20. Словесные баталии
28 сентября над Москвой сгрудились зловещие снежные облака. Посол Великобритании и его американский коллега кутались от холода, дожидаясь на аэродроме прибытия объединенной англо-американской делегации. Здесь же присутствовал советский почетный караул (500 солдат, по-видимому, срочно отозванных с фронта). Звездно-полосатый флаг США, британский «Юнион Джек» и советское знамя с серпом и молотом развевались в унисон, когда лорд Бивербрук (представлявший Черчилля) и Аверелл Гарриман (представлявший Рузвельта) спустились по трапу самолета под звуки своих национальных гимнов.
Не считая того, что оба посланника были миллионерами, они не имели друг с другом практически ничего общего. Гарриман, сын промышленного магната, унаследовал состояние, окончил университет в Америке, затем работал в банковской сфере и, как друг семьи Рузвельт, со временем оказался втянут в дела государственной службы, помогая президенту в проведении его «Нового курса». Гарриман выделялся элегантностью, стилем и очарованием. Его послужной список как дипломата был безупречен.
Бивербрук, напротив, был невысок, склонен к полноте и имел совершенно непривлекательную внешность. Что было более важным, он по натуре был прирожденным задирой, сгустком неукротимой энергии и амбиций. Родившийся в 1870 году в Канаде, Уильям Максуэлл Эйткен был одним из десяти детей в семье пресвитерианского священника шотландского происхождения. Выросший в бедности, он бросил школу, так и не получив аттестата, и перебивался разными занятиями – работал местным репортером, страховым агентом и сборщиком долгов. Его страстью была пресса, и ему хватило хитрости и наглости, чтобы раздобыть денег для покупки нескольких газет. В 1910 году он переехал в Англию, где завязал дружеские отношения с Бонаром Лоу, еще одним канадцем, занимавшим должность младшего министра от Консервативной партии. Бивербрук, всегда чуявший возможность личного продвижения, воспользовался связями будущего премьер-министра, чтобы в том же самом году получить место в парламенте, а через шесть лет – и контрольный пакет акций британской газеты Daily Express, которая находилась в кризисе, но вскоре его стараниями стала самой продаваемой газетой в мире. В новом качестве медиамагната ему удалось войти в круг состоятельных, модных и талантливых людей, независимо от того, разделяли ли там его реакционные политические взгляды или нет.
В мае 1940 года, уже будучи лордом, Бивербрук был назначен Черчиллем на пост министра авиационной промышленности. Его готовность идти напролом, преодолевая препоны со стороны бюрократии и промышленников, казавшиеся неприступными, буквально ослепила премьер-министра, который вскоре повысил его до министра снабжения. Коллеги Бивербрука, чувствовавшие, что недобросовестность была его второй натурой, питали по отношению к нему гораздо менее восторженные чувства. Жена Черчилля Клементина, разбиравшаяся в людях намного лучше своего мужа, просто терпеть не могла «маленького беса», как она его называла.
«Постарайся избавиться от этого микроба, который, как многие опасаются, проник тебе в кровь», – посоветует она ему позднее после одного случая, особенно ярко продемонстрировавшего двуличность Бивербрука. Но в сентябре 1941 года он располагал полным доверием премьер-министра. Накануне отъезда англо-американской делегации в Москву тот написал Сталину, что Бивербрук – «один из моих самых старых и близких друзей».
Отнюдь не будучи близкими друзьями, Бивербрук и Гарриман имели общую цель: убедить Сталина в том, что оба западных союзника едины в своей решимости вытащить Советский Союз из той западни, в которой, как считали в их столицах, он оказался. Их миссия началась с совместного письма Черчилля и Рузвельта, направленного советскому лидеру во время Атлантической конференции, чуть более шести недель назад, в котором они предложили провести встречу в Москве.
За прошедший период и без того тяжелое положение Красной армии резко ухудшилось. 30 августа Сталин отправил крайне нетипичную для него телеграмму лично Ивану Майскому в Лондон. Советский лидер только что ознакомился с докладом своего посла о состоявшейся за несколько дней до этого его встрече с Иденом, на которой он уговаривал британского министра иностранных дел открыть второй фронт (чего Сталин требовал месяцем ранее), а также настойчиво просил ускорить поставки военного снаряжения в увеличенном объеме. Поведение посла явно произвело на Сталина впечатление. «Гитлеровцы хотят бить своих противников поодиночке – сегодня русских, завтра англичан. Англия своей пассивностью помогает гитлеровцам, – писал Сталин. – То обстоятельство, что Англия аплодирует нам, а немцев ругает последними словами, – нисколько не меняет дела. Понимают ли это англичане? Я думаю, что понимают. Чего же хотят они? Они хотят, кажется, нашего ослабления».
