21. Операция «Тайфун»
3 октября Гитлер отправился в берлинский Дворец спорта для открытия ежегодной кампании зимней помощи (Kriegswinterhilfswerk), проводимой «благотворительным отделом» НСДАП. Целью кампании был сбор средств для обеспечения бедняков самым необходимым под трогательным лозунгом: «Никто не должен голодать или мерзнуть». Толпа встречала его поднятыми в нацистском приветствии руками. Фюрер выглядел утомленным, но, окруженный преданными массами, вскоре оживился. Он только что вернулся из «Вольфсшанце», где отдал приказ о новом наступлении, сообщив войскам на фронте, что это станет «последней решительной битвой этого года», что их враг – это «не солдаты, а скопище зверей» и что их имена «останутся на все времена связанными с самыми громкими победами в истории». Выступая перед восторженной аудиторией в Берлине, он пошел еще дальше. В конце долгой и беспорядочной речи, прерываемой частыми аплодисментами, он довел слушателей до исступления – к которому, вероятно, примешивалось чувство облегчения, – заявив, что Советский Союз «уже сломлен и никогда не восстанет».
Его высшие генералы в большинстве своем не возражали. В ходе операции «Барбаросса» шли ожесточенные бои, за три месяца с небольшим погибло 185 000 солдат, но немецкие войска продвинулись более чем на 800 километров вглубь Советского Союза на фронте общей протяженностью в 1600 километров. Они взяли Киев, осадили Ленинград, а теперь, после побед под Минском и Смоленском, готовились нанести удар по столице, до которой оставалось всего 300 километров.
Однако, несмотря на публичные уверения в том, что Советский Союз «сломлен», Гитлер отчаянно стремился уничтожить Красную армию как значимую угрозу до наступления суровой русской зимы. Времени оставалось мало, и он спешил. План, получивший кодовое название «Операция “Тайфун”», был достаточно прост: осуществить массированный прорыв обороны советских армий, сосредоточенных перед Москвой в качестве щита, в темпе блицкрига выйти на окраины столицы, а затем быстро ликвидировать нервный центр иудеобольшевизма. Это не привело бы к физическому уничтожению Советского Союза, но, как надеялся Гитлер, после такого удара Левиафан уже действительно «никогда» не восстанет.
Для этого восточная армия была кардинально реорганизована, чтобы обеспечить «самую плотную концентрацию танковых, моторизованных и пехотных дивизий, которую когда-либо собирала нацистская Германия». Финальный удар по Москве должна была нанести группа армий «Центр», значительно усиленная частями, которые перевели из групп армий «Север» и «Юг». В ее распоряжении было 75 пехотных дивизий и три из четырех имевшихся на Восточном фронте танковых групп (2-я, 3-я и 4-я), которые вместе насчитывали более 1000 танков и 14 000 артиллерийских орудий, при поддержке 1390 боевых самолетов. Фон Бок командовал грозной, почти непобедимой военной силой.
Операция «Тайфун» началась 2 октября в 5:30 с внезапной и мощной артиллерийской подготовки. Через 30 минут Гельмут Пабст, унтер-офицер связи при артиллерийском подразделении 3-й танковой группы, высунулся из траншеи: «Тут танки! Гиганты медленно ползут на врага. И самолеты. Одна эскадрилья за другой, сбрасывая бомбы по пути». Через 10 минут его заворожил заградительный огонь минометов: «Черт подери, на это стоит посмотреть; ракеты оставляют за собой черный хвост, грязное облако, которое медленно уходит. Второй залп! Черно-красный огонь, затем снаряд вырывается из конического снопа дыма… этот снаряд летит прямо как стрела в утреннем воздухе». К восьми утра с небольшим он насчитал сотни танков, проехавших мимо его позиции, за которыми рядами следовали штурмовые орудия и мотопехота. «На первый взгляд – хаос, но они действуют с точностью до минуты, как часовой механизм… завтра это будет Москва», – еле сдерживал он свое ликование. Вскоре после полудня его подразделение подошло к разрушенным остаткам передовых позиций Красной армии. Они были покинуты оборонявшимися, лежали лишь тела погибших: «Ужасно искореженная система траншей, полоса изрытой земли, воронка на воронке… Над войсками на марше боевым строем летят бомбардировщики; затем юркие серебристые истребители – вперед на Восток!»
Начинало казаться, что блицкриг в конце концов оправдает ожидания Гитлера, о которых тот говорил во Дворце спорта. В тот же вечер Гудериан (чья 2-я танковая группа начала наступление за два дня до основных сил группы армий «Центр» и уже продвинулась вперед на 85 километров) сообщил, что уверен: «…его соединения прорвали оборону противника на всю глубину». Гальдер находился в приподнятом настроении. «Операция “Тайфун” началась с сокрушительной силой», – заметил он. Фон Бок с неменьшим удовлетворением записал: «Группа армий начала наступление в соответствии с планом. Наше продвижение было настолько легким, что стали возникать сомнения, не сбежал ли противник».
Схожие настроения преобладали и среди простых солдат. Речь Гитлера во Дворце спорта транслировалась для войск на фронте. Вильгельм Прюллер был одним из тех, кто слушал ее внимательно. Он был восхищен. «Никто не знает, как много значит для нас этот любимый голос, – заметил он в тот вечер, – как горят наши щеки, как блестят глаза… Как сильно эти слова воодушевляют нас, собравшихся возле беспроводного передатчика, не желающих упустить ни единого слова! Что может быть лучше после целого дня боев, чем слышать фюрера? Нет лучшей награды, и мы благодарны ему!» Некоторые были не столь одурманены. Ганс-Юрген Хартманн был далеко не единственным, кто задавался вопросом: может быть, «слова о том, что наш враг сломлен и никогда не восстанет, – это просто слова? Не могу ничего с собой поделать, я совершенно сбит с толку. На самом ли деле вся эта война закончится до наступления зимы?»
