23. Генерал Грязь
19 октября фельдмаршал фон Бок позволил себе мгновение нехарактерной и неоправданной самонадеянности. В приказе дня он заявил о «развале русского фронта» и поздравил своих солдат с «величайшим военным триумфом всей кампании». Если у него и были какие-либо причины для ликования, то это были длинные колонны умиравших от голода оборванных советских военнопленных, медленно ковылявших под конвоем за линией фронта. Главная дорога на Смоленск была усеяна телами мертвых и искалеченных солдат. «Снова и снова нам приходится стаскивать умирающих на обочину», – заметил Йозеф Декк, служивший в 17-й танковой дивизии. «Груды тел по краям дороги росли, словно жуткие насыпи, поднимавшиеся по обе стороны от нас и укрытые снегом». В отличие от некоторых своих товарищей, Декк тяжело переживал всеобщее моральное падение, заметив: «Это страшно вредит нашему делу, если мы не кормим пленных».
Фон Бок тоже был расстроен: «Впечатление от созерцания десятков тысяч русских военнопленных, тащившихся почти без охраны в сторону Смоленска, ужасное. Эти смертельно уставшие и страдавшие от недоедания несчастные люди брели бесконечными колоннами по дороге мимо моей машины. Некоторые падали и умирали прямо на шоссе от полученных в боях ран». Хотя он был слишком воспитан, чтобы злорадствовать при виде этих жалобных сцен, он не предпринял никаких усилий, чтобы облегчить страдания пленных. Его ум был поглощен одной мыслью – о том, что скорое падение Москвы предрешено.
Командующий 43-м армейским корпусом Готхард Хейнрици, обычно весьма осторожный в своих оценках, тоже поддался волне оптимизма. 8 октября, еще до падения Брянска и Вязьмы, он попал под обаяние гитлеровского бахвальства и заявил: «В целом можно сказать, что противник уже разбит и что теперь он потеряет оставшееся ядро своей армии, которая должна оборонять Москву», хотя и рассудительно добавил, что окруженные советские армии будут прорываться с «отчаянной храбростью». Неделю спустя, после того что он назвал «четырьмя днями тяжелой битвы», он стал еще более самоуверен, решив, что русские «терпят крах», а признаки их полного развала становятся все очевиднее. Его передовая дивизия находилась всего в 70 километрах от Москвы, и, казалось, ничто не могло помешать триумфальному завершению кампании. Оставалась лишь одна проблема, омрачавшая победные настроения: «Целый день напролет шел снег, превративший все дороги в черное бездонное болото… Я мог наблюдать длинный ряд увязших, зажатых со всех сторон и сломанных грузовиков, которые безнадежно застряли. Почти столько же мертвых лошадей лежало в грязи рядом с машинами». Распутица – время, когда дороги с началом осенних дождей становятся непроходимыми, – дала о себе знать.
Грязь была глубокой и вязкой. Тяжелые машины съезжали в воронки от снарядов, доверху наполненные водой. Ревели двигатели, и бешено крутились шины, но машины лишь глубже зарывались в трясину, пока не застревали там намертво. Только гусеничная техника могла хоть как-то помочь вытащить их, но танки были плохо приспособлены для этой цели. Они не только сжигали большое количество все более дефицитного топлива в часто бесплодных попытках вытащить застрявшие машины из трясины, но и сами быстро выходили из строя от износа. Изможденные солдаты надрывались, вытаскивая заглохшие грузовики и низкорамные тягачи, перевозившие тяжелую артиллерию, ящики с боеприпасами и стрелковым оружием. Лошади барахтались и падали, все еще скованные оглоблями, храпели в ужасе и били ногами во все стороны в тщетных попытках подняться. Столкнувшиеся телеги сплетались друг с другом вожжами и цепями, сверху без остановки лил дождь. Транспортное сообщение полностью встало, пока направлявшиеся на фронт грузовики пытались как-то объехать друг друга в этом разрастающемся хаосе.
