили служащие, которые уверяли их, что перед отправкой в рабочие лагеря Германии им нужно пройти дезинфекцию. Затем их отвели в основной зал, где приказали раздеться и передать ценные вещи команде польских заключенных. Голых мужчин, женщин и детей проводили в подвал, а оттуда по сходням – в ожидавший газваген. Процедура была та же, что и в Борнхагене: двери закрыли, внутрь пустили угарный газ, а фургон отвез мертвых в укромное место в лесу, где их похоронили в общей могиле. По мере совершенствования системы из групп еврейских заключенных стали формировать рабочие команды. Их задачей, кроме прочего, было выгружать трупы из грузовиков, хоронить их, а затем чистить машину перед следующей партией жертв. Таким образом в Хелмно было уничтожено как минимум 150 000 – а по некоторым оценкам, 180 000 – евреев.

Помимо Хелмно, в стадии подготовки или строительства находились еще три лагеря – их целью было исключительно уничтожение евреев. Один из них – Белжец – был удобно расположен между двумя крупными еврейскими гетто в польских городах Люблине и Львове (ныне территория Украины), а жертв доставляли туда по железной дороге. Комендант лагеря Кристиан Вирт (ранее он был активным участником программы Т-4 и руководил шестью больницами, в которых уничтожали пациентов) распорядился заранее сообщать всем прибывающим, что их отправляют в пересыльный центр, где им проведут обработку от вшей и выдадут чистую одежду. Фургонам Вирт предпочитал стационарные газовые камеры, но процедуры не сильно различались. Ничего не подозревающим жертвам по прибытии приказывали раздеться. Затем их по коридору отводили в помещение, которое, как они думали, было общей душевой. Чем ближе они подходили к пункту назначения, тем яростнее охранники подгоняли их плетями и криками. Как только все они скапливались внутри, двери захлопывали и замыкали. Вскоре все были мертвы.

По административному недосмотру организаторы лагеря в Белжеце оказались не готовы к тому количеству трупов, которое производили газовые камеры. Уже спустя несколько месяцев там убивали до тысячи евреев в день, и смрад от разлагавшихся трупов стоял повсюду. Офицер СС из Австрии Франц Штангль приехал на встречу с Виртом. Его проводили к холму, с которого было видно большую яму, наполненную телами. Он был в нескрываемом ужасе как от зрелища, так и от запаха:

К началу лета 1943 года, когда лагерь прекратил работу (а затем был снесен в безуспешной попытке скрыть все следы его существования), в Белжеце погибло свыше 400 000, а возможно и более 600 000, евреев.

В Собиборе, где погибнут 250 000 человек, и в Майданеке (на окраине Люблина) коменданты также сделали выбор в пользу газовых камер. Майданек так никогда и не реализовал свой потенциал целиком из-за некомпетентности и коррупции первых двух комендантов. Этот результат, а также их жестокость, исключительная даже по меркам СС, привели их к аресту и казни по приказу гиммлеровского РСХА (Reichssicherheitshauptamt – Главного управления имперской безопасности). Несмотря на все это, в Майданеке успели уничтожить 78 000 человек, из которых 59 000 составляли евреи, а остальные – прочие «нежелательные элементы». Вместе лагеря Хелмно, Белжец, Собибор и Майданек дадут более миллиона смертей в итоговой статистике холокоста.

Освенцим, где уже проводились первые эксперименты с другим отравляющим газом, со временем внесет крупнейший вклад в холокост, уничтожив еще миллион евреев. До этого Освенцим использовали главным образом как место содержания польских политических заключенных, которых заставляли работать на износ. В признание этого факта комендант Освенцима Рудольф Гесс распорядился установить на входе в лагерь кованую железную арку со словами Arbeit macht frei – «Труд освобождает». В конце 1941 года Освенцим получил дополнительную функцию – стал лабораторией для испытаний производного цианида, известного под маркой «Циклон Б». Этот яд обычно применялся как фумигант против грызунов и других вредителей. Вопрос был в том, будет ли он столь же эффективен против людей.