Ободренный таким доверием вождя, Майский на следующий день отправил ему личное послание. Несмотря на склонность Сталина к паранойе, Майский знал, что его подозрения в адрес Великобритании не были полностью безосновательными и что он по-своему пытался распутать «сложный переплет мотивов», определявших британскую политику по отношению к СССР. Среди этих конфликтующих друг с другом импульсов он замечал и «желание ослабить СССР», и устойчивую, «непоколебимую веру в немецкое военное превосходство на суше». Эти факторы вкупе со знанием о том, что «русские дерутся хорошо», привели британский кабинет к выводу, что еще в течение года или двух можно будет не посылать наземные войска в Европу для открытия второго фронта. Самым эффективным способом противодействия этой «успокоенности», по мнению Майского, была откровенность: «Черчилль и другие должны же, в конце концов, понимать, что, если СССР выйдет из игры, Британская империя кончена».
Сталина не нужно было долго уговаривать. 3 сентября он отправил Черчиллю послание, в котором в самых прямых выражениях предупреждал его о том, что Советский Союз стоит «перед смертельной угрозой», предотвратить которую можно только в случае, если союзники создадут «второй фронт где-либо на Балканах или во Франции» силами, способными «оттянуть с восточного фронта 30–40 немецких дивизий». Сама мысль о втором фронте – начинавшая пользоваться широкой общественной поддержкой в Великобритании и, что характерно, поддержанная в Daily Express Бивербрука – была для Черчилля непереносима. Премьер-министр не желал и думать об отвлечении скудных ресурсов Великобритании от обеспечения нужд собственных вооруженных сил, находившихся в весьма затруднительном положении. Кроме того, он хранил мрачные воспоминания о предыдущих попытках организовать крупную высадку войск на Европейском континенте. В июле он сказал Идену: «Помните о том, что на моей груди висят медали за Дарданеллы, Антверпен, Дакар и Грецию» – четыре военные катастрофы, за которые он нес непосредственную ответственность и к которым он, по замечанию Эндрю Робертса, мог бы теперь добавить Норвегию и Крит.
В том же письме Сталин также требовал «30 000 тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних)». Он вновь предупреждал о том, что в отсутствие такой поддержки «Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своим союзникам своими активными действиями на фронте борьбы с гитлеризмом».
4 сентября Черчилль ответил в столь же прямолинейных выражениях:
Хотя никакие трудности нас не пугают, у Великобритании фактически отсутствует возможность предпринять какие-либо действия на западе (за исключением операций в воздухе), которые могли бы отвлечь немецкие силы с востока до наступления зимы. Нет ни единой возможности сформировать второй фронт на Балканах… Действия, которые не повлекут за собой ничего, кроме дорогостоящего фиаско, не помогут никому, кроме Гитлера.
Послание Сталина было вручено премьер-министру на Даунинг-стрит, 10, лично Майским. В ходе их беседы Майский, который сам был потрясен содержанием сталинского письма, подчеркнул, что без требуемой Сталиным помощи «СССР рискует поражением со всеми вытекающими отсюда последствиями». Эта слегка завуалированная угроза задела Черчилля за живое, ведь вплоть до заключения пакта Риббентропа – Молотова он упорно добивался союза с Москвой против нацистов. Задетый тем, что он воспринял как «скрытую угрозу в тоне советского посла», он возразил: «Вспомните, что еще четыре месяца назад мы на этом острове не знали, не выступите ли вы против нас на стороне немцев. Право же, мы считали это вполне возможным… Что бы ни случилось и как бы вы ни поступили, вы-то не имеете никакого права упрекать нас».
