18. Бойня под Киевом
Первые дни сентября подарили Красной армии искру надежды. 9-го числа московская медсестра-практикантка Ирина Краузе, которая по натуре не была оптимисткой, восторженно записала: «Сегодня очень хорошая сводка: немцев выбили из Ельни и гонят дальше». Впервые с начала операции «Барбаросса» немцы были вынуждены отступить. В основном это была заслуга Жукова.
Сняв его с поста начальника Генерального штаба Красной армии за то, что тот осмелился настаивать на сдаче Киева, Сталин со свойственным ему непостоянством практически сразу же назначил Жукова командующим недавно усиленным Резервным фронтом – очередное признание, что стратегический талант Жукова незаменим. Бо́льшую часть августа под его общим руководством армии Тимошенко предприняли серию яростных атак на немецкие позиции на Центральном фронте. Натиск было настолько сильным, что к концу месяца фон Бок был вынужден прийти к выводу: «Центр моей группы армий настолько растянут и ослаблен оборонительными сражениями, что наступать своими силами более не в состоянии».
Ельнинский плацдарм, находившийся в 80 километрах к юго-востоку от Смоленска, был захвачен 2-й танковой группой Гудериана в июле и должен был стать плацдармом для следующего этапа наступления группы армий «Центр» на Москву, которое теперь было отложено. Получив приказ удерживать позиции любой ценой, окопавшиеся по обоим флангам выступа немцы оказались под непрерывным артиллерийским огнем, превратившим 60-километровый участок фронта в изуродованный лунный пейзаж. Их положение продолжало ухудшаться. Очень скоро информация дошла до Гальдера. После поездки на линию фронта он резко заметил: «Войска очень растянуты. Большие неприятности причиняет артиллерийский обстрел противника. Мы расходуем очень небольшое количество боеприпасов. Нет мин и колючей проволоки». Даже в период временного затишья к концу августа фон Бок терял под Ельней в среднем по 200 человек в день – уровень потерь, при котором все подразделения вскоре оказались серьезно недоукомплектованными. В весьма «взволнованном», по словам Гальдера, состоянии он позвонил начальнику штаба и сообщил, что «возможности сопротивления войск группы армий подходят к концу. Если русские будут продолжать наступательные действия, то удержать восточный участок фронта группы армий не будет возможности».
Временное затишье оказалось действительно временным. Жуков подготовил контратаку с четырех направлений всеми силами своего Резервного фронта. Главной его целью было взятие Ельни. В последний день августа в бой были брошены две танковые, восемь стрелковых и одна моторизованная дивизии при поддержке 800 орудий, минометов и реактивных установок. Их задачей было окружить противника. В течение дня русские на 10 километров углубились в южный фланг группировки фон Бока. 2 сентября перед лицом «полного обескровливания» своих дивизий и вполне реальной угрозы окружения он принял решение оставить Ельню. Четыре дня спустя Красная армия полностью отбила плацдарм.
ОКХ лишь с трудом удалось представить это поражение как тактическое отступление. На деле это было далеко от истины. Потери в 23 000 человек в течение одного месяца ради удержания плацдарма, который командиры на передовой уже несколько недель считали не имеющим стратегической ценности, произвели дурное впечатление на личный состав, ставший жертвами некомпетентности верховного командования. Многие были озлоблены. Официально это было названо «стратегическим отходом». Позднее Франц Фриш писал:
Но мне это казалось чушью собачьей. На следующий день мы услышали по радио в «новостях с фронта» [Wehrmachtbericht] об «успешной корректировке линии фронта» на нашем участке обороны под Ельней и об огромных потерях, которые мы нанесли противнику. При этом ни единого слова не было сказано об отступлении, о безнадежности положения, об умственном и эмоциональном оцепенении немецких солдат. Короче говоря, это опять была «победа». Но на передовой мы метались во все стороны, как кролики перед лисицей. Такая метаморфоза официальной правды от «мы в полном дерьме» до «это была победа» очень озадачила меня и тех моих товарищей, кто еще отваживался думать.
