19. Ленинград
По всему полю – лежащие люди. Сначала кажется, что трупы, но потом, приглядевшись, вижу: некоторые ворочаются, поднимают головы… Ага, увидели нашу машину – зашевелились, приподнимаются, встают. Сколько здесь людей? Сто, двести? Сколько живых? Что мы можем сделать – горстка медиков?
Стоял конец сентября. Николай Амосов (который шесть недель назад размещал полевой госпиталь прямо за околицей деревни Сухиничи) осматривался, не веря своим глазам. На секунду он оказался в замешательстве. «Напоить нужно… Нечем. Не догадались. Помощь вызвать. Шоферу: “Поезжай в госпиталь, вези бидоны с водой, вези санитаров, сестер, носилки, перевязку, шины…”» Хирург и его команда спешили в деревню, идя по следу, пока не добрались до местного вокзала.
Над ними по-прежнему кружили немецкие бомбардировщики. После временного затишья в начале месяца самолеты Ю-88 (так называемые скоростные бомбардировщики) вновь начали атаки на железнодорожный узел, ставший сортировочным пунктом рядом с главной линией Киев – Москва, в 270 километрах к юго-западу от столицы. Бомбардировщикам удалось добиться прямого попадания. Пять вагонов горели, другие сошли с рельсов. Погибли и пострадали сотни людей. «Когда подходишь ближе, вид ужасающий, – заметил Амосов. – В искореженных, обгорелых и тлеющих вагонах среди железных балок и перекладин зажаты люди… Нет, уже трупы… Изувеченные тела, кровь, почерневшая от огня, остатки повязок и металлических шин. Смрад от горелого мяса и краски».
Для него это был первый подобный опыт, и он старался преодолеть тошноту и чувство безнадежности. Затем он заставил себя вспомнить главное правило военного хирурга: «Если много раненых – не делать сложных и длительных операций. Помогать тем, кому помощь возможна и эффективна… Жесткие законы. А как иначе?» Большинство ранений были настолько тяжелыми, что ими могли заниматься только узкие специалисты. Для этих жертв войны смерть была единственно возможным исходом.
На рассвете следующего утра, пока Амосов все еще был занят в своей импровизированной операционной, его прервал старший офицер, приказав прекратить операции. Тех, кого можно было эвакуировать, отправляли пешком или на телегах в сторону основной железнодорожной ветки в Козельск, в 40 километрах по направлению к Москве. Амосов наблюдал, как они уходят: 600 молодых людей, согнувшихся и опиравшихся на палки или ковылявших на костылях, с перевязанными руками и головами. У тех, кто не мог натянуть сапоги, ноги были замотаны тряпьем. «На них было больно смотреть… Как они дойдут, хромые, слабые, сколько их дойдет?»
Тем же утром, чуть позже, Амосов сидел с начальником под яблоней. Опадали листья. «Тебе нужно поспать», – сказал командир. «Меня не тянет в сон… Странная пустота в голове. Будто кончилось что-то в жизни», – ответил Амосов. Через мгновение над головами пролетел одинокий советский истребитель, и тут они заметили восемь немецких бомбардировщиков, приближавшихся с запада. Они вскочили, чтобы предупредить пилота, махая руками и крича, как будто он мог их услышать: «Ну улетай, что ты сделаешь один, улетай!» Русский продолжал лететь в сторону вражеских самолетов. Они стали наблюдать за боем. Он был недолгим. «Загорелся… черный дым – и упал где-то за холмами. Парашют не появился. Мы стоим в растерянности, потрясенные, со слезами на глазах. Они [немцы] пролетели над нами, как утюги, не нарушив строя… Будьте вы прокляты!»
Люфтваффе опять перешло в наступление, атакуя оборонительные порядки Красной армии вдоль дороги из Киева в сторону Москвы. После падения столицы Украины 2-я танковая группа вновь повернула на север, быстро продвигаясь к Орлу и Брянску, которые пока оставались в руках русских. Василий Гроссман двигался в том же направлении, ненамного опережая немецкие колонны. По пути он видел много человеческих трагедий. На него большое впечатление произвело бедственное положение жителей сельской местности: «Едут ли, сидят ли, стоят ли у заборов – едва начинают говорить – плачут, и самому невольно хочется плакать. Горе!» Многие из них были в пути. Повсюду стояла пыль: «Пыль белая, желтая, красная. Ее подымают копытца овец и свиней, лошади, коровы, телеги беженцев… Пыль стоит, клубится, вьется над Украиной». Ночью над головами проносятся самолеты люфтваффе, хейнкели и юнкерсы: «Они расползлись среди звезд, как вши. Воздушный мрак полон их гудения. Ухают бомбы. Вокруг горят деревни».
