13. Ужасающая реальность
Взгляд на советских солдат как на бездушные механизмы, слепо повинующиеся приказам, был широко распространен и глубоко укоренился в сознании армий вторжения. Люди, разум которых уже был отравлен нацистской пропагандой, легко принимали на веру, что их противники относятся к породе недочеловеков и лишь внешне напоминают представителей арийской расы, а на деле являются разновидностью паразитов, столь же коварных, сколь и злонамеренных. В своих простодушных дневниковых записях мотоциклист связи Вильгельм Прюллер предстает как нежный супруг, проницательный наблюдатель, храбрый солдат и ярый нацист, который испытывал одновременно ужас и возбуждение от близости смерти.
Они постоянно находились на марше. 7 июля он записал:
Все мы охвачены лихорадочным возбуждением, как всегда бывает перед атакой. Наши щеки горят, глаза сверкают, сердца бьются чаще, а мысли сосредоточены на одном: настигнуть и уничтожить их! Случайно я вспоминаю, что сегодня день рождения Лорли [Лоры, его дочери]. Но у меня нет времени долго об этом думать. Звучит приказ, начинается атака, бой захватывает меня целиком. Ровно в 5 часов 15 минут начинают двигаться стальные гиганты: их 140! Русские вот-вот наделают полные штаны.
Однажды он увидел, как на горизонте появился одинокий советский танк и с открытым люком башни понесся прямо на их позиции. Его командир стоял прямо. Десять солдат – «включая женщин» – сидели снаружи на броне. Вскоре танк был сожжен:
Некоторые из женщин, полностью обнаженные и обгоревшие, лежали на танке и рядом с ним. Это ужасно. Повсюду вдоль дороги видишь русских, раздавленных нашими тяжелыми грузовиками или танками. При взгляде на них нельзя поверить, что когда-то это было человеческим существом. Рука здесь, голова там, полноги где-то еще, раздавленные мозги, расплющенные ребра. Чудовищно.
В душе Прюллера, как и многих его товарищей, наслаждение и отвращение причудливо смешивались друг с другом.
Несколько дней спустя его батальон следовал за танковой частью, которая катилась на восток прямо по созревающим полям зерна. Он наблюдал за танками, пока они не скрылись за холмом перед ними. Только тогда он заметил, что на склоне холма полно русских солдат, притаившихся в хорошо замаскированных окопах. «Русские не отваживаются высунуть голову из своих нор, – писал Прюллер. – Они просто высовывают оттуда свои винтовки и давят на спусковой крючок или бросают гранаты, не целясь». Через какое-то время часть танков вернулась. Они начали действовать уже привычным для себя образом, разъезжая взад и вперед по вражеским окопам:
Танки проутюжили склон несколько раз. Можно было подумать, что люди в окопах превратились в пюре, но не тут-то было. Они все еще там, по всему склону… Нам приходится ползком подбираться к каждому окопу, бросать внутрь гранату, а затем добивать их из пистолетов или винтовок. Никто не предлагает сдаться, раз русские сами предпочитают, чтобы их расплющили в этих норах. То тут, то там показывается каска и две поднятые грязные руки. Но мы никому не даем пощады.
Мстя за молодого немецкого танкиста, которого якобы застрелил русский солдат, пока перевязывали его рану, подразделение Прюллера действовало не останавливаясь. «То, чем мы заняты, больше нельзя назвать боем. Это бойня. Очистка всего склона, окоп за окопом, занимает много времени, но выстрелы наконец прекращаются». К моменту, когда они решили передохнуть, им удалось убить 135 советских солдат, потеряв 11 своих. Удовлетворительный итог для молодого нациста, воспитанного на идее, что русские – «отвратительные создания» и «грязные животные».
Молодой офицер-артиллерист Зигфрид Кнаппе, следовавший за танками на другом участке того же фронта, тоже оказался замешан в расстрелах пленных, что считалось бы военным преступлением, если бы вермахт, выполняя приказ Гитлера, не отказался от соблюдения действовавших Женевских конвенций. В этом кафкианском кошмаре Кнаппе пытался оправдать творимые зверства, обвиняя противника в нарушении правил ведения войны, которыми его собственное начальство открыто пренебрегало. Но он более чувствителен, чем мотоциклист связи.