Русские настолько же старались преувеличить масштаб своего успеха, насколько немцы старались его преуменьшить. Победа, какой бы она ни была, способствовала поднятию боевого духа в тылу, где советские граждане были по горло сыты цензурированными версиями жестокой реальности, лившимися из государственных СМИ. На этот раз им позволили услышать правду, пусть и в явно приукрашенной форме. Как позднее заметит аккредитованный в Москве британский журналист Александр Верт, «это была не только первая настоящая победа Красной армии над немцами, это был еще и первый клочок территории – вероятно, всего 260 или 390 квадратных километров величиной – во всей Европе, который был отнят у гитлеровского вермахта в бою». Это были по-настоящему хорошие новости, и режим очень хотел оповестить о них весь мир. Пропагандистская ценность произошедшего была настолько велика, что группе иностранных корреспондентов впервые разрешили покинуть комфортабельное московское заточение и собственными глазами увидеть фронт.
Верт был одним из восьми журналистов из Соединенных Штатов и Великобритании, удостоенных этой чести. В сопровождении эскорта надзирателей из Министерства иностранных дел они колонной автомобилей выехали из Москвы и направились в Ельню. По пути им попадались картины, напоминавшие нормальную жизнь: крестьяне, везущие на телегах овощи в столицу; бабушки, сидящие вдоль дорог и продающие грибы; вороны и скворцы, кружащие в небе. Только колонны военных машин и рев тяжелых танков напоминали о том, что не все благополучно на необъятных просторах сельской России. Шесть часов спустя корреспонденты прибыли в город Вязьму, подвергшийся нерегулярным налетам немецких бомбардировщиков. «Зачем его бомбить?» – спрашивал себя Верт:
Он выглядел совершенно безобидным городком… множество тихих маленьких провинциальных улочек, с деревянными домами и небольшими садами перед ними и рядами грубых дощатых заборов. А в садах росли большие подсолнухи и георгины и ходили старушки с платками на головах. Это место не сильно изменилось со времен Гоголя.
Одна старуха, «пожелтевшая и изможденная», с большим черным вязаным платком на голове, в разговоре с ним плакала – напоминание о том, что война психологически, если еще не физически, совсем рядом. «О, эта война, эта война, эти проклятые немцы: я бы выцарапала им всем глаза… во время последнего налета на Вязьму погибло триста человек. О боже, о боже!» На эти ее причитания другая старуха резко возразила: «Да замолчи же ты! И где вообще твой Бог?» – «Там, наверху. Он смотрит на нас». В разговор включился подросток. «Наверху – это далеко. И, кстати, неправда, что погибло триста… Погибло пятьдесят два, все похоронены в общей могиле». Как будто это не была такая уж большая трагедия.
В тот вечер журналистам была оказана честь встретиться с начальником штаба Тимошенко генералом Василием Соколовским. Он был приятной наружности, обаятелен и приветлив. «Немецкий блицкриг стал блицкригом по уничтожению личного состава и техники немцев», – сказал он им, «перемалывание» немецкой военной машины «шло полным ходом». Он был уверен, что немцам будет очень тяжело наступающей зимой: «Все наши солдаты одеты в полушубки (толстые пальто из овечьей шерсти) и имеют всю прочую подходящую одежду. Они выдержат даже 50 градусов мороза. Немцы так не смогут». Он ожидал возобновления немецкого наступления, но, по его словам, это будет «последним отчаянным рывком… я не думаю, что они когда-нибудь дойдут до Москвы».
Группа корреспондентов добралась до новой линии фронта, проехав через широкие деревянные ворота с портретами Сталина и Тимошенко и плакатами, призывавшими войска «исполнить до конца свой долг», обещавшими, что «победа будет за нами», и требовавшими «раздавить фашистскую гадину». Дорога была заполнена молодыми солдатами. По обеим ее сторонам из земли высовывались противотанковые ежи. Артиллерийские батареи были укрыты за деревьями. И на этом фоне, несмотря на отчетливо слышимую артиллерийскую канонаду, Верт заметил мирно пасшихся коров, девушку, развешивавшую белье после стирки, и двух мальчишек, помахавших руками их колонне.