Этот вопрос постоянно тревожил Гитлера. Уверенность, с которой он в тот день во Дворце спорта заявил, что «советская армия будет фактически разгромлена в течение четырнадцати дней», и которую разделял Геббельс, содержала оговорку метеорологического характера. Победа будет одержана, признавался он в узком кругу, «если погода останется умеренно благоприятной». Это была нехарактерная для него нотка осторожности. Пока такие опасения можно было отбросить: погода по-прежнему была хорошей, а небо ясным. В воздухе ощущалась осенняя прохлада, но ни дождь, ни снег пока еще не мешали немецким танковым и пехотным дивизиям быстро продвигаться к Москве.
Оставалась только одна проблема. Хотя советские войска уже понесли боевые потери в 2 млн человек, Ставка смогла сосредоточить на критически важном участке фронта протяженностью в 350 километров 15 армий: 1,25 млн человек – 40 % общей численности Красной армии, – развернутых тремя отдельными фронтами, имевшими на вооружении в общей сложности 1000 танков, 7600 орудий и минометов и 667 боевых самолетов. Самая плотная концентрация войск была достигнута вдоль вытянувшейся с севера на юг 140-километровой оси между двумя важными выступами под Вязьмой и Брянском (соответственно 240 и 350 километров от столицы). Чтобы подойти к самой Москве, армии фон Бока должны были пробить оборону на каждом из этих участков. Несмотря на подавляющее огневое превосходство, предстояла весьма сложная задача. Операция «Тайфун» была крупнейшей и по-настоящему судьбоносной игрой ва-банк.
На первый взгляд обстоятельства складывались в пользу Гитлера. Красная армия была не просто плохо подготовлена к крупной кампании. Внешнее кольцо обороны Москвы оставалось весьма уязвимым, и, чтобы его укрепить, армиям Сталина на центральном участке фронта было необходимо завершить серию масштабных передислокаций и реорганизаций. Задачу осложняли серьезные кадровые перестановки, которые Сталин инициировал в высшем командном составе. Генерал-полковник Иван Конев лишь недавно принял командование Западным фронтом (заменив Тимошенко, которого срочно перебросили на юг в тщетной попытке спасти Киев). Подобным же образом, Буденный, которого Сталин сделал козлом отпущения за неудачную оборону Киева, теперь командовал Резервным фронтом (заменив Жукова после того, как того отправили на север спасать Ленинград). Лишь Брянский фронт под командованием Еременко, оборонявший территорию, наиболее уязвимую для стремительного удара Гудериана, оставался под руководством одного и того же генерала более месяца. Для игры с военными в «горячие стулья», которая скорее демонстрировала с трудом сдерживаемую панику, чем грамотное руководство, Сталин вряд ли мог выбрать менее удачный момент.
Геркулесова задача, стоявшая теперь перед тремя советскими военачальниками, осложнялась катастрофическим состоянием передовых рубежей обороны и истощением личного состава и техники. Несмотря на сверхчеловеческие усилия гражданских строителей и новобранцев, укрепления на подступах к Москве были завершены лишь частично и во многих местах оставались слишком слабыми, чтобы сдержать решительное танковое наступление. Многие из частей на передовой после серии продолжительных и яростных сентябрьских контратак находились на грани изнеможения. Подразделения, прибывавшие из тыла на замену погибшим и попавшим в плен, состояли либо из недавних призывников, либо из добровольцев, причем и те и другие были плохо подготовлены и вооружены. Их боевой дух также был низок. На Брянском фронте майор Иван Шабалин, начальник особого отдела 50-й армии, с трудом находил способы воодушевить подчиненных. «Ночью люди на передовых позициях обороны спят, – заметил он, – немцы выставляют посты и уходят для ночевки в деревню. Это не война, а пародия. Нет никаких активных действий, атак, и из-за этого среди красноармейцев возникают нездоровые проявления… Душа болит, настроение отчаянное. Все же нужно положение немедленно восстановить, и это надо сделать любой ценой».
Чудовищные потери, понесенные с начала операции «Барбаросса», привели к тому, что дивизии Красной армии на Западном фронте были критически недоукомплектованы. Большинство стрелковых дивизий имели менее половины штатного личного состава. На бумаге танковые соединения выглядели внушительно, но значительная часть их техники нуждалась в ремонте. Боеспособными оставались лишь немногие танки, главным образом Т-34, действительно способные внушить страх атакующим.
К этому добавлялась разрозненная и ненадежная система радиосвязи, соединяющая командиров на фронте друг с другом и с их штабами. В условиях стремительно развивающейся кампании управление войсками, и без того сложное, становилось практически невозможным на столь протяженном и динамичном фронте. Наконец, первоначальные данные разведки о немецких приготовлениях к операции «Тайфун» были отрывочными и неопределенными. Ставка не только была не готова к предстоящему натиску, но и не знала направления предполагаемого немецкого удара – хотя Сталин, не имея каких-либо точных сведений, был убежден, что удар нанесут силы группы армий «Юг», а не «Центр». В этом тумане незнания господствовали путаница и неразбериха.