Старший хирург Петер Бамм, прикрепленный к роте конной артиллерии, описал одну из таких сцен:
Всех охватила неконтролируемая ярость. Все кричат друг на друга. Потные, ругающиеся, забрызганные грязью люди пытаются подгонять потных, дрожащих, покрытых слоем грязи лошадей, у которых изо рта уже идет пена. Вдруг ярость стихает. Кто-то прикуривает сигару. Кто-то берет ситуацию в свои руки. Лошадей распрягают. Телегу со сломанным колесом освобождают от груза… Люди наступают прямо в воду, которая льется за голенища их сапог. Они хватают грязное колесо и с криками «Тащи! Тащи!» вручную сталкивают пустую телегу на обочину… Слева и справа поля усеяны странным набором из походных печей, табуреток, остовов кроватей, переносных радиостанций, ящиков из-под боеприпасов, фонарей…
Эти условия были настоящим испытанием даже для самых стойких солдат. Чтобы хоть как-то защититься от морозов, бойцы начали запихивать газетную бумагу между мундирами и рубашками, обкладывать ею животы и ноги внутри штанов. Это чуть-чуть помогало, но все равно не могло защитить от холода, который пронизывал тело до мозга костей, а часто и до самой души. Даже Вильгельм Прюллер, чья вера в фюрера оставалась непоколебимой, не мог не испытывать подавленность под дождем, снегом и при ледяном ветре, который «свистел из каждого уголка и щели». Потеря чемодана со свежим бельем, нехватка шинели и одеяла, отсутствие писем из дома – все это лишь усугубляло его настроение. Но сильнее всего угнетала таившаяся в глубине сознания догадка, что ему, возможно, предстоит провести долгую тяжелую зиму в России, а не со своей любимой семьей.
Хейнрици, солдаты которого все еще были в летней униформе, уже обратил внимание на их лишения. В день годовщины своей свадьбы он сообщил жене:
Никто на самом деле не может себе представить, какие тяготы каждому из нас приходится переносить здесь, на этой погоде, в этой местности, при таком состоянии всей этой страны, а еще и в военное время… Лишь тот, кто испытал это сам, в силах понять, что означает находиться на посту всю ночь без теплой одежды (например, без перчаток), с мокрыми ногами, в лесу без укрытия, замерзая без горячего питья, а иногда и с пустым желудком.
Он уже обращался с просьбой обеспечить его войска зимней одеждой, но получил от руководства группы армий «Центр» резкий отказ. Ему было «категорически» заявлено, что боеприпасы и продовольствие важнее теплых вещей, заметил он сухо. «На мой взгляд, “категорические” решения чаще всего неверны».
Гудериан также отправлял официальный запрос с просьбой обеспечить его 2-ю танковую армию подходящим для зимы обмундированием. Результат был немногим лучше. От него просто отмахнулись, неопределенно заверив, что запасы обмундирования уже в пути, и настрого запретили обращаться с подобными просьбами впредь. Но от зимы просто так отмахнуться было нельзя. Когда до «Вольфсшанце» дошли вести о том, что недостаток подходящей одежды может вскоре сказаться на боеспособности восточной армии, даже Гитлер выразил беспокойство. Вызвав к себе генерал-квартирмейстера армии Эдуарда Вагнера, он потребовал доложить, снабжаются ли войска достаточным количеством зимнего обмундирования. Вагнеру пришлось признать, что группы армий «Юг» и «Север» к концу месяца получат только половину от предназначенных им поставок, в то время как группа армий «Центр» к тому же сроку получит всего лишь треть. Однако он поспешил заверить фюрера, что эта недостача будет восполнена в самое ближайшее время. Несколько дней спустя Вагнер представил Гитлеру для осмотра комплект зимнего снаряжения. Набор, состоявший из теплого нижнего белья, толстых рубашек, шерстяных носков, крепких зимних сапог, тяжелых непромокаемых курток и штанов с подкладкой, по-видимому, произвел на фюрера впечатление.
Через неделю, 8 ноября, в своей речи в Мюнхене по случаю 18-й годовщины «пивного путча» фюрер, казалось, сам опьянел от силы собственной риторики: «Никогда прежде огромная империя не была сокрушена и разгромлена за столь короткий срок, как теперь – Советский Союз», – говорил он своим последователям. Это был триумф, состоявшийся во многом благодаря «неслыханной, беспримерной храбрости и самопожертвованию нашего немецкого вермахта». Его фантазии остались без возражений: никто из высшего командования не осмелился добавить в поток его рассуждений нотку реальности. Главнокомандующий сухопутными силами Браухич знал, что группа армий «Центр» с начала операции «Барбаросса» потеряла 300 000 человек и что ожидаемые пополнения составят лишь половину этого числа, но все же был убежден, что фон Бок возьмет Москву до наступления зимы. К тому времени, как фюрер вернулся в «Вольфсшанце», погода на востоке быстро ухудшалась, а температура стремительно падала.