Они подъехали к большой просеке, где их приветствовали полковник и другие офицеры полка. Пока журналисты отъедались на устроенном в их честь обильном русском застолье, где было столько водки, что один из их коллег едва не оказался под столом, Верт обратил внимание, как сильно эти молодые вояки были похожи на «простых, храбрых и скромных людей, так замечательно описанных Толстым в “Войне и мире”». После обязательных тостов за Сталина, Красную армию, Великобританию и Соединенные Штаты Америки их неуместное пиршество было резко прервано сильным артобстрелом. Когда снаряды стали рваться в опасной близости от их палатки, им приказали поспешить в подземный бункер.
В течение следующих нескольких дней корреспонденты на себе испытали явление, которое вскоре сыграет важную роль в кампании. Как только они съехали с главной дороги, их небольшие четырехколесные автомобили застряли в вязкой грязи глубиной почти по колено. Им не раз приходилось выталкивать машины из этой липкой жижи. Но Верт заметил, что, хотя большим грузовикам тоже случалось застрять, после чего их приходилось вытаскивать с большим трудом, тяжелые танки спокойно преодолевали это препятствие и могли поддерживать нормальную скорость даже на самых трудных участках дороги.
Однажды вечером они посетили полевой госпиталь, расположенный менее чем в 10 километрах от линии фронта, где смогли воочию наблюдать «некоторые из ужасов войны»: «молодой парень, едва в сознании, с ампутированными обеими ногами; еще один, потерявший оба глаза, чья голова, целиком замотанная бинтами, была похожа на голову безглазого снеговика. Он лежал в полном молчании, лишь изредка издавая едва слышные стоны». Госпиталь, где работали семь хирургов, шесть врачей и 48 медсестер, принимал до 300 раненых в день. Верт был впечатлен тем, что в блиндаже удалось оборудовать полноценную операционную с рентгеновским аппаратом и несколькими приборами для переливания крови. Как это часто бывает, Верту, как иностранному корреспонденту, почти наверняка продемонстрировали «показной» полевой госпиталь. В крестьянских избах, которые чаще всего использовали под госпитали, рентгеновских аппаратов не было, а операции проводились прямо на кухонных столах.
Затем Верт и другие журналисты встретились с капитаном Лебедевым, выпускником университета, который до службы в армии работал учителем. Капитан говорил неожиданно откровенно. Ему совсем не нравился тот самообман, которым публику кормили советские государственные газеты и радио:
Бряцание оружием, ура-патриотизм нашей печати очень полезны в пропагандистских целях, для поддержания боевого духа; но с этим можно переборщить… мы просто не знаем, насколько еще продвинутся немцы… Если вы можете как-то повлиять на британское правительство, ради бога, не говорите, что все превосходно… нам потребуется помощь заграницы… чтобы нам не пришел конец.
Если бы какой-нибудь комиссар услышал столь пессимистическую оценку ситуации, Лебедева вполне могли бы обвинить в измене. Далее он рассказал про
ненависть, которую немцы пробудили в нашем народе. Мы покладистые, добродушные люди, как вы знаете; но я вас уверяю – сейчас в Красной армии бойцы жаждут мести. Нам, офицерам, иногда приходится удерживать подчиненных от убийств немецких военнопленных… этих надменных, фанатичных нацистских свиней. Прежде я никогда не испытывал такой ненависти.
Наконец они добрались до Ельни, миновав множество сожженных дотла деревень и небольших городов. В одном из них, по словам Верта, «не было ни одного целого дома, ни даже части дома, ни единой целой доски… Старый жестяной самовар, лежащий на земле, – все, что осталось от того, что когда-то было деревней». Несколько сотен советских солдат, погибших здесь, похоронили в братских могилах, а мертвых немцев закопали в воронках от взрывов. Ельня также была полностью разрушена. Перед отступлением немцы схватили бо́льшую часть трудоспособных мужчин и женщин и отправили их в свой тыл, чтобы использовать для нужд Третьего рейха в качестве рабов. Стариков и детей заперли в церкви, а захватчики тем временем принялись поджигать каждый дом в городе, от которого в результате остались только «щебень и пепел». К моменту, когда Верт и его спутники вернулись в Москву, все обсуждали «главную новость» войны. Киев пал.