Несмотря на это, он был настолько встревожен словами Майского, что отправил срочное послание Рузвельту, сообщая ему, что он и Иден (который также присутствовал при разговоре) «не могут исключить того, что они [русские] раздумывают над условиями сепаратного мира». Опасение, что Москва может оказаться вынуждена пойти на мирное соглашение с Берлином в надежде создать некую новую версию пакта Молотова – Риббентропа, продолжало присутствовать в умах стратегов в Лондоне и Вашингтоне. Возможные последствия такого шага для Великобритании, все усилия которой были направлены на освобождение Европы от удавки Гитлера, не говоря уже о защите своей империи, было страшно себе представить, но, как показывало послание Черчилля Рузвельту, их нельзя было полностью исключать.
В Москве Стаффорд Криппс получил копию письма Сталина из рук первого заместителя наркома иностранных дел Андрея Вышинского. Криппс был столь же потрясен его содержанием, как и Майский, и самостоятельно решил отправить «сверхсрочное» послание в лондонский Форин-офис:
[Письмо] демонстрирует, что если сейчас, в критический момент мы не предпримем сверхчеловеческого усилия, мы как минимум на долгий период, а возможно что и навсегда, потеряем всю ту ценность, которую для нас представляет русский фронт… Боюсь, что уже сейчас может быть слишком поздно, если только мы не готовы бросить туда все ресурсы, чтобы спасти этот фронт.
Черчилль, и так раздраженный тоном сталинского письма, пришел в ярость, когда британский посол высказался в его поддержку. Решив закрыть вопрос о втором фронте, он лично ответил Криппсу в выражениях, рассчитанных на то, чтобы нанести тому максимальную обиду: «Когда Вы говорите о “сверхчеловеческом усилии”, Вы, как я полагаю, имеете в виду усилие вопреки законам пространства, времени и географии. К несчастью, в таких возможностях нам отказано». Это было началом долгой и язвительной переписки между двумя сильными личностями, которые имели совершенно разные представления о том, как лучше всего победить нацизм. Это противоборство усугубилось тем, что Черчилль категорически отклонил просьбу Криппса лично выступить перед правительством с докладом о тяжелом положении СССР.
Десять дней спустя, 14 сентября, Гарриман прибыл в Лондон на серию встреч с Бивербруком, где им предстояло обсудить совместную повестку на московской конференции. С момента приземления самолета не прошло и двух часов, как Бивербрук – привыкший все делать по-своему – пригласил американскую делегацию на встречу в правительственной резиденции. Со свойственной ему грубой прямотой он попробовал с самого начала взять инициативу в свои руки и спросил, какое количество боеприпасов и сырья Соединенные Штаты собираются поставить СССР. Хорошо воспитанный Гарриман не собирался разговаривать в таком тоне и вежливо, но твердо отказался отвечать. Бивербрук настаивал, ссылаясь на то, что нельзя терять времени. По словам Гарримана, Бивербрук – получивший строгие инструкции от Черчилля «любой ценой не допустить, чтобы нас обескровили» – надеялся, что в случае, если ему удастся добиться определенных обязательств со стороны США еще до отбытия в Москву, он сможет отложить принятие каких-либо британских обязательств до начала переговоров с русскими. Гарриман был слишком проницателен, чтобы попасться на удочку Бивербрука. Он вновь не поддался, сухо возразив, что, если он возьмет на себя подобные обязательства сейчас, это «избавит американцев от необходимости поездки в Москву». После этого встревоженный Бивербрук отступил. «О нет, нет, нет, – ответил он, – мы должны поехать вместе». Начало переговоров получилось не самым удачным.
После того как Черчилль ознакомился с докладом, содержавшим несколько преувеличенное описание перепалки двух посланников, он сразу же пригласил Гарримана на ужин. «Я знаю, насколько трудным он [Бивербрук] порой может быть. Но это крайне важный вопрос. Я полностью полагаюсь на вас», – сказал он примирительно. Гарриман еще раз подтвердил, что он, конечно, поедет в Москву, и твердо добавил: «Было бы хорошо, если бы равное положение британской и американской делегаций было согласовано до их отъезда из Лондона».
Бивербрук был слишком толстокожим, чтобы всерьез расстроиться, но, по крайней мере, в течение следующих шести дней он вел себя несколько сдержаннее. Тем временем обе делегации обсуждали, какие именно ресурсы можно будет выделить русским. Отношения между двумя политиками оставались натянутыми. Однажды вечером после ужина жена Гарримана написала сестре: «Сегодняшний ужин [с Бивербруком] резко отличался от вчерашнего с премьер-министром. Один – джентльмен, а другой – настоящий бандит. Ав[ерелл], к счастью, может говорить на обоих языках».