Однажды, когда его полк двигался вдоль автодороги из Минска в Смоленск, его взводу приказали развернуться в цепь и прочесать густой лес, где русские солдаты скрывались в траншеях, замаскированных ветками и листвой. Кнаппе ожидал, что они «встанут и поднимут руки, чтобы сдаться». Но вместо этого они оставались в своих укрытиях, дожидаясь, пока немецкий патруль пройдет мимо, после чего внезапно поднимались и открывали огонь сзади. Признавая, что эти русские были «отчаянными» людьми, Кнаппе был возмущен тем, что они «нарушили кодекс чести», стреляя его солдатам в спину.
Однако, в отличие от Прюллера, его расстроила чрезмерная реакция его солдат, а еще больше – собственная неспособность удержать их:
В боевой обстановке солдат прежде всего находится в условиях нечеловеческого напряжения, и когда он видит, как друг, с которым он делил хлеб, внезапно падает, сраженный пулей в спину, это уже слишком… Это не просто дружба, и это больше, чем знамя и Родина… Наши солдаты впали в бешенство и с этого момента не брали в плен и не оставляли в живых никого из тех, кто был в траншеях и окопах. Ни я, ни другие офицеры не пытались остановить их, потому что они убили бы и нас тоже, если бы мы попытались это сделать. Они лишились рассудка от ярости… все русские были убиты без пощады или сожаления.
Отдыхая вечером того же дня, его солдаты сидели вокруг полевой кухни, ели свои пайки, курили или пили вскипяченный на костре кофе. Некоторые чинили свои сапоги или писали письма домой. Кнаппе было интересно, о чем они расскажут своим близким после «ужасов и напряжения» того дня. В конце концов он смирился: «Они явно приспособились к этому новому типу войны лучше меня». Кнаппе был слишком встревожен произошедшим и настоял на встрече со своим непосредственным начальником майором Вальтером Крюгером. Майор находился в командирской палатке и изучал карту, готовясь к советской контратаке, которая ожидалась на следующий день. Наверное, Кнаппе чем-то выдал свое беспокойство, потому что Крюгер, оторвавшись от карты и взглянув на него, после небольшой паузы сказал: «Судя по всему, вам не понравилось то, что вы сегодня видели». Кнаппе ответил: «Нет, но я понимаю, почему это произошло». Крюгер вновь сделал паузу, а потом сказал: «Хорошо. Это важно. Нет ничего, что вы или я могли бы предпринять по поводу любого подобного инцидента. Русские выхватили у нас из рук контроль над ситуацией». По всему фронту самой распространенной реакцией на подобные «инциденты» было коллективное пожатие плечами.
Варварство порождало варварство, образуя нисходящую спираль, спускаясь по которой цивилизованные в прочих отношениях люди постепенно расставались с человечностью и погружались в ежедневную оргию жестокости. Но между сторонами конфликта было и важное различие. В глазах советского солдата нацистские захватчики стремились уничтожить его Родину, его дом, его семью. Эта угроза порождала в нем такую ненависть, что любые, даже самые жестокие методы казались оправданными, если они могли остановить врага. В случае очень многих немецких солдат боевой раж был не единственной причиной тех зверств, которые они совершали. Эти люди считали славян низшей формой жизни, которая не заслуживает человеческого обращения. А их командиры, многие из которых придерживались того же мнения, поощряли кровавые расправы, потому что это был простой и быстрый способ избавиться от необходимости конвоировать военнопленных в лагеря, расположенные за сотни километров от непрерывно двигавшейся вперед линии фронта. Можно было легко закрывать глаза на любые эксцессы – тем более что их главнокомандующий, сам фюрер, не испытывал по поводу этих злодейств никаких угрызений совести.
При всем при этом к середине июля в плену оказались сотни тысяч советских солдат. По всему фронту дороги были забиты колоннами оборванных, обессиленных и сломленных людей, бредущих навстречу ожидавшему их аду. В противоположном направлении полк за полком двигались немецкие войска. Среди них был молодой пехотинец Бенно Цизер. После пути из Польши на Украину, который он за две недели со многими остановками преодолел пешком и на поездах, его рота расположилась на отдых на железнодорожном вокзале где-то в глубине советской территории. Он уже повидал достаточно, чтобы его юношеский энтузиазм от предвкушения победоносных битв поугас. Он видел санитарный поезд, битком забитый ранеными товарищами, «лишившимися конечностей, в пропитанной кровью униформе, с кровавыми бинтами на ногах, руках, головах и грудных клетках»; разрушенный город с причудливо торчавшими из развалин печными трубами и железными балками, «переломленными как спички»; выгоревшие танки, танки без башен, перевернутые и безнадежно увязшие в болотах.