Обрушение фронта фон Бока под Ельней еще больше обострило междоусобную войну, разразившуюся в немецком генералитете после решения Гитлера о переходе группы армий «Центр» к обороне. Тлеющая вражда между Гальдером и Гудерианом, начавшаяся после того, как танковый генерал не смог отстоять свою позицию перед Гитлером в «Вольфсшанце», вскоре породила ожесточенный конфликт между Гудерианом и фон Боком. С огромной неохотой упрямый танкист подчинился приказу фон Бока о перенаправлении его 2-й танковой группы на соединение с левым флангом группы армий «Юг» фон Рундштедта, чтобы завершить окружение советских армий, оборонявших Киев. Однако Гудериан решил сделать это по-своему.
К едва скрываемой ярости Гальдера и фон Бока, он полностью проигнорировал их попытки диктовать направление и темп своего блицкрига. К концу августа его танки оказались под угрозой фланговых атак противника. Чтобы отбить эти атаки, Гудериан категорично запросил подкреплений, которыми фон Бок едва располагал. Гальдер – так до конца и не смирившийся с отказом Гитлера от «московского направления» – также стремился удержать эти танковые соединения в центре для решающего удара по Москве, который он по-прежнему считал первоочередной задачей. Как учитель, жалующийся на нерадивого школьника, он писал, что «Г[удериан] не согласен с таким положением, при котором он вынужден подчиняться тому или иному командующему армией. Он требует, чтобы все, вплоть до высших, инстанции подчинялись его представлениям, вытекающим из его ограниченного кругозора».
31 августа он не без нотки злорадства записал:
Утренняя обстановка определяется исключительно неблагоприятным положением на фронте группы Гудериана. Такое положение создалось потому, что Гудериан производил передвижения своих войск непосредственно перед фронтом противника параллельно ему и это привело к тому, что противник, естественно, атаковал его восточный фланг. Кроме того, причиной такого положения является и то, что его части, продвинувшиеся далеко на восток, оторвались от войск 2-й армии [которая оказалась слишком далеко, чтобы обеспечить огневое прикрытие], в результате чего образовалась брешь, которую противник и использовал, атаковав Гудериана также и с запада. В силу всего сказанного наступательная мощь южного крыла войск Гудериана настолько понизилась, что он лишился возможности продолжать наступление. Теперь он всех обвиняет и ругает и на всех жалуется.
В тот же день фон Бок упомянул о «резко сформулированной» радиограмме от танкового генерала, в которой тот повторил и даже расширил свое требование прислать подкрепления. Фон Бок не дал однозначного ответа, после чего Гудериан потребовал, чтобы «решение принял фюрер». Это нарушение субординации – по сути, угроза действовать через голову командующего – еще больше вывела из себя Гальдера, который назвал такое поведение «неслыханной наглостью», а после разговора с командующим группы армий «Центр» добавил: «Гудериан позволил себе тон, который фон Бок не мог терпеть ни при каких обстоятельствах». После того как танковый генерал в очередной раз пожаловался, что «ему дали слишком мало войск, и даже эти войска прибыли слишком поздно», фон Бок в конце концов потерял терпение. Он связался с Браухичем и попросил главнокомандующего отстранить упрямого танкиста от командования. «Браухич предложил мне еще раз все обдумать», – заметил он с разочарованием. На следующий день фон Бок немного успокоился. Признав, что Гудериан является «выдающимся и храбрым командиром», он сообщил Браухичу: «Поговорив с ним, я согласился уладить дело миром».