По настоянию Бивербрука оба эмиссара отправились в Москву по морю через советский порт Архангельск. Путешествие на британском крейсере «Лондон» по водам, опасным из-за атак немецкой авиации и подводных лодок, прошло без происшествий, но и не принесло особого сближения. Гарриман заметил, что Бивербрук прекратил «задирать» его, переключившись на свою делегацию – которая, среди прочих, включала генерала Исмея (по прозвищу Мопс), личного представителя Черчилля в Комитете начальников штабов, и сэра Чарльза Уилсона, личного врача Черчилля, – сказав им, «что те просто отправляются на совместную прогулку; он и Гарриман сами проведут все важные переговоры со Сталиным».
После того как в аэропорту были соблюдены все дипломатические формальности, Молотов тем же вечером пригласил обоих посланников на встречу со Сталиным в Кремле. Около 21:00 с небольшим их доставили в просторный кабинет советского вождя. Сталин вежливо, но сдержанно поприветствовал их. Гарриман обратил внимание, что тот очень редко смотрел им в глаза, предпочитая обращать свои реплики к Максиму Литвинову (который весной 1939 года во время чистки дипломатического корпуса был снят с поста наркома иностранных дел, но которого специально ради этой встречи вернули из изгнания в качестве переводчика Сталина). Молотов, который также присутствовал, в течение всей встречи не произнес ни слова.
По словам американского посланника, Сталин был весьма откровенен, допустив даже, что, если бы Гитлер бросил все свои силы на штурм столицы вместо того, чтобы наступать на трех фронтах одновременно, «город определенно бы пал». В реальности даже в случае падения Москвы «он был готов продолжать оборонительную войну из-за Урала». Однако он предупреждал, что потеря «нервного центра всех советских операций серьезным образом затруднит какие-либо наступательные действия в будущем». Выговорившись таким образом, Сталин представил длинный список требуемых товаров, начинавшийся с ежемесячной поставки более 1000 новых танков, хотя, как сухо заметил Гарриман, он был готов уменьшить их количество до 500, чтобы его не обвинили в «астрономических запросах». Несмотря на то что в течение пятичасовой встречи они не договорились ни о чем конкретном, Гарриман и Бивербрук покинули Кремль, будучи «более чем довольными» оказанным им радушным приемом.
По очень разным причинам оба посланника договорились исключить послов своих стран из переговоров со Сталиным. Гарри Гопкинс предупредил Гарримана, что Стейнхардт настроен крайне пессимистично относительно перспектив Красной армии. Гарриману также было сказано, что советский лидер терпеть не мог американского посла, что нашло свое подтверждение, когда Сталин мимоходом назвал того «пораженцем, сплетником и человеком, главным образом заинтересованным в собственной безопасности». Американский посланник также был настроен против британского посла, так как Криппс с некоторым ханжеством возражал против включения в делегацию известного американского журналиста Квентина Рейнольдса, которого Гарриман сам выбрал на роль представителя делегации перед прессой. Бивербрук, симпатии которого к идее второго фронта сближали его позицию с позицией Криппса, а не Черчилля, в том, что касалось необходимости «сверхчеловеческих» усилий по оказанию помощи СССР, тем не менее был рад исключить Криппса из переговоров. Он горел желанием представить свой личный доклад военному кабинету без опасений, что энергичный и самоуверенный британский посол присвоит себе часть его лавров. Бивербруку также не нравился аскетизм Криппса, и он сказал Гарриману, что «ему всегда было не по себе от трезвенников… в частности, трезвенников-социалистов, метивших в святые».
Криппс был сильно раздосадован тем, что его исключили из переговорного процесса. Он все еще переживал не только по поводу неуважительных замечаний Черчилля в свой адрес, но и оттого, что в такой критический период его держали в стороне от дипломатических контактов между Лондоном и Москвой. Но ему все же удалось уловить пару важных новостей. Со своей обычной несдержанностью Бивербрук проговорился, что военный кабинет серьезно ограничил его свободу действий, – признание, давшее Криппсу повод сделать мрачный и едкий прогноз:
Он [Бивербрук], конечно же, намерен сделать все возможное для оказания немедленной помощи и был бы рад получить полную информацию о нашем производстве и т. д., но кабинет отказал ему в этом. В результате все превратилось в подобие рождественской вечеринки, где Америка и Англия [sic] громко заявляют о том, что́ именно они готовы сделать для помощи бедной России. Это создает абсолютно неправильную атмосферу.