Теперь, когда он вместе с товарищами (большинству из которых, как и ему, еще не исполнилось и двадцати) праздно бродил по сортировочной станции, их внимание привлекла
широкая, землянисто-коричневая колонна, которая, подобно крокодилу, медленно брела по дороге по направлению к нам. От нее исходил приглушенный гул, как от пчелиного улья. Военнопленные. Русские, по шесть человек в ряд. Мы не могли рассмотреть конец колонны. Когда они приблизились, ужасная вонь нахлынула на нас, так что нас чуть не стошнило; это было похоже на острую вонь из логова льва и на отвратительный запах обезьянника одновременно.
Немцы, наблюдавшие за происходящим, собрались отойти подальше от «смрадного облака, которое их окружало», но не смогли отвести взгляд от зрелища: «Неужели это действительно были люди – эти серо-коричневые фигуры, эти шатающиеся тени, ковылявшие и спотыкающиеся на ходу, призраки, двигающиеся на последнем издыхании, существа, повинующиеся приказу и продолжающие движение лишь только благодаря какому-то последнему проблеску желания жить?» Цизер увидел, как один из пленных споткнулся и выпал из строя. Конвоир, действуя прикладом, втолкнул его обратно в колонну. Другой, с открытой раной на голове, выбежал попросить кусок хлеба у стоявшего у дороги местного жителя. Конвоир «загнал его обратно в строй», ударив его «кожаным кнутом по плечам».
Еще не зачерствевшие на войне, эти совсем молодые люди с неловкостью наблюдали, как пленных прикладами винтовок и кожаными плетьми загоняли в вагоны стоявшего неподалеку товарного поезда. Один настолько обессилел, что не мог забраться в вагон и «просто упал на рельсы». Раздался резкий выстрел, и, «как будто пораженный молнией, русский судорожно дернулся и застыл, а кровь из его полуоткрытого рта стекала к левому уху». Кто-то из свежих призывников издал возглас протеста. Его тут же заставил замолчать конвойный, который произвел смертельный выстрел: «Соберись, парень. Возьми себя в руки. Только что из учебки, да? Ничего, скоро из тебя выбьют этот детский лепет». Подобные инциденты были не редкостью. Очень часто в последнее мгновение жизни заболевший, раненый или просто доведенный до полного истощения пленный беспомощно наблюдал, как конвоир доставал из кобуры пистолет, прицеливался ему в лоб и жал на курок.
У многих пленных были ужасающие незалеченные раны. В одном пересыльном лагере Эдвин Эрих Двингер – профессиональный писатель-нацист, теперь по заданию рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера работавший военным корреспондентом, – оказался достаточно чувствительным, чтобы ужаснуться виду группы пленных, сидевших на земле в ожидании отправки в лагерь. Один, с оторванной выстрелом правой половиной челюсти, пытался намотать какие-то лохмотья вокруг шеи. «Через тряпки было видно его оголенную трахею, которая с видимым усилием двигалась при каждом его вздохе». Рука другого представляла собой «рваную мешанину плоти. На нем не было бинтов, и кровь сочилась из сосудов, как будто из нескольких трубок». Некоторые были так сильно обожжены огнеметами, что «на их лицах больше не было узнаваемых человеческих черт, они просто были распухшими кусками мяса». Они сидели молча, не издавая ни единого стона или всхлипа.
Двингера ждала еще более трагическая сцена. Некоторые из его сослуживцев пожалели жертв и попытались раздать им хлеб и маргарин:
Они начали раздачу где-то в тридцати метрах от того места, где лежали самые тяжелораненые, и те поднялись, да, даже умирающие тотчас поднялись и в одном непередаваемом потоке страдания начали торопливо пробираться к месту раздачи. Человек с челюстью встал, качаясь из стороны в сторону; человек с пятью пулевыми ранениями приподнялся на своей здоровой руке… а те, чьи лица были обожжены, бежали… но это было еще не все; полдюжины лежавших на земле также пошли, вдавливая левыми руками обратно в тело внутренности, которые вылезли из разорванных ран на их животах. Их правые руки были вытянуты вперед в жестах мольбы… двигаясь, каждый из них оставлял кровавую полосу на траве… и никто из них не кричал… никто не стонал… они все были немыми, немыми, как самые ничтожные Божьи твари.