Из этого противостояния Гудериан вышел победителем. Хотя отношения и с Гальдером, и с фон Боком оказались безнадежно испорченными, он получил бо́льшую часть требуемых подкреплений. Несмотря на череду локальных кризисов, вызванных неожиданными, пусть и не очень значительными советскими атаками, он смог продолжить движение по выбранному маршруту на юг. Но вскоре проливной дождь превратил дороги в месиво. В отличие от относительно мобильной советской бронетехники, его танки – привыкшие передвигаться в организованных колоннах – просто увязали в этой липкой грязи. Очень скоро дивизии Гудериана растянулись на многие километры, и повсюду люди и машины отчаянно пытались вырваться из трясины. Мотоциклисты больше не могли пользоваться мотоциклами. Полноприводная штабная машина Гудериана застряла, и ее пришлось вытаскивать с помощью тягача, позаимствованного у артиллерийской части. В некоторые дни средняя скорость движения падала до 10 километров в час; 15 километров – максимум, чего они могли добиться. Он вспоминал:
Только тот, кто лично испытал, каково было двигаться по этим каналам из грязи, которые мы называли дорогами, может представить себе, с чем пришлось столкнуться войскам и технике, и по-настоящему оценить обстановку на фронте и влияние всего этого на наши операции. То, что наше военное руководство ни разу не попыталось лично взглянуть на эти условия и – по крайней мере, в самом начале – отказывалось верить донесениям тех, кто их видел, впоследствии приведет к очень неприятным результатам, неописуемым тяготам и многим несчастьям, которых можно было избежать.
В Москве вскоре забыли о победе под Ельней – мимолетной вспышке на стремительно темнеющем стратегическом горизонте. Уныние и раздражение вновь воцарились в Кремле, где все были поглощены мыслью о неизбежном скором падении Киева. Гудериан раздосадовал Сталина не меньше, чем фон Бока или Гальдера, но совсем по иным причинам. Высокомерная своенравность Гудериана, столь раздражавшая его старших по званию коллег, для Сталина оборачивалась тревожной непредсказуемостью, которая сбивала с толку его собственных генералов. Советский лидер, который не мог отказаться от порывистых и произвольных вмешательств в детали военных операций, был настолько ошеломлен стремительностью и ловкостью немецкого танкового генерала, что стал называть Гудериана просто «этим подлецом», отчитывая Андрея Еременко за неспособность остановить продвижение немецких танков к Киеву. То, что у Еременко не хватало для этого ни живой силы, ни огневой мощи, что еще больше усугублялось путаными и противоречивыми приказами генерала Бориса Шапошникова, который сменил Жукова на посту начальника штаба, не имело для Сталина никакого значения. 2 сентября, когда Гудериан вновь пресек неуклюжие попытки измученных войск Еременко остановить его, Сталин обрушился на командующего фронтом на Брянском направлении: «Ставка все же недовольна вашей работой… вы противника чуть-чуть пощипали, но с места сдвинуть его не сумели. Ставка требует, чтобы наземные войска… разгромили его [Гудериана] по-настоящему. Пока это не сделано, все разговоры о выполнении задания остаются пустыми словами».
Два дня спустя, осознав нависшую над Киевом серьезную угрозу, главнокомандующий Южным и Юго-Западным фронтами маршал Семен Буденный попросил Сталина немедленно прислать подкрепления и разрешить ему провести перегруппировку, чтобы постараться избежать окружения. Он не получил ничего. 7 сентября, когда фронт вот-вот должен был рухнуть, он попросил разрешения отвести 5-ю армию, которая была на грани гибели. Когда разрешение было получено, было уже слишком поздно: 5-я армия оказалась в западне.
К 11 сентября Буденному стало ясно, что у него практически нет шансов предотвратить соединение 2-й танковой группы с 1-й танковой группой, которые находились на остриях атаки и угрожали взять в клещи пять советских армий. Единственным выходом было отступление. Получив резкий отказ Шапошникова, который был слишком испуган, чтобы сказать Сталину правду, он решил обратиться к советскому лидеру напрямую со своим неутешительным прогнозом: «Промедление с отходом Юго-Западного фронта может привести к потере войск и огромного количества материальной части».