На следующий день, во время второй встречи в Кремле, прогноз Криппса оправдался самым неутешительным образом. Сталин был в совершенно другом настроении: он был резок, высокомерен и агрессивен. Как отметил Гарриман, переговоры шли «очень тяжело»: советский лидер отчитал обоих посланников за недостаточный объем предлагаемой помощи. По словам американского посланника, Сталин практически обвинил обоих западных союзников в недобросовестности; в какой-то момент своей «глубоко обескураживающей речи» он прямо об этом заявил, сказав, что «скудость ваших предложений ясно показывает, что вы хотите поражения СССР». Когда Бивербрук передал ему письмо от Черчилля, Сталин продемонстрировал подчеркнутое безразличие, едва взглянув на него, а затем швырнув на стол рядом с собой. Когда Молотов пробормотал, что письмо не прочитано, Сталин просто взял его и передал секретарю, не читая. Это была грубость, рассчитанная на то, чтобы ее заметили. Встреча завершилась столь же плохо, как и началась. То, что Сталин не прервал конференцию на этой ноте, а угрюмо согласился провести новую встречу, было слабым утешением.
Бивербрук, который после первой встречи отправил восторженную телеграмму Черчиллю, пережил момент отрезвления. По словам Гарримана, «Макс был смущен» – не столько самим тупиком, сколько возможным ущербом от него для своего положения в Великобритании. «Бивербрук, – писал он, – постоянно думал о собственной репутации в глазах коллег в британском правительстве».
На третьей встрече, состоявшейся 30 сентября, Бивербрук – игравший ведущую роль на первых двух – уступил Гарриману право представить точку зрения союзников. Технические команды обеих сторон внимательно изучили первоначальный список требований Сталина, так что американец перешел прямо к делу. Конференция должна была быстро завершиться, сказал он Сталину, который сразу же с ним согласился, заметив, что берлинское радио уже заявило, что переговоры закончились неудачей и взаимным раздражением. Пункт за пунктом они прошлись по списку из 70 позиций, а Гарриман пояснял, какие товары союзники могли и готовы были поставить. Эта была довольно значительная партия, общая стоимость которой приближалась к 1 млрд долларов (18 млрд в ценах 2020 года). Пока они ставили галочки напротив каждого пункта, атмосфера между сторонами постепенно наладилась. Настолько, что после того, как все было согласовано, Бивербрук не смог не спросить Сталина, понравилось ли ему сделанное ими предложение. Сталин улыбнулся и кивнул. В этот момент бывший нарком иностранных дел Литвинов – позабыв ради такого случая, что из опалы его вернули лишь для того, чтобы быть переводчиком, – вскочил на ноги и заявил: «Теперь мы выиграем войну!»
Оставалось еще одно препятствие. Сталин настаивал, чтобы обе стороны подписали официальный протокол в подтверждение достигнутого соглашения. К несчастью, ни Гарриман, ни Бивербрук не имели полномочий поставить свои подписи под подобным документом. После реплики Гарримана, что письменные соглашения не нужны, они договорились на следующий день провести встречу с Молотовым для разрешения этого вопроса. Однако «старая каменная задница» был непреклонен: требовался протокол. Бивербрук возразил, что протокол – это не более чем «почетный меморандум». В итоге стороны выработали формулировку, позволявшую всем сохранить лицо, – официальное коммюнике, столь же громогласное, сколь и бессодержательное. Переполненное упоминаниями о «фашистской агрессии» и царившей между участниками атмосфере «согласия, доверия и доброжелательности», коммюнике заявляло, что «конференция трех великих держав успешно завершила свою работу, приняла важные резолюции в соответствии с поставленными перед ней задачами и выявила совершенное единодушие и тесное взаимодействие трех великих держав в их общих усилиях, направленных на достижение победы над смертельным врагом всех свободолюбивых народов».