Ухудшавшиеся погодные условия не столько создавали новые проблемы, сколько усугубляли те, с которыми 2-я танковая армия уже столкнулась, когда ее наступление на Москву начало замедляться. Гудериан сетовал на «ужасающие грязевые топи», но гораздо важнее самой распутицы оказалось невыгодное для немцев соотношение огневой мощи: его танки явно уступали более тяжелым советским машинам, таким как Т-34, и именно в таких условиях это проявилось особенно остро. Можно было обвинять во всем вездесущую грязь, но Гудериан знал, что только этим нельзя удовлетворительно объяснить нараставшие трудности, с которыми сталкивались его танки. Как он докладывал в штаб группы армий «Центр», противник превосходил их в техническом отношении. Там, где «многочисленные Т-34 вступали в бой», они наносили немцам тяжелые потери. Снаряд, выпущенный из короткоствольного 75-миллиметрового орудия немецкого танка T-IV, отскакивал от брони Т-34, как брошенный булыжник. Единственным способом вывести советскую машину из строя было перебить одну из ее гусениц или уничтожить ее силовую установку прямым попаданием сзади. Но даже тогда гарантированный успех давало лишь точное попадание в вентиляционную решетку над двигателем. Требования к мастерству и смелости экипажа для выполнения такого маневра еще больше возрастали в условиях слякоти.
Ухудшало положение еще и то, что Красная армия – которой, естественно, приходилось действовать в тех же условиях – приспособила свою тактику боя для отражения немецкого наступления. Вместо того чтобы бросать свои танки в лобовые атаки на немецкие позиции, советские генералы начали посылать вперед пехоту – ценой огромных потерь, – а затем били танками с флангов, скрывая их в березовых лесах, покрывавших значительную часть местности вокруг Москвы. Для противодействия этой тактике, по мнению Гудериана, было необходимо срочно создать новую модель танков с более мощным орудием, а также обеспечить 2-ю танковую армию противотанковыми пушками с достаточной начальной скоростью снаряда, чтобы пробивать броню Т-34. На практике советские контратаки в сочетании с погодой начинали наносить серьезный урон и технике, и лошадям, перевозившим немецкую артиллерию. Боевой дух войск резко упал.
Всего через несколько дней после триумфальных заявлений Гитлера о падении Советского Союза настроение немецких солдат на фронте изменилось самым драматическим образом. Офицеры и рядовые восточной армии могли винить в участившихся неудачах погоду, но на самом деле причиной стремительно нараставшего кризиса была не она. Климат никак не мог объяснить стремительно нараставшую нехватку боеспособных войск или критический дефицит в поставках на фронт новой бронетехники, грузовиков, запчастей, топлива, продовольствия и подходящего обмундирования. Внешние условия всего лишь усугубляли катастрофические ошибки в прогнозах, планировании и логистике, которые стали результатом иллюзий и самообмана главнокомандующего вермахтом и раболепного послушания его запуганных генералов.
К концу октября фон Бок начал понимать, что его собственные недавние победные реляции оказались несвоевременными. Пытаясь сохранить темп наступления, он был вынужден прибегнуть к крайним мерам. 21 октября он решил, что командиры моторизованных частей, «парализованных» состоянием дорог, должны бросить технику и сформировать из личного состава импровизированные пехотные полки, которые при поддержке артиллерии могли бы продолжать сражаться, «вместо того чтобы просто сидеть без всякой пользы» за линией фронта. Однако на его обращение к Браухичу с просьбой одобрить этот план последовал отказ. В очередной вспышке раздражения фон Бок язвительно заметил: «Это не меняет того факта, что разумные командиры действуют именно так по собственной инициативе».
Вместе с большинством своих коллег Хейнрици был склонен обвинять «генерала Грязь», а не промахи ОКХ в тех суровых трудностях, с которыми столкнулся его 43-й корпус:
После того, как сопротивление Красной армии к западу и к югу от Москвы было сломлено, на защиту России встала мать-природа… возможности для нашего продвижения весьма ограничены… грузовик проехал расстояние в 35 километров за 36 часов… Все были страшно удивлены тем, что ему вообще удалось проехать. Большинство автомобильных колонн застряло в глубокой грязи, в болотах, на глубоко изрезанных дорогах с выбоинами в полметра глубиной, залитыми водой. Грузовики, которые и без того находились в плачевном состоянии, сейчас просто ломаются (а запчасти невозможно достать). Бензин, хлеб, овес – ничего из этого до нас не доезжает. Лошадиные упряжки застревают, орудия не могут проехать, все солдаты – будь то пехота или кто-либо еще – больше заняты толканием и вытаскиванием, чем боями. Дороги завалены мертвыми лошадьми и сломавшимися грузовиками. Вновь и вновь слышны причитания: это не может больше так продолжаться!