С середины сентября уже было ясно, что полномасштабное немецкое наступление вот-вот начнется. По этой причине Конев, войска которого участвовали в серии контрнаступлений, получил приказ «перейти к обороне» и «окопаться». Но одновременно с этим командирам на подчиненном ему Западном фронте были отданы несколько расплывчатые распоряжения готовиться к наступлению «в будущем». 27 сентября Коневу сообщили, что «в ходе боевых действий выяснилось, что наши войска пока еще не готовы к серьезной наступательной операции [противника]» и что он должен удвоить усилия по созданию мощного оборонительного рубежа. На следующий день, когда немецкая артиллерия уже заняла предусмотренные планом операции «Тайфун» позиции, Сталин приказал Шапошникову поставить перед Красной армией задачу спланировать, организовать и подготовиться к проведению наступательных операций. Разнобой противоречивших друг другу приказов из Москвы по меньшей мере создавал неразбериху.
Василий Гроссман, несколько дней назад в спешке покинувший Брянск и направлявшийся в Орел, добрался до города в последнюю неделю сентября, не зная, что танки Гудериана были уже совсем рядом. Немецкие самолеты кружили над головой. Испуганный коллега, который только что приехал, сообщил ему, что немцы «жарят прямо на Орел, сотни танков». Слухи об этом вскоре распространились, жители начали собирать вещи и покидать город. «Всю ночь город грохочет, мчатся машины, обозы, не останавливаясь, – писал Гроссман. – А утром он весь уже охвачен ужасом, агонией, словно сыпняком. В гостинице плач, суета… По улицам бегут люди с мешками, чемоданами, несут на руках детей». Он и его коллеги не стали вливаться в этот поток. Демонстрируя восхитительное хладнокровие, они отправились в местную баню, чтобы расслабиться в парной. Только после этого они покинули Орел и вновь отправились назад по Брянской дороге, не зная, что впереди их ждут еще бо́льшие неприятности.
2-я танковая группа продвигалась настолько стремительно, что тем же днем чуть позже Гудериан смог доложить фон Боку, что его танки достигли Орла, важного транспортного и железнодорожного узла на пути к Москве. «Захват города произошел для противника настолько неожиданно, что, когда наши танки вступили в Орел, в городе еще ходили трамваи. Эвакуация промышленных предприятий, которая обычно тщательно подготавливалась русскими, не могла быть осуществлена. Начиная от фабрик и заводов и до самой железнодорожной станции на улицах повсюду лежали станки и ящики с заводским оборудованием и сырьем». На самом деле вместо «сотен танков», о которых говорил запаниковавший коллега Гроссмана, было всего четыре. Они беспрепятственно выехали на главную площадь, на которой не оказалось ни одного защитника. Командир танковой роты Артур Волльшлегер вспоминал: «Когда жители Орла увидели нас, они бросились бежать по улицам и переулкам, бледные как призраки». Четыре танка удерживали город, не встретив никакого сопротивления, пока не подошли подкрепления.
Гальдер с редким для себя самодовольством наблюдал за стремительным крахом советской обороны по всему фронту. Успешное продвижение группы армий «Центр» «принимает все более классический характер», записал он. Немецкому верховному командованию казалось, что Москва находится на расстоянии вытянутой руки: еще один рывок, и советская столица окажется в руках нацистов. Генерал-квартирмейстер Гитлера Эдуард Вагнер, выражая то ликование, которое постепенно охватывало офицеров штаба, писал:
Мы полагаем, что окончательный и необратимый крах уже близок… Поставлены такие оперативные задачи, от которых раньше волосы встали бы дыбом… Вновь и вновь я поражаюсь военному гению фюрера. В этот раз он, можно сказать, самым решительным образом вмешивается в ход операций, и вплоть до сегодняшнего дня он всегда оказывался прав.
Из Орла Гроссман с коллегами в спешке двинулись по шоссе к Брянску, следуя тем же маршрутом, по которому за несколько часов до этого шли отступающие советские войска. Ехать по покинутой ничейной земле, разделявшей советские и немецкие боевые порядки, было жутко. Они смогли добраться до штаба 50-й армии в брянских лесах, приблизительно в 10 километрах к югу от города. Никто из них еще не знал, что они вот-вот попадут в клещи, как было задумано командованием группы армий «Центр». Приказ осуществляла на практике 2-я танковая группа Гудериана, которая, отрезав Орел, теперь наступала на Брянск и с тыла, и с запада.
Начальник особого отдела Шабалин с горечью и отчаянием наблюдал за разворачивавшейся катастрофой. «Положение еще не прояснилось, – заметил он 3 октября. – Подразделение связи работает плохо. Штаб то же самое. В тылу сидят трусы, которые уже приготовились к отступлению. О боже, сколько льстецов здесь. К. говорит, что в Орле НКВД уже эвакуируется. Но от нас до Орла еще 150 километров! Что за путаница, что за беспомощность!» На следующий день они с генералом Петровым встретились, чтобы обсудить, как можно остановить наступление. Они нашли командира дивизии, который заявил, что не получал никаких приказов и поэтому ничего не предпринимал. Вскоре после этого они встретили его комиссара, сказавшего им, что направляется на фронт, а на самом деле двигался в противоположном направлении. Дальше по пути им стали попадаться группы солдат, которые явно покинули свои позиции без разрешения, и они приказали им вернуться.