Бивербрук был настолько воодушевлен достигнутым результатом, что поспешил заключить, будто Сталин – «добродушный человек», который «практически никогда не выказывает никакого нетерпения». Полет фантазии продолжился на импровизированной пресс-конференции, на которую он пригласил пять западных корреспондентов, аккредитованных в Москве. На основании отдельного коммюнике, составленного им вместе с Гарриманом, он дал понять, что Сталин столь же рад успеху конференции, как и он сам. Александр Верт уловил это его настроение, сдержанно заметив, что Бивербрук «лопался от избытка чувств. Хлопая себя по ляжкам, он говорил, что русским очень понравился Бивербрук и что американцам очень понравился Бивербрук – “Не так ли, Гарриман?” – на что Гарриман ответил: “Разумеется, никаких сомнений”».
В телеграмме Черчиллю, подчеркивавшей его собственный вклад, Бивербрук доложил, что конференция привела к «значительному укреплению боевого духа Москвы». Хотя премьер-министр послал ему в ответ свои «самые сердечные поздравления» и добавил: «Никому, кроме Вас, не удалось бы этого достичь», его собственные оценки, сделанные позже, были куда менее восторженными. Прием, оказанный миссии в Москве, «был холодным, а тон дискуссий вовсе не дружественным. Еще немного, и можно было бы подумать, что сложное положение, в котором оказались Советы, сложилось по нашей вине… Как будто это мы явились просить об одолжении».
Торжественный банкет в Кремле, отметивший формальное завершение конференции 1 октября, состоялся в старом Императорском дворце. На Гарримана произвела впечатление пышность обстановки и изобилие еды и напитков, от которых ломился их стол. Он с удивлением взирал на «бесконечные закуски, начиная с икры и разных видов рыбы, холодных молочных поросят, затем основной обед из горячего супа, цыплят и дичи, а также мороженое и пирожные на десерт… Перед каждым стояло несколько бутылок – перцовка, красное и белое вино, коньяк и шампанское». Поскольку гостей было слишком много – всего 120 или около того, – за время двухчасового пира было произнесено множество взаимных тостов. Время от времени Сталин, по обе стороны от которого сидели Гарриман и Бивербрук, поднимался со своего места, чтобы чокнуться бокалами с теми, кто сидел дальше за столом.
Гарриман был поражен контрастом между Кремлем и Даунинг-стрит, 10, где, по его утверждению – не совсем точному, – Черчилль «всегда старался держаться в рамках обычных британских рационов». Позднее он заявлял, что «испытал отвращение», наблюдая за тем, как советские чиновники ели как обжоры, в то время как народ России голодал. В соответствии с требованиями протокола Криппс – все еще страдавший из-за того, что его отлучили от конференции, и по-прежнему не знавший о том, чего удалось (а чего и не удалось) на ней достичь, – восседал ближе к началу стола. Несмотря на наложенные им на себя ограничения, он получал удовольствие от происходящего: «Это был крайне удачный вечер… в восхитительной обстановке… еда была замечательной, и ее было даже слишком много». Даже если в какой-то момент он и чувствовал искушение предаться излишествам, аскетизм удержал его: «Я был благодарен своему вегетарианству и трезвенничеству», – заметил он.
На следующий день британский посол – которого к этому времени наконец-то поставили в известность о содержании соглашения – был холоден и реалистичен. Союзное коммюнике, по его мнению,
было совершено ложным в том смысле, что мы якобы удовлетворили пожелания русских. Да, окончательные списки были согласованы, но это не значит, что мы даже приблизительно пообещали им все, чего они хотели… Боюсь, что после впечатляющего успеха конференции настанет время разочарования, когда обещанные товары так и не будут поставлены. На самом деле я думаю, что мы сможем поставить лишь очень небольшую часть того, что мы пообещали, разве что будут предприняты какие-нибудь радикальные шаги, чтобы обеспечить доставку товаров по морю. Сейчас всем, кто хочет помочь России, предстоит сложная борьба.
Его прогноз оказался даже слишком точным. Бивербрук и Гарриман аккуратно подчеркивали различие между обещаниями «предоставить» товары и обязательствами обеспечить их безопасную доставку. Тому были свои причины: жесткая конкуренция в лагере союзников за поставляемые грузы; острая нехватка торговых судов; угроза немецких подводных лодок и люфтваффе на истерзанных войной морях между Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом; а также природные риски, связанные с зимними штормами, густым туманом и дрейфующими айсбергами. Было бы невозможно гарантировать обещанные поставки даже при наличии самой доброй воли, а Криппс намекал на то, что как минимум англичане относились к делу с определенной прохладой. В ближайшие месяцы эти обещанные поставки – или их отсутствие – станут источником многих недоразумений в отношениях не только с Москвой, но и между Лондоном и Вашингтоном.