Несмотря на все это, в нем еще сидел демон уверенности. В то время как Гудериан склонялся к грустным размышлениям о «духовном» истощении, которое начало охватывать даже его высших офицеров и сильно отличалось от «приподнятого настроения, господствующего в ОКХ и в штабе группы армий “Центр”», генералов которого он считал «опьяненными запахом победы», Хейнрици ни на мгновение не допускал мысли о том, что победа окажется под вопросом. «Не беспокойся о рождественских подарках из Москвы, – писал он своей жене 24 октября. – В настоящий момент русский упорно обороняется. Много крови прольется перед тем, как мы туда доберемся, но мы обязательно это сделаем. Мы могли бы залезть в это коммунистическое гнездо, но лучше дать им умереть с голода или замерзнуть вместо того, чтобы ввязываться в изнурительные уличные бои».
Хейнрици мог обманывать себя, но он не был романтиком, в отличие от многих рядовых бойцов, чья почти мистическая вера в Гитлера заставляла их безропотно переносить самые жестокие лишения. Один безымянный унтер-офицер кратко выразил это чувство: «Для нас слова фюрера являются священным писанием». Стоически перенося непогоду, рядовой пехотинец фон Каулль писал:
Фюрер стал величайшей фигурой столетия, в его руках находятся судьбы мира… Пусть его сверкающий меч обрушится на это сатанинское чудовище. Да, удары все еще жестоки, но ужас будет загнан в тень… по воле, вдохновляемой нашей национал-социалистической идеей… я рад, что могу участвовать – пусть в качестве крошечного винтика – в этой войне света против тьмы.
Победы немцев под Брянском и Вязьмой нанесли Красной армии тяжелые раны, но они оказались не смертельны. На самом деле уцелело еще достаточно советских войск, которые стали оказывать еще более ожесточенное сопротивление после того, как Жуков начал срочную перегруппировку своих сил вдоль 220-километровой Можайской линии. Под Бородином, в месте знаменитой битвы Наполеона с Кутузовым, дивизия СС «Рейх» и 10-я танковая дивизия под командованием генерала Гёпнера пытались прорваться сквозь слабо укомплектованную людьми, но хорошо эшелонированную сеть советской обороны, вонзившись клином в самый ее центр. Прибыв на фронт и поговорив со своими солдатами, Гёпнер был удивлен упорством оборонявшихся. «Впервые в этой войне число убитых у русских намного превысило количество взятых нами в плен», – сухо заметил он.
Советское отступление из-под Брянска и Вязьмы было паническим и хаотичным. «Мы были точно перепуганное стадо», – вспоминал об отступлении от Бородина Борис Баромыкин, служивший в 32-й стрелковой бригаде. По его словам, ему и другим пехотинцам выдали винтовки, многие из которых были еще покрыты кровью их погибших товарищей. Вскоре после прибытия их боевой дух укрепили незабываемой демонстрацией железной воли Жукова. Пехотинца из одной из среднеазиатских республик обвинили в самовольном оставлении позиции. Часть, в которой служил Баромыкин, построили для оглашения приговора. Возглавлявший военный трибунал майор, ознакомившись с делом, зачитал вердикт перед собравшимися войсками: «Дезертирство с передовой линии – расстрел на месте». Приговоренный, который очень плохо говорил по-русски, не понял сказанного. Он стоял в паре метров от Баромыкина и спокойно жевал кусок хлеба, когда майор подошел к нему и в упор выстрелил ему в голову. «Парень упал прямо передо мной. Это было ужасно, – писал Баромыкин. – Что-то умерло во мне, когда я это увидел».
Жестокость наказаний, как и ужас от перспективы попасть в плен, конечно, сыграла свою значительную роль в том, что советские войска сражались с небывалой стойкостью. Но битва при Бородине, как и бои на других участках фронта, показала, что патриотический порыв был еще более мощной движущей силой. Под Бородином 4-й танковой группе немцев противостояли две стрелковые дивизии, недоукомплектованная бригада танков Т-34 и полк, вооруженный «катюшами» – недавно изобретенными многоствольными мобильными установками, способными наносить сокрушительный залп из всех стволов одновременно. Немецкий лейтенант СС наблюдал из ближайшего леса за ходом сражения, когда русские танки выдвинулись на позиции, чтобы отразить натиск немецкой пехоты, которая под прикрытием артиллерии приближалась к советским укреплениям. Когда они подошли ближе,
началась стрельба такой силы, какую мне раньше никогда не доводилось видеть… Я услышал характерный звук русских ракетных установок… Нырнул под дерево и наблюдал за страшным, но при этом удивительно красивым зрелищем разрывавшихся при попадании ракет… Внезапно позади нас разверзся настоящий ад. Этот оглушительный грохот невозможно передать словами – его нужно услышать. Он смешивался с разрывами русских снарядов. Все вокруг свистело, гремело, шипело и ревело от одновременной работы артиллерии, пулеметов и минометов. Эффект был ужасающим.