В Орле Гроссман задержался лишь на день, после чего главный редактор его газеты Давид Ортенберг отправил его в Брянск, где войска Еременко после неудавшейся попытки отразить рывок Гудериана к Киеву старались удержать линию фронта под натиском 17-й танковой дивизии немцев. Посетив одну из частей, он стал свидетелем обыденной, но оттого не менее жуткой сцены: допроса «предателя», которого его же товарищи схватили, когда он пытался тайно пробраться назад на советские позиции. Его внешний вид не обманул их. «Заросший бородой, в рваной коричневой свите, в большой крестьянской шляпе, с грязными, босыми, открытыми по икры ногами». Немцы «купили» его за 100 марок. «Ему кажется, что скромность этих денег может вызвать снисхождение к нему». Но этого не происходит. Тогда он понял, что его ждет:
Он больше не человек. Все движения его, усмешечка, взоры, громкое, жадное дыхание – все это принадлежит существу, чующему близкую неминуемую смерть… Потом его бил по лицу полковник и плачущим голосом кричал: «Да ты понимаешь, что ты сделал?!» А потом закричал красноармеец-часовой: «Ты бы сына пожалел, он же от стыда жить на свете не захочет!» ‹…› Его расстреляли перед строем роты, в которой он служил несколько дней назад.
Гроссман также встретился с командующим 50-й армией генерал-майором Михаилом Петровым. Тот сумел выйти из окружения под Смоленском в полной военной форме, отказавшись скрываться под видом гражданского. Петров славился не только храбростью, но и жестокостью. Он повез Гроссмана на передовую – туда, где один из его полков только что не смог взять удерживаемый немцами выступ. Петров был недоволен. Посреди грохота орудий и свиста пуль он выговаривал командиру полка:
«Если через час не возьмете деревни, сдадите полк и пойдете на штурм рядовым». – «Слушаюсь, товарищ командарм» [отвечает командир полка], а у самого трясутся руки. Ни одного идущего в рост человека, все ползут, лезут на карачках, перебегают из ямы в яму, согнувшись в три погибели. Они боятся пуль, а никаких пуль [сейчас] нет. Все перепачканы, в грязи, вымокшие. Шабалин [особист Петрова] шагает как на прогулке, кричит: «Ниже, еще ниже пригибайтесь, трусы, трусы!»
В тот вечер из тылового штаба Петрова прибыл военный прокурор. Гроссман и Петров пили чай с малиновым вареньем, когда прокурор вручил генералу список имен лиц, приговоренных к смертной казни за трусость, дезертирство и, в случае с несколькими местными крестьянами, распространение вражеской пропаганды. Гроссман внимательно наблюдал. «Генерал не мешкал. Петров отталкивает от себя стакан. В углу документа красными печатными буквами, как будто выведенными маленькой детской рукой, он утверждает смертный приговор». Он пощадил лишь одну из списка обвиняемых, «старую деву», как выразился прокурор, чье преступление состояло в том, что она подстрекала своих друзей встретить немцев хлебом и солью. Приговор ей снизили до десяти лет тюремного заключения. Гроссман не был впечатлен «маленьким, носатым» генералом, столь бесстрастно вершившим правосудие. Даже записывая этот эпизод, Гроссман сильно рисковал. Как заметили издатели сборника «Писатель на войне» Энтони Бивор и Люба Виноградова, если бы в НКВД прочли его записную книжку, Гроссман «пропал бы в ГУЛАГе».
Ничто не принесло бы ему больше неприятностей, чем заметка о том, что многие украинские крестьяне, судя по всему, считали немецких захватчиков освободителями. Но пережитые всего десять лет назад массовый голод 1932–1933 годов, экспроприация их земель и раскулачивание их сел были еще свежи в памяти. Гроссман встретил группу женщин, которые закутались в мешковину, пытаясь защититься от пронизывающего холодного восточного ветра. Чтобы расчистить местность, где Красной армии предстояло встретиться лицом к лицу с нацистскими «ордами», районные комиссары планировали эвакуировать этих жителей за Волгу, на расстояние более 1000 километров от дома. В Автономной Советской Социалистической Республике Немцев Поволжья, существовавшей под этим названием вплоть до своего упразднения в августе 1941 года, в то время проживало около 400 000 поволжских немцев. Возможно, чтобы очистить место для вновь прибывших, но прежде всего потому, что их лояльность вызывала подозрение, этих несчастных депортировали в Казахстан и Сибирь, где выбросили в глуши без средств к существованию. По некоторым оценкам, погибло чуть меньше 40 % депортированных. Украинцы не хотели брать землю, которую отбирали у поволжских немцев. Гроссман замечал:
Бабы, замерзшие, в дерюгах, бунтуют… Замахиваются серпами, серпы тусклые в сером осеннем свете. Глаза их плачут. Через мгновение бабы хохочут, сквернословят, а потом снова гнев, скорбь… «Помрем здесь, никуда не пойдем». «Приедет вшивый гад выселять, мы его серпами».