После того как конференция подошла к концу, протеже Криппса Джеффри Уилсон, вернувшийся в лондонский Форин-офис после непродолжительной работы в посольстве в Москве, написал письмо своему другу Джону Криппсу, сыну Стаффорда. В своей мрачной оценке англо-советских отношений он продемонстрировал редкий дар предвидения:
Один из моих кошмаров заключается в том, что в случае, если русские армии в конце концов добьются успеха, а я думаю, что это вполне возможно, они закончат эту войну, войдя в Берлин и оккупировав все страны Восточной Европы. И как мы тогда собираемся заставить их уйти? ‹…› Мне кажется, что степень нашего влияния на них очень сильно будет зависеть от того, какие отношения у нас с ними складываются сейчас, и поэтому я думаю, что крайне важно постараться «найти с ними общий язык» совершенно независимо от вопросов военных или экономических поставок… в противном случае, когда все закончится, между нами начнется самый жуткий скандал, и атмосфера подозрения и недоверия, которая в конце концов воцарится, будет намного хуже, чем она была два или три года назад.
Эти слова вполне могли принадлежать самому Криппсу.
Подобная глубина мысли не входила в интеллектуальный репертуар Бивербрука. Он был деятелем, а не мыслителем. Кроме того, он был откровенно груб с окружающими. На непротокольных встречах с корпусом иностранных корреспондентов в Москве он важничал, изображая великодушие, но не скрывал при этом своего пренебрежительного отношения к сотрудникам посольства. Даже с Криппсом он обращался как с лакеем, а не как со старшим коллегой. Хотя Бивербрук ночевал и развлекался в роскошном люксе отеля «Националь» (с видом на Красную площадь), днем он решил занять кабинет Криппса в посольстве. Когда требовалось присутствие посла, он «открывал дверь и орал: “Криппс!”». Однако еще более раздражающим, чем хамское поведение Бивербрука, был его отказ делиться какой-либо информацией с британским послом. «Я каждый день без перерыва предоставлял себя в полное распоряжение Б[ивербрука], но он так и не удосужился ничего мне сообщить», – жаловался Криппс под конец конференции.
Гарриман был более откровенен. «Теми крупицами информации, которые я имею о происходившем на прошлой неделе, я целиком обязан ему», – заметил Криппс после плодотворной двухчасовой встречи, с которой оба участника вынесли высокое мнение друг о друге. Во время их беседы тет-а-тет оба согласились, что три великие державы должны изучить перспективы заключения «трехстороннего соглашения», в рамках которого они могли бы наметить контуры послевоенного мира и стабильности. Хотя Криппс чувствовал, что посланник Рузвельта возлагал гораздо бо́льшие надежды на Атлантическую хартию, чем он сам, ему было ясно, что им обоим по крайней мере удалось наметить исходную точку.
Этот вопрос был прямо поставлен Сталиным в конце третьей сессии переговоров в Кремле. Как только война закончится, говорил он, США, Великобритания и СССР должны превратить их военное партнерство в официальный союз мирного времени. Это была скользкая тема, обсуждать которую ни один из посланников не имел полномочий. Бивербрук в ответ просто сказал, что «достаточно выиграть войну», а Гарриман заметил, что Атлантическая хартия «представляла собой программу мира, под которой уже подписались США и Великобритания».
Финальный параграф коммюнике конференции был сформулирован с особой осторожностью: он позволял избежать дипломатических подводных камней, но признавал, что этот вопрос рано или поздно придется решать: «В завершение сессии конференция заявляет о своей приверженности решению трех правительств о том, что после окончательного уничтожения нацистской тирании будет установлен мир, который даст возможность всем странам жить в безопасности на своей территории в условиях, свободных от страха и нужды».
Однако всего через несколько дней подобная дипломатическая предусмотрительность начала выглядеть надуманной, если не откровенно преждевременной. Москва вскоре окажется под угрозой последнего решительного военного натиска, целью которого было удушение советской столицы.