За два первых месяца войны по меньшей мере 150 000, а возможно и 250 000, попавших в плен красноармейцев умерли до того, как успели добраться до огромных свалок, служивших в качестве лагерей военнопленных. Их избивали до смерти и морили голодом на марше и в транспортных поездах, которые время от времени делали остановки, чтобы выбросить накопившиеся груды трупов. Очень немногие немецкие солдаты – даже те, кто не был напрямую замешан в происходящем, – проявляли сочувствие к своим жертвам. В одном из писем домой стрелок-наводчик танка Карл Фукс выразил чувства большинства:
Почти не удается встретить лицо, которое выглядело бы разумным и интеллигентным. У всех у них сильно истощенный вид, а дикий, полубезумный взгляд их глаз делает их похожими на слабоумных. И эти вот негодяи под предводительством евреев и преступников хотели навязать свой стиль жизни Европе, а то и всему миру. Слава Богу, наш фюрер Адольф Гитлер делает все, чтобы этого не произошло.
Полагая, что операция «Барбаросса» завершится очень скоро, Гитлер 24 июня переехал в свою новую ставку, расположенную глубоко в лесах Восточной Пруссии. «Вольфсшанце» («Волчье логово») представляло собой комплекс, состоявший из деревянных хижин и бетонных бомбоустойчивых бункеров, на расстоянии около 8 километров к востоку от города Растенбурга. Комплекс был разделен на три зоны безопасности, в центре которых, за мощным стальным ограждением и под усиленной охраной, располагались личные апартаменты Гитлера. Рядом с его бункером находились другие, предназначенные для самых доверенных приближенных: тщеславного заместителя Германа Геринга, подобострастного начальника ОКВ фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, не менее услужливого начальника штаба оперативного руководства ОКВ генерала Альфреда Йодля, а также коварного интригана Мартина Бормана, который, сменив Гесса, занял пост начальника канцелярии нацистской партии. Вдали от тягот и лишений настоящей «полевой» штаб-квартиры, эти высокопоставленные лица наслаждались вполне комфортными условиями. По словам одного из них, бетонные стены бункеров были обиты ярко раскрашенными деревянными панелями, а их просторные спальни украшали роскошные «встроенные буфеты, застекленные душевые и ванные комнаты с водопроводом, центральным отоплением и всевозможными электрическими приспособлениями».
Помимо помещений для персонала, залов совещаний и оперативного центра, откуда Гитлер мог следить за успехами операции «Барбаросса», комплекс включал в себя большой обеденный зал. Там, за ужином, в серии беспорядочных затянутых монологов, «самый вульгарный, самый жестокий и наименее великодушный завоеватель, которого когда-либо знал мир» (как описывал Гитлера историк Хью Тревор-Ропер) излагал перед раболепной свитой свои идеологические и политические теории. Его высказывания по разным поводам были аккуратно записаны угодливым Борманом, исполнявшим при фюрере роль его личного летописца.
В начале июля 1941 года, когда победа казалась близкой, такие высказывания должны были производить особый эффект. «Большевизм должен быть уничтожен… Москва, как центр этого учения, должна исчезнуть с лица земли, как только ее богатства будут вывезены в безопасное место», – заявил Гитлер 5 июля за ужином. Через два дня Гальдер после встречи с Гитлером заметит: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов». «Уничтожить эти города», по словам Гитлера, «должна авиация», чтобы тем самым лишить центра «не только большевизм, но и московитский национализм». Кроме того, это также поможет «полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом будем вынуждены кормить в течение зимы». Смысл сказанного был ясен: тем из 7 млн горожан, которые переживут бомбежки, предстояло либо умереть от голода, либо бежать на восток, в Сибирь, где их шансы добыть себе пропитание были столько же отдаленными, как и сами эти пустынные пространства.
Безразличие, с которым гитлеровское верховное командование согласилось с судьбой, уготованной их вождем гражданскому населению Советского Союза, ужасало, но при этом было вполне объяснимо. Даже те представители генералитета, которые не до конца разделяли маниакальные устремления Гитлера, отдавали себе отчет в том, насколько сложной была задача обеспечения продовольствием почти трехмиллионной армии вторжения. За несколько недель до начала операции «Барбаросса» планировщики наконец предложили решение этой проблемы. В отличие от многообразия новаторских идей, предлагавшихся тогда же для уничтожения европейского еврейства, так называемый «План голода» не был окружен завесой секретности и излагался прямо и откровенно. Его результатом должна была стать массовая смерть миллионов людей от недоедания.