3 сентября 1941 года в Освенцим доставили 600 советских военнопленных. Вместе с 250 польскими узниками, которых сочли слишком слабыми для работы, их загнали в подвал под блоком II. Затем через отверстие в потолке в эту импровизированную газовую камеру опустили кристаллы «Циклона Б». Через несколько мгновений жертвы кричали в агонии и ужасе, их крики были слышны далеко за пределами подвала. В отчаянной, но тщетной попытке защититься от газа некоторые отрывали клочки ткани от одежды и затыкали ими рты. Смерть не была мгновенной, но через несколько минут стало ясно, что эксперимент принес многообещающие результаты: все люди были мертвы без единого выстрела.

Тем не менее оставалась одна проблема, которую убийцы не предусмотрели. Поскольку крематорий находился в некотором отдалении от блока II, трупы приходилось перетаскивать туда силами других заключенных – работа, которую можно было начать лишь после того, так подвал будет проветрен. Это занимало так много времени, что к тому моменту, когда можно было без опасений зайти в подвал, конечности жертв, переплетенные в предсмертных конвульсиях, застывали и распухали настолько, что становилось очень трудно отделить одно тело от другого. Со временем эту техническую проблему удалось разрешить: новые газовые камеры и крематории в расширявшемся комплексе Освенцима (получившем название Аушвиц-Биркенау) стали сооружаться в непосредственной близости друг от друга. Это был образцовый пример того, как можно построить конвейер для совершения убийств в промышленных масштабах.

К концу 1941 года холокост приобрел неуправляемую инерцию. Гиммлер и Гейдрих совместно направляли усилия айнзацгрупп – чьи возможности еще больше возросли с появлением газвагенов – на тотальное уничтожение евреев на захваченных вермахтом восточных территориях. «Еврейскую бациллу» нужно было искоренить и на территории самого Третьего рейха. В соответствии с летним приказом Гитлера уже начались первые массовые депортации из рейха в Остланд. Все шесть концентрационных лагерей, предназначенных для массового уничтожения евреев, – Хелмно, Белжец, Майданек, Собибор, Треблинка и Аушвиц-Биркенау – получили одобрение Гиммлера и находились в стадии планирования или постройки.

Гитлер поставил цель; Гиммлер, Гейдрих и десятки тысяч их преданных пособников предоставили средства для ее достижения. Когда Гиммлер 11 ноября 1941 года заметил, что «уничтожение еврейства неминуемо», он говорил от имени их всех. А когда Альфред Розенберг, руководитель Имперского министерства оккупированных восточных территорий, объяснял представителям немецкой прессы, что «еврейский вопрос» «можно решить лишь путем биологического уничтожения всех евреев в Европе», он высказывал не только свое частное мнение. Это был общий голос всех, кто имел власть и полномочия привести в исполнение непреклонную волю фюрера: на территории будущего тысячелетнего рейха не должно было остаться ни одного еврея. На полях сражений гитлеровские генералы столкнулись с затруднениями, но операция «Барбаросса» позволила реализовать по крайней мере одну ключевую задачу кампании: в тылу «еврейский вопрос» решался с чудовищной ясностью.

Как писал Кристофер Браунинг, «не было какого-то одного внятного приказа об убийствах, отданного в определенный день и доведенного до исполнителей единообразным способом», но к концу осени 1941 года уже не оставалось никакой двусмысленности относительно цели и средств ее достижения. Сроки отдельных мероприятий оставались расплывчатыми, но их конечный итог не вызывал сомнений: 6 млн евреев подлежали физическому уничтожению. Как скажет Гиммлер в своей речи в Познани два года спустя, холокост был «славной страницей нашей истории, которая никогда не была написана и никогда не должна быть написана».