Повсюду встречались напоминания о том, что война в опасной близости. В одной деревне его внимание привлекло гротескное происшествие. «Во время боя водителю тяжелого танка оторвало голову. Танк пошел сам, так как мертвый водитель жал ногой на акселератор. Танк пошел лесом, ломая деревья, он дошел до нашего села и остановился. В нем сидел водитель без головы».
Через несколько дней после этого инцидента Гроссман внезапно проснулся среди ночи, оделся и вышел во двор здания, где его разместили. Все было тихо. Но немцы были всего лишь в 15 километрах. При свете дня он со спутниками развернулся с дороги на Брянск и вернулся в Орел, не зная о том, что соединения 2-й танковой группы немцев двигались в том же направлении – со скоростью, которая вновь застанет советское командование врасплох.
Для Сталина это были мрачные дни. На его глазах происходил не только развал Южного фронта. На Северном фронте также складывалось критическое положение. Пока Кирпонос тщетно пытался предотвратить падение Киева, немцы практически полностью изолировали Ленинград от внешнего мира. К концу первой недели сентября последние автомобильные и железные дороги, ведущие в город, были перерезаны.
Ниже приводятся слова советского добровольца, воевавшего в одном из немногих оставшихся батальонов, которые защищали Дудергофские высоты, в 10 километрах к юго-востоку от города. Вдруг на них начали пикировать бомбардировщики:
[М]ы угодили под бомбежку и понесли тяжелые потери. Оставшиеся бойцы нашего подразделения рассеялись. Я остался один – без войска. Я сел на трамвай и отправился домой, прямо с поля боя, с автоматом и ручными гранатами. Я тогда не сомневался, что уже несколько часов спустя немцы будут в городе.
Нападавшие были того же мнения. Очистив высоты от остатков советской артиллерии, пехота 18-й армии достигла городских предместий. Артиллерийский наблюдатель Ганс Мауерманн находился в гуще событий. «Бойцы нашей роты на самом деле остановили ехавший из Ленинграда трамвай и приказали всем выйти. Мы раздумывали, не стоит ли задержать вагоновожатого, чтобы он отвез нас в Ленинград на следующий день».
Опасаясь – как выяснилось, ошибочно, – что Ленинград вот-вот падет, Сталин первым делом стал искать козла отпущения. Это не заняло у него много времени. Командующий обороной Ленинграда Климент Ворошилов был человеком большого личного мужества – с пистолетом в руках он поднимал солдат в контратаку на участке фронта под Ивановским, – но ему не хватало тактических и организационных способностей. Сталин с руганью обрушился на него (и на могущественного второго секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова, который был с ним): «Мы крайне недовольны вашим поведением… Когда это закончится? Когда мы перестанем терять города? Вы что, решили сдать Ленинград?» За его яростью последовала предсказуемая развязка. Сталин уже снимал Ворошилова с поста после финской неудачи; теперь легендарного «красного маршала» повторно ожидала та же участь. 8 сентября Сталин отозвал Жукова с Центрального фронта и приказал ему срочно отправляться в Ленинград.
Жуков прибыл 13 сентября. Не тратя время на формальности, он молча вручил Ворошилову записку Верховного. Она была краткой: «Передайте командование Жукову и немедленно вылетайте в Москву». «Красный маршал», сохранявший чувство достоинства, присущее старшему поколению, созвал свой штаб. «До свидания, товарищи… – сказал он. – Такой старик, как я, не заслуживает иной участи. Это не Гражданская война. Сейчас нужно драться по-другому. Но не сомневайтесь ни минуты, мы обязательно раздавим фашистское отребье».