У высокопоставленных чиновников, которые по большей части были убежденными нацистами, перспектива массовой гибели «недочеловеков» не вызывала особых душевных терзаний. Главной проблемой, которую они намеревались решить, было снабжение войск вторжения продовольствием без необходимости вводить нормирование основных продуктов питания для гражданского населения рейха. Германия, как и бóльшая часть Европы, не обеспечивала сама себя продовольствием даже в мирное время, а война еще больше усугубила этот дефицит. Хотя нацисты грабили оккупированные ими территории Западной Европы, вывозя оттуда широкий спектр сырья и промышленных товаров, они не могли реквизировать сколько-нибудь значительные объемы продовольственных избытков просто потому, что их там не было. Сельскохозяйственное производство переживало спад на всем континенте. Блицкриг, прокатившийся по Нидерландам, Бельгии и Франции, не только стал причиной перемещения больших людских масс, но и нарушил систему производства и распределения съестных товаров. Перебои с продовольствием в Германии, вызванные британской морской блокадой, должны были гарантированно усугубиться с началом операции «Барбаросса», если не будет найдено какое-то альтернативное решение. Мрачные воспоминания о Первой мировой войне и ее последствиях, когда в Германии миллионам не хватало еды и многие оказались на грани голодной смерти, были все еще свежи в памяти немцев.
В Европе был распространен миф о том, что плодородная почва Украины содержит эликсир жизни. Регион считался «хлебной житницей», изобилующей зерном, которого хватило бы, чтобы накормить всю Европу. Министерство сельского хозяйства Третьего рейха имело более точную информацию. Украина давала лишь скромный годовой излишек, да и тот со времени коллективизации реквизировался большевистской бюрократией (иногда под дулом пистолета) для обеспечения продовольствием рабочих промышленных центров СССР. Оценив ситуацию, глава министерства Герберт Бакке, который был ярым нацистом, выступил с предложением решить вопрос быстро и просто. Весной 1941 года он предложил разорвать пищевую цепочку между Украиной и городами центральной и северной России, а зерно перенаправить для нужд армий вторжения.
Бакке встретил единомышленника в лице экономического гуру ОКВ генерала Георга Томаса, гораздо менее преданного нацизму, но, как и положено бездушному администратору, считавшему «План голода» решением назревавших логистических проблем. Если разрешить армии грабить зернохранилища Украины, можно высвободить десятки тысяч единиц транспорта для решения основной задачи – обеспечения постоянной подпитки фронта людьми, оружием, боеприпасами и топливом. 2 мая 1941 года главы ключевых министерств рейха присутствовали на собрании в ОКВ, где «План голода» получил формальное одобрение. Официальный протокол заседания подтверждал, что его участники вполне осознавали последствия плана: «Если мы возьмем из этой страны [Украины] все, что нам нужно, нет никаких сомнений, что многие миллионы людей умрут от голода». Бакке привел более точные цифры. По его оценкам, «избыточное население» Советского Союза, которое должно было погибнуть в результате реализации «Плана голода», составляло порядка 20–30 млн человек. Германское верховное командование не содрогнулось перед этой перспективой и фактически расписалось в своей поддержке. Буквально накануне вторжения рекомендации ОКВ по осуществлению «Плана голода» были опубликованы в «Зеленой книге». Прогноз был недвусмысленным:
Несколько десятков миллионов человек на этой территории умрут или будут вынуждены переселиться в Сибирь. Попытки спасти население от голодной смерти путем перенаправления туда излишков из черноземных районов могут предприниматься только за счет продовольственного снабжения Европы. Они снизят военную устойчивость Германии и способность Германии и Европы противостоять внешней блокаде. Это нужно четко уяснить.
Массовая гибель от голода была не случайным побочным следствием вторжения, а его существенной составной частью.