Чуть позже, однако, они догадались, почему войска голосовали ногами. Их оборонительные позиции были полностью разрушены совместными действиями бомбардировщиков Кессельринга и артиллерии Гудериана. Пулеметные гнезда и траншеи были разнесены в щепки. Без поддержки с воздуха они были не в состоянии предпринять никакую контратаку. Шабалин писал:
Дивизия разбита. Полк на правом фланге потерян; связь прервана, и никто не знает, где она осталась. От 755-го полка осталось человек двадцать. Остальные мертвы, ранены или рассеяны. Дивизия потеряла руководство. Красноармейцы были оставлены на произвол судьбы. Все приходят с оружием. От дивизии осталось не более трех тысяч человек, и эти также рассеяны. Сегодня немцы не наступают, они только ведут разведку.
Тем вечером Петров, известный своей стойкостью под огнем, а также жестокостью, задал Шабалину риторический вопрос: «Сколько людей расстреляли вы за это время?» Гроссман не присутствовал при этом эпизоде, но прославленная беспощадность Петрова явно подверглась чрезмерному испытанию на прочность. По словам Шабалина, генерал преодолел себя, выпив литр водки, а затем заснув глубоким сном.
Еременко уже понимал, что линия фронта у Брянска стремительно рушится. В обстановке, когда 50-й армии Петрова (вместе с 3-й и 13-й армиями) стала угрожать серьезная опасность, он запросил срочное разрешение Ставки на тактический отход. Он ждал и ждал, но не получил никакого ответа. Рано утром следующего дня, когда угроза нависла непосредственно над его штабом, он отправил грузовик за Гроссманом и его коллегами и приказал им немедленно уезжать. Выполняя приказ, они выехали ровно в 4:00, погрузив в машину свои матрасы, стулья и лампу, не забыв захватить одежду и записные книжки. Поняв по карте, что их почти что «поймали в мешок», как выразился Гроссман, они по главному шоссе направились в Тулу – важный транспортный узел всего в 170 километрах от Москвы, – которая оставалась последним значительным рубежом, защищавшим столицу с юга.
К этому времени эвакуация Брянска продолжалась уже более суток. Гроссман был поражен ее масштабами:
Я думал, что видел отступление, но такого я не то что не видел, но даже и не представлял себе. Исход! Библия! Машины движутся в восемь рядов, вой надрывный десятков одновременно вырывающихся из грязи грузовиков. Полем гонят огромные стада овец и коров, дальше скрипят конные обозы… еще дальше идут толпы пешеходов с мешками, узлами, чемоданами.
На многих подводах были установлены самодельные балдахины, из которых высовывались лица бородатых еврейских старцев с женами, детьми и внуками. «А какое спокойствие в глазах, – продолжал Гроссман, – какая мудрая скорбь, какое ощущение рока, мировой катастрофы!» Только однажды легкое облегчение пробилось сквозь всеобщее несчастье. Десятки «воздушных кораблей», как назвал их Гроссман, вдруг появились над горизонтом, пролетая треугольным строем, точно эскадрилья бомбардировщиков. Беженцы в панике бросились в лес, чтобы спрятаться от неминуемой бомбежки. Затем раздался пронзительный женский крик: «Трусы, трусы, это журавли летят!»
Однако в небесах была не только эта стая. Бомбы и снаряды постепенно стирали Брянск в порошок. Однако, несмотря на угрозу окружения, слабость и деморализацию среди личного состава, Еременко не стал покорно ждать конца. 6 октября, вскоре после отъезда Гроссмана, он со своего командного пункта увидел роту немецких танков, двигавшихся в нескольких сотнях метров от того места, где он находился. Наспех собрав отряд из трех танков и нескольких грузовиков, он на большой скорости прорвался прямо через немецкое подразделение и спасся с горсткой солдат. Когда в Ставке узнали лишь о захвате штаба, там решили, что сам генерал, серьезно раненный еще во время битвы за Смоленск, на этот раз погиб. Остатки войск фронта передали под командование Петрова, который, по всей видимости, немного протрезвел и был так же решительно настроен сопротивляться до конца.
В тот же самый день, 6 октября, по инициативе Гитлера 2-я танковая группа была переименована во 2-ю танковую армию в знак уважения перед ее бравым командиром, который – во многом благодаря усилиям геббельсовской пропаганды – превратился в культовую фигуру по всему рейху. Гудериан не был лишен тщеславия, но в этот момент его внимание было целиком сосредоточено на необходимости захлопнуть брянский котел. Он наткнулся на более сильное сопротивление, чем ожидал. Его 4-я танковая дивизия попала под удар крупного танкового соединения противника к югу от города Мценска, в 50 километрах к северо-востоку от Орла, и, как он писал, «ей пришлось пережить тяжелый момент». Тому была своя причина. «Впервые проявилось в резкой форме превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла значительные потери».
9 октября, пока танки Гудериана с трудом пытались завершить окружение Брянска, Гальдер заметил: «Давление противника на западный фланг танковой группы Гудериана все время усиливается», а еще через три дня фон Бок недовольно записал: «Гудериан не продвигается вперед… он целиком занят брянским котлом». «Классический» блицкриг, которым еще недавно похвалялся Гальдер, больше не был той непобедимой тактикой, какой казался в бурные дни побед на Западном фронте в 1940 году и в первые дни операции «Барбаросса».
Но падение Брянска нельзя было оттянуть надолго. 9 октября Шабалин напишет:
Положение для армии печально; где тыл, где фронт – трудно сказать. Кольцо, в котором находится армия, суживается. Обоз армии – это груз, все колонны тянутся туда. Армия терпит значительные потери в людях и материалах.