В тот вечер Гёпнер ввел в бой еще больше танков, которые при поддержке с воздуха с беспощадной точностью стирали в порошок то, что еще оставалось от советских линий обороны. Советский танковый командир генерал-майор Дмитрий Лелюшенко, известный своим личным мужеством, со всем штабом – офицерами, солдатами и ординарцами, вооруженными коктейлями Молотова, – встал на пути танков Гёпнера, стремительно двигавшихся в направлении его командного пункта. Лелюшенко был серьезно ранен, и его пришлось унести с поля боя, но его люди не сдавались до самого конца, пока не были полностью уничтожены.
Сражение длилось несколько дней. Один из защитников Бородинского поля, Макарий Барчук, вспоминал момент, когда немецкие танки наконец перевалили через советские траншеи и «устремились к нам в тыл… За танками ринулись автоматчики. Они старались деморализовать нас – кричали в мегафоны и транслировали звуки стрельбы, создавая ощущение, что мы окружены и огонь ведется со всех сторон». Спустя какое-то время некоторые из его сослуживцев больше не смогли этого выносить. Бросив позиции, они поднялись во весь рост и пошли в сторону противника. Хорошо помня о приказе Жукова, Барчук не медлил: «Мы перестреляли их, а затем продолжили бой. Пропустить немцев мы не могли». Однако, по словам Баромыкина, им и его товарищами двигал не столько страх, сколько слова комиссара о том, что они «станут наследниками тех, кто победил Наполеона». Таким образом, вспоминал он, «мы стали думать о Москве и о нашем долге защищать столицу России. Это наш город – и мы не хотели, чтобы враг его захватил. Мы решили стоять до конца». Их сопротивление было настолько упорным, что прошло еще три дня ожесточенных боев, прежде чем Гёпнер смог выбить защитников с Бородинского выступа.
Воспоминания об их отступлении будут часто вставать у Баромыкина перед глазами:
[Это был] оживший кошмар. Человеческие внутренности свисали с деревьев – тела солдат забрасывало туда чудовищной силой взрывов. Снег вокруг нас был красным от крови. Стоял всепроникающий едкий запах немытых мужских тел, засохшей свернувшейся крови и гари. Чтобы задержать продвижение немцев, мы поджигали все, ничего не оставляя врагу. Мы были полны решимости остановить их.
Гёпнера впечатлило и отрезвило такое упорство. Натиск его войск шесть дней сдерживала небольшая группировка – 32-я стрелковая дивизия, – и это была вовсе не часть якобы «разгромленной» армии, а свежие силы, недавно переброшенные с Дальнего Востока. В своем отчете из штаб-квартиры, расположенной к западу от Бородина и Можайской линии, Гёпнер не стал задерживаться на том, как «ужасное состояние» дорог замедлило немецкое продвижение, а отметил совсем другое: «Сопротивление защитников Москвы оказалось намного сильнее, чем я ожидал… Под Можайском, на главном шоссе на Москву, где сосредоточена самая мощная оборона, мне пришлось вести по-настоящему тяжелый бой. Русские сражались здесь с удивительным мужеством».
Ожесточенность боев на фронте также вела к тому, что некоторые солдаты отбрасывали последние остатки человечности. В поразительно откровенном описании одного такого эпизода Баромыкин рассказывал, как
изменилось настроение наших солдат [после того, как] мы, наконец, почувствовали железную решимость нашего командира генерала Жукова во что бы то ни стало остановить врага… Тупое безразличие сменилось свирепой ненавистью к немцам. Мы решили отвечать насилием на насилие. Однажды, ближе к концу октября, противник выбил нас из деревни, которую мы удерживали, и начал обстреливать отступавших. Но мы перегруппировались, а затем отбили деревню. Мы захватили живыми пять немецких солдат и буквально разорвали их на части голыми руками, зубами, чем попало. Один даже схватил ножку от стола и проломил кому-то череп. Мы убили их в припадке ненависти.
Ненависть порождала ненависть. На другом участке фронта Роберт Рупп, служивший офицером в одном из пехотных полков 2-й танковой армии, оказался в занятой немцами деревне Михайловке. Солдатам приказали оцепить ее по периметру. Каждого, кто вел себя «подозрительно», предстояло расстрелять на месте, гражданских «вздернуть в назидание остальным», а деревню затем сжечь. Поводом для этой расправы стало якобы то, что недалеко от деревни партизаны убили пятерых немецких солдат. Когда Рупп спросил командира своей роты, не является ли такая реакция «чрезмерной», тот твердо ему возразил: «Это закономерный ответ. Он подействует устрашающе». Рупп наблюдал, как одни солдаты уводили скот, а другие в это время спешили в деревню с боеприпасами и лопатами, которыми, как он догадывался, предстояло рыть братские могилы. «Затем я услышал выстрелы и детские крики. Я понял, что мы собираемся устроить бойню».