Сталин отреагировал в своем стиле. Он без промедления сместил Буденного и приказал генералу Тимошенко, командовавшему Западным фронтом, отправиться на юг и занять его место. Затем он позвонил генералу Кирпоносу, запретив ему отводить какие-либо войска с позиций. В последней попытке переубедить Сталина Буденный попробовал уговорить своего преемника вместе с ним изложить Сталину факты, пока не стало слишком поздно. Кавалерийский офицер, который стал героем Гражданской войны (и в честь которого был назван популярный военный марш), маршал Советского Союза со своими знаменитыми усами, на протяжении долгого времени бывший одним из наиболее доверенных сподвижников Сталина, по-видимому, был уверен, что за столь дерзкий поступок его не постигнет высшая кара. Тимошенко был менее оптимистичен, сказав: «Я не хочу совать свою шею в петлю».
14 сентября – к этому времени Гудериан уже почти соединился с 1-й танковой группой – начальник штаба Юго-Западного фронта генерал В. И. Тупиков по радио связался с Шапошниковым и еще раз попытался изменить решение Сталина. Он не стал приукрашивать положение: «Начало понятной вам катастрофы – дело пары дней». В ответ Сталин назвал донесение Тупикова «паническим» и приказал Шапошникову «внушить всему составу фронта необходимость упорно драться, не оглядываясь назад».
Оборонявшие Киев советские армии сражались с самоотверженностью, доходившей до фанатизма. На одном участке фронта экипажу танка Т-34, выведенного из строя огнем немецкой артиллерийской батареи, удалось выбраться наружу через башню. Вместо того чтобы поднять руки и сдаться, танкисты достали свои пистолеты и, понимая безнадежность своего положения, открыли огонь по подбившей их батарее. На другом участке немецкая пехота была ошеломлена «безумной и отчаянной атакой кавалерии, скакавшей прямо сквозь огонь наших пулеметов», а затем «пронесшейся галопом через немецкие позиции с обнаженными саблями, рубя с такой силой, что у попавшихся им под руку солдат каски были рассечены до самого черепа». Не меньшее впечатление на немцев произвели последовавшие за казаками «массовые пехотные атаки, волна за волной, с которыми нам еще не приходилось сталкиваться».
В безнадежной попытке остановить неизбежное эти контратаки были столь же бесстрашны, сколь и самоубийственны. С криками ярости и ненависти некоторые бросались на немецкие позиции с примкнутыми штыками. Другие неслись вперед на грузовиках. Оказавшись в зоне поражения, они попадали под плотный огонь артиллерии, противотанковых орудий и пулеметов. Вскоре мертвые лежали грудами, а между ними в агонии корчились раненые. По донесению из немецкой 45-й пехотной дивизии, «убитые бесчисленной массой покрывали всю длину насыпи».
В этой мясорубке и захватчикам не удалось избежать потерь. Макс Кунерт, служивший в кавалерийской разведке, на всю жизнь запомнил одну картину:
Я не мог оторвать взгляд от грузовиков, груженных трупами молодых солдат. Это было просто страшное зрелище… Кровь буквально стекала вниз по бортам, а водитель, несмотря на жару, был бледен как лист бумаги. Вокруг продолжали летать снаряды… Мы двигались дальше… Мы видели множество трупов, лежавших на обочинах дорог. И части тел, некоторые из них обгорелые или обугленные от жара орудий или разрывов… Мечты о славе сильно потускнели.
В середине сентября, как и предвидел Буденный, 1-я и 2-я танковые группы соединились в 150 километрах к востоку от Киева, у Лохвицы, сомкнув клещи вокруг четырех советских армий (5-й, 21-й, 26-й и 37-й). К 18 сентября столица Украины была в руках немцев. Советские части, пытавшиеся прорваться из окружения, либо гибли тысячами, либо сотнями тысяч попадали в плен. Окружение под Киевом превзошло по масштабу котел под Смоленском; вероятно, это было самое крупное окружение в истории войн. Четыре армии, имевшие в своем составе 43 дивизии, были практически полностью уничтожены. Менее чем за три недели Юго-Западный фронт потерял более 700 000, а возможно и более миллиона, солдат, включая 616 000 убитых, раненых и попавших в плен в ходе самой битвы за Киев; лишь 15 000 окруженных смогли прорваться через кольцо и добраться до своих. Вдобавок к этим ужасным потерям немцы захватили более 2600 орудий и минометов, а также 64 танка. По сути, ценой (относительно) скромных потерь в 128 000 человек они уничтожили советский Юго-Западный фронт.