Через шесть дней он был в отчаянии. «Противник оттеснил нас в кольцо. Непрерывная канонада. Дуэль артиллеристов, минометчиков и пулеметчиков. Опасность и ужас почти целый день».
Вид этих ужасов побудил его последовать недавнему примеру своего командира:
Я достал фляжку спирта. Я ходил в лес на рекогносцировку. У нас полное уничтожение. Армия разбита, обоз уничтожен. Я пишу в лесу у огня. Утром я потерял всех чекистов, остался один среди чужих людей. Армия распалась.
Последняя запись Шабалина датирована 20 октября. Вскоре после этого он погиб. Его дневник вместе с телом был найден немецкими солдатами, которые передали его на хранение одному из офицеров штаба. Причина его гибели остается неизвестной.
Распад армии, о котором говорил Шабалин, вряд ли был неожиданностью. 160-я стрелковая дивизия 24-й армии была «усилена» подразделением, набранным из преподавателей и студентов Института инженеров транспорта. У них не было никакого боевого опыта, к тому же им выдали польские патроны, которые не подходили к устаревшим советским винтовкам. Ошеломленные стремительным немецким наступлением, они были растеряны, сбиты с толку и очень напуганы. Среди них была теперь уже обученная медсестра Эрастова, которая еще несколько недель назад раздавала успокоительное на московской станции метро. Ее перевели на фронт из-под Ельни, где после немецкого отступления на фронте царило затишье, напоминавшее «скорее курорт», а не передовую линию. Здесь все было иначе:
Самолеты пролетали на бреющем полете, повсюду людские стоны, пожары, невозможно было ориентироваться, так как у нас не было ни карт, ни компаса, у нас не было никакого военного опыта. Короче, это был дантовский ад. Больше не было никаких военных частей, лишь хаотические движения случайных групп полностью деморализованных людей.
Пробираясь через ничейную территорию, они двигались небольшими группами, искали в помойках куски черствого хлеба и пили воду из луж. Прячась от немецких трассирующих пуль и прожекторов, они перебегали от куста к кусту, «как затравленные зайцы». Их командир, которого Эрастова называла просто Иваном, был совсем недавно призван из запаса и едва справлялся со своими обязанностями. Опасаясь, что из-за своего возраста он станет для своих спутников обузой, он призвал их спасаться самостоятельно. Эрастова и еще один студент предпочли остаться с ним, так как он был единственным, у кого было оружие. Позднее судьба все же разделила их. Эрастова никогда больше его не видела.
Подробности перипетий генерала Петрова после того, как он оказался в брянском котле, также остаются неизвестными. Пытаясь прорваться с боем, он был тяжело ранен. Раны привели к гангрене. Его отнесли в землянку лесоруба, где он умер через несколько дней, повторив путь десятков тысяч своих солдат из 13-й, 3-й и 50-й армий, расстрелянных немцами в упор при отчаянных, но обреченных попытках вырваться из окружения.
К середине октября 2-я танковая армия под руководством Гудериана и 2-я армия под руководством генерал-полковника Максимилиана фон Вейхса практически запечатали Брянский котел. Но успех достался им дорогой ценой. Вместо того чтобы сложить оружие, бойцы Петрова яростно бросались в атаку. Это притом что немецким солдатам не раз говорили о близости и неизбежности победы над русскими «зверями». Уилл Томас (немец, несмотря на свое англосаксонское имя) был командиром пехотного взвода. Через десять дней тяжелых боев, 16 октября, он написал домой: «Как мне это объяснить? Собственно, мне нечего сказать. Мое сердце все еще переполнено всеми ужасами и напряжением последних дней и часов. Вновь и вновь слева и справа от меня падают мои товарищи, так, что мне часто казалось, что на поле остался я один». На следующий день 22-летний пехотинец Гаральд Генри, доведенный до крайнего физического и психического истощения многомесячными боями, писал домой:
Напрасно каждый раз думаешь, что пережил самое худшее. Будет еще хуже. С тех пор, как я писал тебе в прошлый раз, я пережил ад… то, что я остался в живых 15 октября, в самый ужасный день моей жизни, кажется чудом. Все мое тело болит, но меня, конечно же, не отпустят в госпиталь… Я слишком слаб, чтобы писать больше… Я хочу, чтобы все закончилось. Чего только нам не пришлось испытать! О боже!
Многих офицеров постигла та же участь. «Впервые со времени начала этой напряженной кампании у Эбербаха был усталый вид, причем чувствовалось, что это не физическая усталость, а душевное потрясение», – писал Гудериан об одном из своих самых блестящих танковых командиров. «Приводил в смущение тот факт, – добавил он, – что последние бои подействовали на наших лучших офицеров». К тому времени, после трех недель боев, его 2-я танковая армия потеряла 4500 человек. Всего с начала операции «Барбаросса» он потерял в десять раз больше – уровень потерь, который Гудериан назвал «серьезным и трагическим». Однако его дальнейшие рассуждения на эту тему заставляют предположить: не меньше, чем сами человеческие потери, его беспокоило то, что у свежего пополнения не было «того боевого опыта и той закалки, которыми обладали наши старые солдаты».