Группа солдат бежала через деревню, швыряя факелы на соломенные крыши, которые вспыхивали почти мгновенно. Вскоре все 50 домов (в некоторых из них испуганно сгрудились целые семьи) были объяты пламенем. «Мы слышали ужасный рев скота, крики женщин и детей – а затем они стихли… Мы уехали из деревни, а небо за нами отсвечивало темно-красным цветом».
Заняв должность командующего Западным фронтом и сразу же прибыв на фронт, Жуков надеялся удержать Можайскую линию, которая вытянулась дугой на 220 километров с севера на юг, образовав внешний оборонительный щит, прикрывавший основные подступы к столице. Пять крупных рек и сеть автомобильных и железных дорог восточнее этой линии должны были позволить перебрасывать войска на любой участок, где возникала угроза прорыва. Но, как отмечал Жуков, всегда готовый винить в неудачах других, его предшественники допустили ряд столь «серьезных просчетов», что к середине октября обстановка изменилась. В своем резком заключении, призванном выставить себя в лучшем свете, он упрекал их за то, что они проигнорировали разведданные о готовящемся прорыве к Москве и, что особенно важно, не смогли «создать эшелонированную оборону, а главное – своевременно укрепить противотанковые рубежи».
Можайскую линию теперь удерживали всего 45 батальонов вместо запланированных 150. Они были развернуты с интервалом в среднем 5 километров друг от друга и имели на вооружении лишь винтовки и пулеметы. Поддержку им оказывали курсанты московского артиллерийского и военно-политического училища. Это была очень «тонкая красная линия». Как в своей книге лаконично выразился Жуков, «дорога на Москву не была полностью прикрыта».
Однако же, несмотря на падение 12 октября Калинина, расположенного в 180 километрах к северо-западу от Москвы, а через два дня – Калуги в 150 километрах к юго-востоку, а также окружение под Брянском и Вязьмой, Жуков не проявлял ни паники, ни тревоги. Напротив, в тот самый день, когда фон Бок праздновал «крах» русского фронта, а Сталин ввел в Москве осадное положение, он представил своему главнокомандующему план по переброске основных сил своего недавно сформированного Западного фронта назад к Москве. Этот маневр должен был остановить дальнейший натиск немцев: предполагалось создание глубоко эшелонированных оборонительных позиций, стратегически расположенных вокруг плотной сети лесов, рек, железных и автомобильных дорог, пересекающих подступы к столице. Жуков не сомневался, что противник попытается прорвать Можайскую линию, но был уверен, что такая глубокая оборона сможет подорвать его боевые порядки, обескровить, растянуть и истощить атакующих настолько, что у них не останется шансов на успех. В любом случае другого выхода не было. Сталин сразу же согласился.
По настоянию Жукова Военный совет Западного фронта в тот же день обратился с призывом к войскам под его командованием:
Товарищи! В грозный час опасности для нашего государства жизнь каждого воина принадлежит Отчизне. Родина требует от каждого из нас величайшего напряжения сил, мужества, героизма и стойкости. Родина зовет нас стать нерушимой стеной и преградить путь фашистским ордам к родной Москве. Сейчас, как никогда, требуются бдительность, железная дисциплина, организованность, решительность действий, непреклонная воля к победе и готовность к самопожертвованию.
Это не было преувеличением.
В своем коллективном презрении к народу России и к лидерам мнимого еврейско-большевистского заговора с центром в Москве нацистское верховное командование сильно недооценило решимость советского народа, их армии и правителя, который всеми ими руководил. Они так и не поняли, что опыт, полученный Гёпнером под Бородином, не был исключением из правила, что Красная армия продемонстрировала удивительную стойкость, что ее генералы проявили тактическую гибкость и изобретательность, нередко ставившую в тупик фронтовых командиров немецкой восточной армии, что Красная армия, как оказалось, располагает серьезными запасами бронетехники и вооружения, которые часто превосходили по качеству их собственную технику, что, несмотря на потерю более 3 млн человек, на смену им вскоре приходили подкрепления, пусть даже часто плохо подготовленные и плохо вооруженные, что – каковы бы ни были причины – советские солдаты были готовы умирать за свою Родину с неменьшей страстью, чем те, кто сражался во имя Третьего рейха, и что – фактор, значение которого трудно переоценить, – они сражались на знакомой им земле, в привычных условиях, защищая свои дома и семьи от ненавистного захватчика, и им по-настоящему было что терять.