В этом кровавом хаосе Кирпонос, известный своей стойкостью и отвагой, 20 сентября был ранен, когда его отступавшая колонна командирского состава попала в засаду. Позднее в тот же день ему в голову попали осколки разорвавшейся мины. Он умер в течение двух минут. Буденному и Тимошенко повезло больше. Им удалось вырваться живыми, но лишь для того, чтобы стать свидетелями беспрецедентной катастрофы, которой, однако, можно было избежать. В результате грубого просчета Сталина и его нежелания признать свою ошибку группа армий «Юг» фон Рундштедта теперь занимала выгодную позицию для наступления по двум направлениям – на Сталинград и Крым, а Гудериан уже спешил обратно на север, чтобы подготовиться к запоздалой атаке на Москву, которую Гитлер наконец готов был одобрить.
Как только Киев оказался в руках немцев, айнзацгруппа «Ц» смогла приступить к исполнению приказов Гейдриха в этом городе. 27 и 28 сентября по городу были расклеены объявления:
Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник, 29 сентября 1941 года, к 8 часам утра на угол Мельниковой и Доктеривской улиц (возле [еврейских] кладбищ). Взять с собой документы, деньги и ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян.
Благодаря «нашему особому организационному таланту», как хвастливо выразился местный руководитель айнзацгруппы Пауль Блобель, около 30 000 евреев, как и было предписано, явились на сборные пункты, думая, что им предстоит «переселение». С набитыми вещами мешками, чемоданами и коробками, которые они везли на тележках, их отвели в лес под окрики украинских полицейских, «образовавших коридор и гнавших объятых паникой людей по направлению к огромной просеке», которая обрамляла большой овраг, или яр, известный как Бабий Яр. Осыпая их угрозами и ругательствами, подгоняя палками и рычащими собаками, людей заставили раздеться догола. Затем им приказали сложить одежду в одну кучу, ценные вещи в другую, а самим двигаться к краю оврага. Одним из свидетелей того, что происходило дальше, был украинский надзиратель:
Они оказались на узком выступе над обрывом в двадцать или двадцать пять метров высотой, а на противоположной стороне были пулеметы немцев… убитые, раненые и полуживые люди падали вниз и разбивались. Затем приводили следующую сотню, и все повторялось. Полицейские хватали детей за ноги и бросали их живыми в яр.
Другой свидетель рассказывал, что видел, как сотрудники Schutzpolizei (подразделения «полиции порядка») спускались в яму и заставляли тех, кого не убило пулеметным огнем, ложиться сверху на расстрелянных:
Трупы буквально лежали слоями. Стрелок из полиции прохаживался вдоль тел и стрелял каждому еврею в шею из автомата… Я видел, как эти стрелки стояли на слоях трупов и стреляли один за другим… Стрелок шел по телам уже убитых евреев к следующему, который тем временем ложился сверху, и стрелял в него.
Даже при этом количество жертв было настолько велико, что убийцам не удавалось выполнить свою работу до конца. В тот вечер, по свидетельству надзирателя, «немцы подкопали стены оврага и похоронили людей под толстым слоем земли. Но земля еще долго шевелилась, потому что раненые и еще живые евреи двигались. Одна девочка плакала: “Мамочка, почему они сыплют мне песок в глаза?”»
Удивительно, но были и те, кому удавалось выжить. Елена Ефимовна Бородянская-Кныш была среди этих немногих. Стояла полночь, когда ей и ее четырехлетней дочери приказали встать на краю рва. Она не стала ждать следующей команды, бросив ребенка на груду тел, а затем прыгнув сверху.