Жуков быстро осознал масштаб кризиса. Его реакция была быстрой, тактически блестящей и беспощадной. Нагнав страху на свое окружение и угрожая им расстрелом в случае, если им не удастся спасти Ленинград от угрозы немецкого прорыва, он сосредоточился на усилении и развитии существовавших линий обороны, пока они не превратились в несокрушимый щит на пути возможной атаки немцев: город необходимо было удержать любой ценой. За провал полагалось суровое наказание. 17 сентября он подписал приказ № 0064, согласно которому «за оставление без письменного приказа военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу».
Еще до его приезда город-шедевр Петра Великого был превращен в народную цитадель. Почти все окна многоквартирных домов, особняков и магазинов были заколочены досками или заложены мешками с песком. Улицы перегородили автобусами и трамваями. На всех перекрестках возвели баррикады. Пулеметные точки прикрывали каждый проспект. 36-тысячное рабочее ополчение получило стрелковую подготовку и было готово вступить с врагом в рукопашную.
Жуков пошел дальше. Оборона города должна была стать максимально глубокой. Каждый въезд в город должен быть заминирован. Зенитные орудия следовало установить в пригородах, но использовать их не против бомбардировщиков люфтваффе, а против танков. Предстояло создать запасы взрывчатки для подрыва заводов и мостов. В соответствии с приказом № 0064 те, кто отказывался действовать так, как будто от этого зависела их жизнь, – мародеры, уклонисты, дезертиры – подлежали расстрелу без суда органами НКВД. Все эти меры были осуществлены в кратчайшие сроки. Город находился в круглосуточной боевой готовности. Благодаря железной руке Жукова не было ни малейших следов паники. Ленинградцы проявили удивительное мужество и выдержку. Сам Жуков, не замеченный в чрезмерной эмоциональности даже в своих воспоминаниях, напишет, что «мужество, стойкость и упорство» его граждан «отпечатались в моей памяти на всю жизнь».
Но еще до того, как завершилось строительство новых оборонительных рубежей, Гитлер отказался от своего плана сровнять шедевр Петра Великого с землей. Командующий группой армий «Север» фон Лееб получил приказ прекратить подготовку к штурму города и передать основную часть своей 4-й танковой группы в распоряжение группы армий «Центр» (где ей предстояло сыграть ключевую роль в последнем наступлении на Москву). Его солдаты, уже различавшие вдалеке мерцание городских огней, были сбиты с толку. Вальтер Брошей, чья рота приготовилась к рывку с холмов юго-западнее Ленинграда, записал: «В отдалении город пульсировал жизнью. Это выглядело очень странно – ездили трамваи, из печей шел дым, а по Неве шло оживленное движение». Размышляя о причинах отмены штурма, он пришел к выводу, что для гарантированного успеха фон Леебу не хватало солдат: «У нас в роте осталось двадцать восемь солдат из положенных ста двадцати, и их сейчас объединили в так называемые “боевые батальоны” – для штурма Ленинграда это не годится». Ганс Мауерманн испытал облегчение, получив приказ: «Каждый день – атака, со всей ее неопределенностью и неизвестностью. В преддверии новых испытаний приказ оказался очень кстати. Эмоции колебались между стыдом за то, что мы не смогли добиться успеха, и облегчением: “Слава богу, нам не пришлось туда идти”».
К концу сентября Жуков мог доложить, что наступление немцев остановлено. Но теперь Ленинград был почти полностью окружен. Единственная дорога, связывавшая город с внешним миром, пролегала через Ладожское озеро – этот путь стал известен на весь мир как Дорога жизни. К несчастью, жизнь она помогла сохранить не всем. Хотя более 450 000 горожан было уже эвакуировано, 2,2 млн человек по-прежнему оставались в городе. Удушающая блокада обернулась катастрофой. Когда закончились запасы продовольствия, в городе начался голод. Сначала люди умирали десятками, затем сотнями и тысячами, а затем и десятками тысяч. Трупы – в некоторых случаях обезображенные следами каннибализма – грудами лежали на улицах. К зиме 1941/42 года, когда температура стала опускаться намного ниже нуля, смертность достигла 100 000 в месяц. За все время осады, которая продлится 872 дня, умрет еще очень много людей. Общее число жертв так никогда и не было точно установлено, но к концу января 1944 года, когда блокада наконец была снята, Гитлер мог бы утверждать, что по его вине в одном только Ленинграде погибло около миллиона мирных жителей.