Ко второй половине октября стратегические фантазии Гитлера стали входить в прямое противоречие с оперативной обстановкой. Предчувствуя скорую победу на Центральном фронте, он выбрал именно этот момент, чтобы вновь настоять на своем стратегическом замысле овладеть северными и южными областями Советского Союза – параллельно с политическим обезглавливанием страны через взятие Москвы. Будучи убежден, что враг уже «сломлен и больше никогда не восстанет», 12 октября он приказал группе армий «Центр» не пытаться сокрушить Москву фронтальным ударом, а окружить столицу, тем самым парализовав большевистское руководство.
Фон Боку было приказано отвлечь значительные силы с центрального направления удара на Москву и перебросить их на юг (чтобы овладеть Курском) и на север, в сторону Ладожского озера. Эти судьбоносные приказы – отражавшие озабоченность фюрера времен затяжной августовской паузы – не учитывали реальную обстановку на фронте и спровоцировали бурную перепалку между ОКХ и штабом группы армий «Центр». Чтобы выполнить новый приказ Гитлера, вечно угодливый Браухич велел фон Боку подготовить переброску целого бронетанкового корпуса из 2-й танковой армии Гудериана, наступавшей на северо-восток в сторону Тулы (170 километров от Москвы), чтобы затем развернуть его на юго-восток в сторону Воронежа (460 километров от Москвы). Фон Бок воспротивился, настаивая, что его первоочередная задача – взять Тулу, а поскольку «боевая мощь танковых и моторизованных дивизий фактически не превышала боевой мощи полков», для выполнения поставленной задачи ему потребуется привлечь все силы 2-й танковой армии Гудериана.
Расстроенный растущими доказательствами того, что операция «Тайфун» начала как метафорически, так и буквально выдыхаться, Гитлер еще раз потребовал предпринять сильные и непрерывные атаки на северном и южном флангах группы армий «Центр». Фон Бок был в ужасе:
Разделение группы армий и ужасные погодные условия в значительной степени явились причиной того, что продвижение наших войск резко замедлилось. В результате этого русские получили дополнительное время для укрепления обороны и пополнения своих поредевших дивизий. Тем более бо́льшая часть разветвленной железнодорожной сети вокруг Москвы все еще находится в их руках. И это очень плохо!
На севере Красная армия настолько успешно отражала натиск в направлении Ладожского озера, что наступление пришлось приостановить после того, как оно продвинулось всего на несколько километров. На юге план переброски танков Гудериана от Тулы к Воронежу оказался мертворожденным из-за множества противоречащих друг другу распоряжений. Получив 26 октября от начальника оперативного отдела ОКХ генерала Адольфа Хойзингера послание с требованием к группе армий «Центр» выполнять приказы Браухича, фон Бок позвонил Гальдеру. «Я не имею представления, какую цель преследует верховное командование, направляя 2-ю танковую армию на Воронеж», – сказал он начальнику штаба. Гальдер, который был озадачен ничуть не меньше, согласился, что это вряд ли принесет какую-то пользу.
Браухич пытался нащупать выход из тупика, приказав фон Боку приостановить наступление Гудериана под Тулой. Фон Бок был возмущен и ответил, что «по тактическим и психологическим причинам» он не собирается выполнять приказ своего главнокомандующего. В тот вечер, чтобы рассеять последние сомнения, он предупредил Хойзингера о том, что в случае, если Браухич будет настаивать на своем приказе, ему или какому-нибудь другому высокопоставленному офицеру из ОКХ придется лично сообщить об этом Гудериану. «Наступление танковой армии и приданных ей пехотных корпусов начиналось в ужасных условиях и требовало огромных усилий для его поддержания. Так что, если я сейчас отдам приказ остановиться, люди сочтут, что я сошел с ума», – возмущался он. Но, опасаясь навлечь на себя гнев Гитлера, Браухич не отважился отступить. В ту ночь из ОКХ пришли еще две телеграммы, в которых фон Боку приказывалось остановить продвижение Гудериана под Тулой. Он проигнорировал обе, но на следующее утро попытался разрешить патовую ситуацию, сообщив Гудериану, что со временем может потребоваться сменить направление атаки в сторону Воронежа.
Впервые Гитлер оказался в растерянности. Не сумев разрешить конфликт между генералами, спровоцированный его непродуманными приказами, он был вынужден следовать за развитием событий на земле. Наступление в сторону Ладожского озера, на север, которое и без того захлебнулось, нужно было приостановить, а продвижение Гудериана к Москве, согласно приказу ОКХ, полученному фон Боком 28 октября, следовало продолжить, «чтобы не терять времени». Это был причудливый, но весьма наглядный пример хаоса в системе военного управления Третьего рейха.