Секунду спустя на меня стали падать трупы, затем стало тихо. Прошло минут пятнадцать – привели другую партию. Снова раздались выстрелы, и в яму снова стали падать окровавленные, умирающие и мертвые люди.
Я почувствовала, что моя дочь уже не шевелится. Я привалилась к ней, прикрыла ее своим телом и, сжав руки в кулаки, положила их ребенку под подбородок, чтобы девочка не задохнулась. Моя дочь зашевелилась. Я старалась приподняться, чтобы ее не задавить. Вокруг было очень много крови. [Расстрел ведь шел с 9:00.] Трупы лежали надо мной и подо мной.
Слышу, кто-то ходит по трупам и ругается по-немецки. Немецкий солдат штыком проверял, не остались ли живые. И вышло так, что немец стоял на мне и поэтому меня миновал удар штыком.
Когда он ушел, Елена приподнялась и стала выползать из рва, неся с собой маленькую девочку, которая была без сознания. Она добралась до двора кирпичного завода, где они вдвоем прятались четверо суток без еды и одежды. Наконец, с помощью одной доброй женщины-украинки, сжалившейся над ними, им удалось спастись.
Другая выжившая, Дина Проничева, также решила прыгнуть в ров до того, как в нее попадут пули. Она лежала там, притворяясь мертвой. Повсюду вокруг и под собой она слышала «странные приглушенные звуки, стоны, всхлипы и рыдания… Вся масса тел продолжала чуть колыхаться, постепенно оседая и уплотняясь из-за движений тех, кто еще был жив».
Когда немецкие солдаты спустились в ров и начали стрелять в каждого, кто подавал признаки жизни, Дина воспользовалась своими актерскими навыками (она была актрисой киевского Театра кукол). В одном из убийц она узнала человека, проверявшего ее документы и забравшего ее сумку на поляне у рва. Чтобы проверить, жива она или мертва, он приподнял ее и ударил кулаком. Она обвисла у него на руках, словно мертвая. Он бросил ее, пнул в грудь и наступил ей на ногу, пока не хрустнули кости, но она не шевелилась. Тогда он ушел. Затем Дина услышала удары лопат и сыпавшегося песка, который постепенно приближался к месту, где она лежала. Вскоре она оказалась наполовину засыпанной и начала задыхаться. В испуге она стала откапываться. К счастью, убийцы как раз в этот момент сложили инструменты и ушли. Дине удалось выбраться из рва, ухватившись за куст.
Она уже забралась наверх, когда ее окликнул детский голос. Маленький мальчик тоже смог выбраться из страшной гробницы. Он весь дрожал и трясся. Дина сказала ему следовать за собой, и они поползли прочь. Когда они уже почти ушли, мальчик, который был немного впереди, криком предупредил ее, что там немцы. Схватившие его нацисты не поняли его слов и просто застрелили его, а затем ушли по своим делам. Дина выжила и сохранила свое свидетельство для потомков.
В течение двух долгих дней люди из зондеркоманды «4А» айнзацгруппы «Ц», третьей роты по «особым поручениям» ваффен-СС при поддержке батальона украинской полиции номер 9 работали с максимальным усердием, самоотдачей и скоростью, рассчитывая на одобрение начальства. Несколько дней спустя они смогли доложить: «В ответ на диверсию в Киеве все евреи были арестованы, и всего за 29 и 30 сентября был казнен 33 771 человек». Обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн, осуществлявший общее руководство операцией, после своего недавнего успеха в Каменце-Подольском получил еще один повод для торжества. Его карьера стремительно шла вверх, и впоследствии он станет организатором убийства около 100 000 евреев. За эти достижения он будет награжден медалями и получит очередное генеральское звание.
Бойня в Бабьем Яру документирована лучше большинства других расправ, которые были не менее жестоки и происходили все лето и осень 1941 года. К концу сентября в ходе подобных акций было уничтожено более 100 000 евреев. Холокост начался всерьез.