К концу третьей недели октября войска группы армий «Центр» прорвали советскую линию фронта не только под Брянском, но и у Вязьмы, в 140 километрах севернее. Масштаб и значение этой катастрофы были еще более серьезными. Как заметил Дэвид Стахел, русские считали Вязьму «одним из священных мест – полем боя, где была одержана победа в борьбе за свободу страны от иностранного ига». Именно здесь в ноябре 1812 года – впервые в той кампании – отступающие войска Наполеона понесли потери, превышавшие потери Российской императорской армии. Пусть и не только по этой причине, но их потомки 129 лет спустя сражались с немецкими захватчиками на том же самом месте с самоубийственной стойкостью.
Как и Еременко под Брянском, Конев предупреждал Сталина об угрозе, которая нависла над его армиями под Вязьмой. 4 октября он сообщил, что немцы также прорвали позиции Резервного фронта Буденного, и попросил разрешения отвести свои войска, чтобы избежать окружения. По рассказу самого Конева, «Сталин выслушал меня, но не принял никакого решения. Связь по ВЧ оборвалась, и разговор прекратился».
Боясь проявить неподчинение верховному главнокомандующему, и Конев, и Буденный приказали своим войскам оставаться на позициях, а в это время 3-я танковая группа Гота и 4-я танковая группа Эриха Геппнера приблизились к Вязьме. Вместо прямой атаки с запада они совершили совместный маневр охвата с севера и юга. Лишь к концу дня 5 октября в Москве наконец осознали масштаб кризиса. Шапошников тут же связался с Коневым и сообщил ему, что Ставка «согласно вашему предложению разрешила вам сегодня ночью начать отход на линию Резервного фронта». Задержка оказалась фатальной. 6 октября Вязьма была занята немцами, и, как и под Брянском, сотни тысяч советских солдат оказались в огромном кольце окружения, выбраться из которого было почти невозможно.
Сталин был ошеломлен и взбешен той легкостью, с которой армии фон Бока пробили брешь в оборонительных порядках Красной армии. Как обычно, когда он оказывался в растерянности, он вызвал к себе Жукова. 7 октября его лучший военачальник вылетел в Москву из Ленинграда, где только что было завершено сооружение его «стального кольца», опоясавшего осажденный город. По прибытии на аэродром его тотчас отвезли в Кремль. Сталин страдал от лихорадки, и генерала провели прямо в жилые комнаты, где он застал верховного главнокомандующего погруженным в разговор с его ближайшим соратником из НКВД Лаврентием Берией.
«Не обращая на меня внимания, а может быть, не зная о моем прибытии, он приказал Берии по своим каналам позондировать почву для заключения сепаратного мира с Германией, учитывая сложившуюся критическую ситуацию», – вспоминал позднее Жуков. Объяснив это ненормальное поведение тем, что Сталин был «дезориентирован» – возможно, из-за гриппа, или по причине масштаба кризиса, или из-за того и другого, – Жуков не стал вмешиваться в дискуссию, дожидаясь, пока Сталин наконец заметит его присутствие. После короткого приветствия он сказал Жукову, что не имеет понятия о том, что происходит на Западном и Резервном фронтах. «Он медленно подошел к карте и, обведя пальцем район Вязьмы, сказал злым голосом: “Как Павлов в начале войны, Конев открыл здесь фронт врагу”». Он приказал Жукову разобраться в том, что происходит, и доложить ему.
Получив от Шапошникова карту, Жуков поехал прямо в штаб Конева, останавливаясь только для того, чтобы выполнить несколько упражнений и разогнать сонливость. Он нашел командующего Западным фронтом и нескольких его офицеров в небольшом помещении, тускло освещенном свечами. Узнав от них о серьезности кризиса, с которым они столкнулись, он отправился в путь на поиски командующего Резервным фронтом, местонахождение которого Коневу было неизвестно. В конце концов он нашел Буденного в покинутом городе в состоянии крайнего изнеможения. Буденный объяснил ему, что в течение двух дней он не мог связаться с Коневым и что положение на его фронте было не менее тяжелым. 10 октября Жуков вернулся в штаб Западного фронта, который тем временем переместился в Можайск, в 110 километрах от столицы. Вскоре Сталин потребовал Жукова к телефону, чтобы сообщить, что тому предстоит принять на себя командование вновь образованной Западной группой армий – объединением Западного и Резервного фронтов. Его задачей становилось руководство обороной столицы.
Инстинктивным побуждением диктатора было назначить Конева лично ответственным за развал Западного фронта, предать его военно-полевому суду и расстрелять. Жуков не был принципиальным противником таких мер, но в данном случае он вмешался, чтобы спасти Коневу жизнь. «Расстрел Конева ничего не исправит и никому не поможет, – возражал он. – Это лишь произведет плохое впечатление в армии». Настаивая, что Конев сильно отличается от Павлова (которого расстреляли всего три месяца назад), он требовал проявить снисхождение. «Все знали, что Павлову никогда нельзя было доверить даже дивизию… Но Конев не Павлов, он разумный человек. Он еще может быть полезен». Сталин отступил. Вместо того чтобы приказать расстрелять Конева, он назначил его заместителем Жукова. Но перед тем как повесить трубку, он предупредил: «Если вы сдадите Москву, покатятся обе ваши головы!» Жуков разумно рассудил, что это была не шутка.
С запозданием Ставка отдала приказ запертым под Вязьмой армиям «избежать окружения любой ценой». Прорваться через плотное кольцо немецких танков, в котором они медленно задыхались, было уже невозможно. «Положение окруженных войск резко ухудшилось, – записал 10 октября хладнокровный командующий 19-й армией генерал-лейтенант Михаил Лукин. – Снарядов мало, патроны на исходе, продовольствия нет. Питались тем, что могло дать население, и кониной. Кончились медикаменты и перевязочные материалы. Все палатки и дома переполнены ранеными».