В череде непрекращающихся катастроф жестокость по-прежнему оставалась для Сталина способом выплеснуть свой гнев. 11 сентября генерал Василий Гончаров, командующий артиллерией 34-й армии, был обвинен в трусости за то, что допустил окружение нескольких своих частей. В соответствии с директивой Сталина № 270, направленной против «дезертиров, трусов и паникеров», его приговорили к смертной казни. Приговор совместно вынесли Мехлис и генерал Кирилл Мерецков, который в июле сам подвергался аресту по делу Павлова. В отличие от генерала Павлова, бывшего командующего Западным фронтом, Мерецков избежал расстрела, но при этом – как позднее признавался один из его следователей – к нему применяли «физические методы воздействия… Его били резиновыми палками». После подобного обращения он не только признался в преступлениях, которых не совершал, но и вдобавок оклеветал Павлова, назвав его «предателем». Теперь же, реабилитированный Сталиным, он стал ярым сторонником высшей меры наказания за «трусость».
Пожилой майор, которому поручили расстрелять Гончарова, был более щепетилен. Получив приказ построиться в шеренгу вместе с другими офицерами штаба, он наблюдал за тем, как Мехлис – в качестве уполномоченного Ставки – прошелся вдоль строя, пока не остановился напротив обреченного. После короткого обмена репликами он зачитал страшные слова: «В соответствии с приказом наркома обороны № 270…» Закончив, он повернулся к майору и приказал ему расстрелять его собственного командира. От этой мысли майора охватил ужас. По воспоминаниям его коллеги-офицера, он не смог справиться с волнением и, несмотря на огромный риск, расстреливать Гончарова отказался. «Пришлось вызывать отделение солдат…»
Несмотря на подобные меры, все больше солдат – поодиночке или группами – даже под угрозой расстрела отказывалось бросаться под огонь немецких пушек. В отсутствие более действенных способов поддержания дисциплины в войсках командирам оставалось повторять сталинские лозунги типа «Стоять насмерть» или «Ни шагу назад». Но требовалось нечто большее. Сталин выручил их и на этот раз.
12 сентября он и Шапошников подписали совместный приказ, предписывавший создать в каждой дивизии Красной армии заградительные отряды численностью до батальона с полным вооружением и техникой, включая транспортные средства и танки. Если отбросить юридические тонкости, задачей этих подразделений было истреблять всех тех, кто был уличен в распространении паники или пытался бежать с поля боя. Двенадцать дней спустя, 24 сентября, новую тактику опробовали под селом Черневое, недалеко от города Глухова, где Красная армия вела тяжелые бои со 2-й танковой группой Гудериана, приближавшейся к Брянску и Орлу. Столкнувшись с неприемлемыми, по его мнению, потерями, майор Амазасп Бабаджанян, командовавший 395-м стрелковым полком, попросил у своего комдива полковника А. З. Акименко разрешения отступить с западного берега реки Клевень на восточный. Акименко отказал ему со словами: «Ни шагу назад. Стоять насмерть». Бабаджанян подчинился.
Вскоре после этого немцы силами 70 или 80 танков прорвали фронт на участке, который удерживали 395-й полк и два других полка. В этот момент, по словам Акименко,
произошло неожиданное замешательство и чрезвычайное происшествие в боевых порядках… большая группа бойцов из курского пополнения, числом около 900 человек, совершила предательство интересов Родины. Как по команде эта группа поднялась и, бросив винтовки, с поднятыми вверх руками пошла в сторону танков противника. Танки противника немедленно окаймили предателей и под прикрытием других танков начали уводить этих предателей к себе.
Не имея возможности «отбить предателей для будущей расправы над ними советскими органами», Акименко решил следовать новому распоряжению Сталина: «Мною был отдан приказ двумя дивизионами артиллерии открыть огонь по предателям и танкам противника. В результате чего значительная часть предателей была уничтожена…»
В ходе того боя (по записям, которые велись в дивизии Акименко) Бабаджанян потерял 605 человек убитыми, ранеными или пропавшими без вести; еще 850 человек были заявлены как «сдавшиеся в плен». О «значительной части» расстрелянных собственной артиллерией нигде не упоминалось.
Мужество Бабаджаняна перед лицом катастрофы настолько впечатлило Гроссмана (вынужденного покинуть зону боевых действий до окончания сражения), что он сделал его героем своей ставшей очень популярной повести «Народ бессмертен», которая вышла через несколько месяцев и в которой герой погибал, сражаясь до последней капли крови. Вскоре после этого автор оказался за обедом с одним командиром бригады на Украинском фронте. Они вспоминали даты и имена, пока Гроссмана не осенило, что он говорит с персонажем своей повести. «Да, я там был, – подтвердил Бабаджанян, – но вы меня убили…» Гроссман, который всегда мог найти нужные слова, ответил: «Я вас убил, но могу воскресить…»