Огромное количество времени уже было потеряно. Первоначально Гитлер намеревался начать операцию «Барбаросса» в мае 1941 года, но решение перебросить несколько дивизий на Балканы для разгрома Югославии и оккупации Греции вынудило его отложить наступление на целых четыре недели. Еще три недели было потеряно в период с конца июля до середины августа, пока он колебался между двумя сценариями уничтожения СССР. В тот момент в вермахте все еще полагали, что Красная армия развалится через несколько недель и уж точно задолго до наступления зимы. В результате не было принято никаких мер для преодоления совершенно предсказуемых трудностей, вызванных распутицей.
В своей убежденности, что Третий рейх не только непобедим, но и имеет неотъемлемое право завоевывать любые новые земли во имя идеи нацизма, генералы – как в ОКХ, так и на фронте – уверили себя в том, что советский военный колосс вот-вот развалится, что огромное количество пленных свидетельствует о крахе советского командования и боевого духа, а значит, Москва вот-вот окажется у них в руках. Не обращая внимания на вести с фронта, говорившие о том, что советская военная машина пусть и ослаблена, но по-прежнему сильна, они предпочли закрывать глаза и на собственные вопиющие просчеты. Когда осень сменилась зимой, они утешали себя мыслью, что причина их неудач – распутица, будто это было не ежегодное природное явление, которое следовало предусмотреть заранее, а нечто вопиюще несправедливое, нарушившее «правила войны». Им почти не приходило в голову и то, что генерал Грязь ставит перед советскими армиями те же трудности, что и перед ними самими: русские танки и грузовики так же должны были прокладывать путь по ужасным дорогам, их лошади так же выбивались из сил, а их запасы топлива, запчастей, оружия, продовольствия и обмундирования так же должны были добираться до войск на передовой. Распутица не могла служить оправданием провала операции «Тайфун».
Ухудшившаяся погода неизбежно сказывалась на способности группы армий «Центр» маневрировать с теми скоростью и точностью, которые были необходимы для нанесения быстрого и смертельного удара по Москве, как это предусматривали планы германского верховного командования в начале операции. Однако его неспособность учесть силы, которые оставались у Красной армии, на фоне собственных истощавшихся ресурсов была куда более серьезной проблемой. К концу октября самонадеянность Гитлера настолько овладела высшим руководством ОКВ и ОКХ, что оно уже не могло здраво оценивать надвигавшиеся логистические трудности. В результате фон Бок испытывал острую нехватку бронетехники, вооружений, запчастей, топлива, снаряжения, обмундирования и людских ресурсов. Кроме того, впечатляющие успехи восточной армии были достигнуты очень высокой ценой. Сейчас пехотные и бронетанковые дивизии армии были укомплектованы в среднем на половину или две трети от штатной численности. Танковые дивизии были укомплектованы лишь на 35 %, и лишь треть машин была все еще на ходу. Формально у вермахта на Восточном фронте по-прежнему было 136 дивизий, но фактически они равнялись всего лишь 83 полноценным дивизиям. Потери немцев составили 680 000 человек (40 % из которых приходилось на группу армий «Центр»), что составляло ровно 20 % всей восточной армии в начале операции «Барбаросса». Такой уровень потерь нельзя было долго выносить.
Гитлер отказывался взглянуть в лицо фактам. Никакие доводы не могли поколебать его внутренней убежденности, что победа неизбежна, а Москва будет разрушена до основания. 27 октября он сказал Геббельсу: «Мы ждем, пока просохнут или замерзнут дороги. Как только наши танки снова смогут завести моторы, а дороги освободятся от грязи, советское сопротивление будет сокрушено в относительно короткий срок». Но задержка все-таки раздражала его. 29 октября в обход фон Бока он вызвал к себе в «Вольфсшанце» фельдмаршала Гюнтера фон Клюге, командующего 4-й армией, но не для того, чтобы выслушать его, а чтобы устроить ему выволочку. Клюге вернулся в штаб и доложил: «Фюрер считает неправдоподобными письменные доклады из группы армий “Центр”, касающиеся нехватки личного состава, трудностей со снабжением и непроходимых дорог. Он очень обеспокоен тем, что Москва до сих пор не пала, и недоумевает, почему мы не смогли предусмотреть всех возможных случайностей».
Но, несмотря на все запугивания и угрозы, даже Гитлер не мог заставить фон Бока совершить невозможное. Группа армий «Центр» была обессилена во всех отношениях – с точки зрения и людских, и материальных ресурсов. Приказа о приостановке наступления не поступало, но оно все же приостановилось. Даже самые твердолобые генералы наконец осознали, что без передышки для отдыха, восстановления сил, перегруппировки и перевооружения «Москва к Рождеству» так и останется недостижимой мечтой. Операция «Тайфун» завязла в грязи – но не из-за грязи.