Осажденные со всех сторон советские войска сражались с яростью обреченных. Немецкий лейтенант Егер, служивший в одной из пехотных дивизий 3-й танковой группы, описывал, что происходило в один из вечеров, когда его полк наткнулся на крупное соединение советских танков и пехоты, пытавшихся вырваться из котла:
Их атаки были просто невероятны. Двигались целые колонны… Они неотвратимо шли прямо на нас. Какую прекрасную цель они представляли для наших передовых артиллерийских наводчиков! Залп за залпом, без остановок, обрушивался на вражеские орды. Это производило просто невероятный урон.
Карл Фукс, командовавший мобильным взводом из четырех легких танков, был одним из множества простых солдат, которых уверили, что после разгрома советских армий под Вязьмой ничто больше не сможет помешать восточной армии взять штурмом Москву и уничтожить еврейский большевизм. 12 октября он триумфально писал своему отцу: «Уже в течение нескольких дней враг пытается прорваться из нашего железного окружения, но все их усилия были напрасны. Где бы ни вспыхнули бои, мы тотчас появляемся там, словно призраки, и вступаем в битву с врагом». Он был особенно горд тем, как показала себя его рота накануне, когда они столкнулись в бою с подразделением советских танков, пытавшихся при поддержке пехоты под покровом плотного тумана вырваться из кольца, которое затягивалось все туже. Когда туман рассеялся, они превратились в легкую мишень:
Мы угостили их из всех стволов – танков, противотанковых орудий, тягачей и пехоты, стреляя во все, что попадало в поле зрения. После того как подошла основная часть нашей роты, мы с товарищами уничтожили тех, кто остался… Как видишь, мы всегда готовы бить врага, где бы он ни появился.
Безнадежность положения, казалось, лишь подталкивала окруженные советские армии к новым отчаянным атакам. Кольцо немецкого окружения не было абсолютно непроницаемым. В нем оставались слабые места и бреши, через которые могли прорваться небольшие подразделения. Сумерки были излюбленным временем для таких попыток. С наступлением темноты напряжение на немецких позициях возрастало. Солдаты видели алое зарево горевших вдалеке деревень, прислушиваясь к первым признакам того, что вскоре на их участке начнется попытка прорыва, – надсадный рев мотора, гул танка, ржание лошади, дребезжание сбруи или скрип колеса.
Х. Э. Браун, который служил в противотанковой артиллерии одной из пехотных частей, вытянутых вдоль слабо защищенного сектора окружения, услышал звуки приближавшихся солдат. Он увидел, как в небо взмыла сигнальная ракета. От того, что она осветила, в жилах застывала кровь: «Приближались сотни, нет – тысячи русских… Между машинами и колоннами грузовиков шла в атаку и казачья кавалерия». Немцы открыли огонь из всего, что было в их распоряжении, – пушек, противотанковых орудий, тяжелых и легких пулеметов, минометов и крупнокалиберных винтовок. Эта смертоносная какофония должна была смести врага. Хотя огонь буквально «разносил русских на куски», они не отступали. Браун наблюдал, как они собирали тела павших и складывали их в подобия погребальных курганов, чтобы использовать в качестве укрытия во время следующей атаки. Ночной бой длился пять часов.
На рассвете Браун с удивлением увидел, как многие из «мертвых» поднялись и вновь пошли в атаку: «море красных солдат» шло напролом, преодолело немецкую оборону, «и в конце концов эта неостановимая волна захлестнула тыл. Храбрые [немецкие] пехотинцы, а кое-где даже расчеты противотанковых орудий были втоптаны в землю человеческой массой, которую обреченность гнала на восток в поисках спасения». К месту прорыва вызвали танки. Один из них открыл огонь из своих пулеметов, целясь прямо в гущу беспорядочной орды. Но даже это не смогло сдержать их поток. Грузовики и броневики с прижавшимися к ним солдатами шли напролом по немецким оборонительным порядкам, круша на своем пути все – живых и мертвых, врагов и своих. В завязавшейся рукопашной немцы пользовались лопатами, а также пистолетами и гранатами, а их ротный командир, бившийся бок о бок с ними, был вооружен автоматом. В бой вступили даже повара и шоферы. Лишь с прибытием еще одного танкового подразделения удалось добить красноармейцев, которые предпочли смерть плену.
Не каждая немецкая часть демонстрировала подобную стойкость. Эрих Краузе, служивший в 35-й пехотной дивизии, прибыл на линию фронта под Вязьмой 12 октября. Во время очередной ночной битвы, оказавшись под атакой советских танков, подразделение Краузе бросило свои позиции и обратилось в бегство:
Никакие проклятия и ругань офицеров и унтер-офицеров не помогли. Все бежали от русских танков. Иногда нам удавалось собрать вокруг себя людей и занять оборону, но все равно был целый поток тех, кто думал только о бегстве. Наших убитых и раненых, орудия и прочее снаряжение мы бросили прямо на поле. Ужасающее зрелище, которое я не забуду до конца своих дней.
В наступившем хаосе советские танки пробили «железное кольцо» на этом участке и вырвались, чтобы на следующий день продолжить бой.
Однако по большей части немецкие войска сражались с непоколебимой убежденностью. Карл Фукс не был исключением. Его преданность нацизму была настолько фанатичной, что, даже когда он скорбел о гибели «храброго молодого друга» (запись от 15 октября), он не сомневался в правоте затеянного фюрером предприятия, а лишь спрашивал себя: «Почему он должен был отдать свою жизнь сейчас, когда конец так близок?» В тот же день в письме матери он вновь повторял: «Наш долг – сражаться, чтобы избавить мир от этой коммунистической заразы. Однажды, спустя много лет, мир будет благодарить немцев и нашего любимого фюрера за наши победы здесь, в России. Те из нас, кто участвовал в этой освободительной борьбе, смогут оглянуться назад с чувством гордости и бесконечного счастья».
Окончательная ликвидация вязьминского котла заняла несколько дней. В лесах все еще скрывались группы советских солдат – либо оторванные от своих частей, либо продолжающие устраивать засады и обстреливать неосторожные немецкие патрули. «Вновь и вновь появляются отколовшиеся группы врага, которые под энергичным руководством оказывают упорное сопротивление», – с досадой отмечал автор официального боевого журнала 46-го танкового корпуса. Нежелание разгромленных советских частей признать поражение во время «зачистки» могло повлечь за собой ужасное возмездие. Вольфганг Хорн, воевавший в танковой дивизии под Вязьмой, описал, как он и его товарищи наткнулись на группу советских солдат, сбившихся в кучу за одной из многих сотен уничтоженных в бою машин. Они сложили оружие и были беззащитны. Хорн подошел к ним и по-русски приказал им поднять руки вверх. Парализованные ужасом, они не только не подчинились, но и еще теснее сгрудились вместе, закрыв головы руками, будто защищались от ударов. Как позднее объяснял невозмутимый Хорн, «когда они не сдаются, мы их расстреливаем. Для нас было это было естественно… Они трусы и не заслуживают ничего другого». Как Гитлер совсем недавно втолковывал таким людям, как Хорн, русские солдаты были всего лишь «зверями».
Некоторые другие были не столь жестоки. Вальтер Шефер-Кенерт, офицер 11-го танкового полка, с острым ощущением трагизма наблюдал за тем, что происходило после битвы. Его поразил вид группы русских девушек, бредущих по этому полю смерти с запряженной лошадьми повозкой, на которой была бочка с водой. «Я никогда не забуду их – в штанах и солдатской одежде, [они] шли, раздавая воду умирающим русским солдатам… Те лежали тысячами, как на полях сражений древности».
Пятнадцатилетняя русская девочка, которая только что потеряла обоих родителей – ее отец был расстрелян как партизан, а мать погибла от ручной гранаты, брошенной в погреб, где она пряталась, – вылезла из своего убежища, чтобы увидеть последствия одной такой бойни. Это было столь прискорбное зрелище, что в него почти невозможно поверить:
Повсюду было огромное количество мертвых тел. Мы шли прямо по ним, как будто вся земля была выстлана трупами. Они лежали рядом друг с другом и друг на друге. У некоторых не было ног, голов или других частей тела. Нам приходилось наступать на них, потому что иначе наступить было негде… Ужасно вспоминать это! Река была красная от крови, как если бы в ней текла одна кровь.
Ликование в Третьем рейхе не знало границ. Не было места для сомнений: в коллективном сознании фанатичных сторонников Гитлера его триумфальное заявление в Берлине о том, что «враг сломлен и никогда не восстанет вновь», стало еще одним подтверждением его уникального дара предвидения и лидерского таланта. Немецкие пропагандистские плакаты утверждали: «Исход Восточного похода предрешен». И именно так это представлялось старшим генералам вермахта, находившимся далеко от поля боя. В своей слепой преданности фюреру они предпочитали закрывать глаза на множество опасностей, с которыми теперь предстояло столкнуться восточной армии. Она уже испытывала серьезный недостаток в живой силе и технике, в таких базовых вещах, как топливо и одежда, доступ к которым зависел от растянутых линий снабжения, пролегающих по перегруженной и полуразрушенной сети автомобильных и железных дорог. Армия не могла рассчитывать, что природа задержит наступление русской зимы, чтобы дать ей возможность взять Москву как раз к рождественским праздникам. Но генералам с их близорукой уверенностью, что крах Советского Союза предопределен фюрером, было достаточно того, что продвижение их войск шло без задержек и что советские силы в очередной раз оказались разбиты. Они воспринимали ожесточенное сопротивление противника не как проявление его несгибаемой воли к защите Родины, а как примитивную реакцию «неандертальцев» на высшую цивилизацию, игнорируя любую неудобную информацию, свидетельствовавшую об обратном.
Да, на армии Сталина обрушилось бедствие невиданных масштабов. Вдобавок к трем армиям под Брянском еще четыре – 16-я, 19-я, 20-я и 32-я – были потеряны под Вязьмой. По имевшимся данным, примерно 108 000 человек успели вырваться из этого окружения и еще около 140 000 отступили и вышли из-под удара на других участках фронта. На основании этих цифр можно сделать вывод, что Красная армия, насчитывавшая к началу операции «Тайфун» 1,25 млн человек, потеряла не менее миллиона солдат убитыми и пленными. Такая катастрофа грозила очень тревожными последствиями. Как Жуков со свойственной ему прямотой докладывал в Ставку, «все пути на Москву, по существу, были открыты… Главная опасность сейчас заключается в слабом прикрытии на можайской линии. Бронетанковые войска противника могут поэтому внезапно появиться под Москвой». Если бы это произошло, советская столица оказалась бы под прямой угрозой захвата.