И это было еще не все. С точки зрения Гитлера, «План голода» имел еще одно преимущество. Он не только решал экономические и оперативные проблемы, но и играл критически важную роль в обеспечении «жизненного пространства». Помимо полного разрушения Москвы с помощью авианалетов, что стало бы смертельным ударом по большевизму, в планах Гитлера также было установить прочный контроль над всеми территориями Советского Союза западнее Урала. 27 июля за ужином он детально изложил свои взгляды на будущее Украины, коренным обитателям которой была уготована участь сельских илотов. «Самой большой ошибкой с нашей стороны было бы пытаться воспитывать тамошние массы, – объяснял он. – В наших интересах, чтобы эти люди знали ровно столько, сколько нужно для того, чтобы распознавать дорожные знаки». Он, правда, допускал, что для выполнения своей функции илотов «им нужно позволить жить в приличных условиях». В южной части Украины он предлагал пойти еще дальше. Этот особенно цветущий и плодородный регион должен был стать «исключительно немецкой колонией». Указывая, что «изгнание нынешнего населения не принесет никакого вреда», Гитлер излагал свое ви́дение того, как должен выглядеть образцовый арийский регион. Изгнав славянских недочеловеков, рейх предоставит землю десяткам тысяч немецких «вооруженных крестьян», которые будут возделывать почву, брать в жены плодовитых немецких селянок – на горожанках будет запрещено жениться – и производить большое количество детей, чье собственное потомство в будущем постепенно населит эту территорию. Как стражи рейха, «вооруженные крестьяне» будут иметь право на ношение оружия, «так что при малейшей опасности они окажутся на посту, как только мы призовем их». Доступные для всех немцев «красо́ты Крыма» станут «нашей Ривьерой», а в Хорватии они смогут отдыхать в исключительно немецком «раю для туристов». Если бы такая возможность представилась, любимый режиссер Гитлера Лени Рифеншталь, несомненно, предоставила бы кадры для иллюстрации этой мечты об арийской пасторальной идиллии. Если кому-то из присутствовавших за столом подхалимов и пришла в голову мысль, что их фюрер окончательно спятил, они не выразили вслух даже малейшего скепсиса.
Идея Гитлера о жизненном пространстве въелась в коллективное сознание немецкой нации. Когда примерный семьянин Вильгельм Прюллер писал письмо домой, он иногда предавался ностальгии, сравнивая свою родную Австрию с сельскими поселениями, мимо которых они проходили по пути на восток: «Крестьянские дома с соломенными крышами больше похожи на собачьи будки; оборванные, грязные, похожие на животных люди». Но он также заглядывал за пределы нынешнего убожества в будущее, которое операция «Барбаросса» обеспечит ему и его семье: «Хенни, ты просто не представляешь, какое ощущение счастья я испытываю от вида такой страны! Насколько видит глаз – поля, зерно, пшеница, поле за полем. Эта огромная страна, которую мы завоевываем для наших детей. Эта земля! Этот венец! Это изобилие! Это просто чудесно!»
Неизвестно, стал бы Прюллер одним из «вооруженных крестьян» фюрера или нет, но полет фантазии Гитлера не был связан никакими внешними рамками, которые могли бы вернуть бы его к реальности. Распоряжения, издаваемые Гитлером из кокона его внутреннего святилища в «Вольфсшанце», какими безумными они ни казались бы командирам на передовой, не встречали никаких возражений со стороны его непосредственного окружения. Это всеобщее угодничество лишь усиливало стремление фюрера вмешиваться в частные вопросы, в которых он не разбирался и которые в обычном конфликте были бы оставлены на усмотрение генералов. Заместитель начальника штаба оперативного руководства ОКВ Вальтер Варлимонт, который сам был не без греха, объяснял навязчивую потребность Гитлера лично принимать решения по любому сколько-нибудь важному вопросу его «безграничной подозрительностью и потребностью во что бы то ни стало продемонстрировать свою власть, вопиющими недостатками самоучки в руководстве войсками и неспособностью подчинить проверенным принципам военной науки свои фантазии, основывающиеся на том, что ему хотелось бы видеть по соображениям политики, экономики и престижа».
За месяцы, предшествовавшие вторжению, Гитлер так и не решил вопрос, который, как он уже знал, может перед ним возникнуть, – о том, какую из двух военных целей преследовать: захватить центральные районы Украины (из-за их богатых промышленных, сырьевых и сельскохозяйственных ресурсов) или с корнем выкорчевать большевизм, уничтожив советскую столицу. До поры до времени эта дилемма скрывалась за уверенностью руководства вермахта в том, что Красная армия будет разгромлена так быстро, что удастся достичь обеих целей одновременно. К середине июля беглый взгляд на карты военной кампании, казалось, мог только подтвердить это мнение.
Взятые по отдельности и без подробностей, эти карты рисовали картину впечатляющего военного триумфа, который, казалось, предвещал реализацию маниакальных идей Гитлера. Все три группы армий успешно наступали в направлении своих конечных целей: группа армий «Юг» неуклонно продвигалась к Киеву, группа армий «Север» приблизилась к Ленинграду, а группа армий «Центр» расчищала себе дорогу на Москву. Эта картина, однако, не отображала некоторые тревожные факты: то, что темп наступления замедлился, что на некоторых участках оно вовсе остановилось и что за него пришлось заплатить неожиданно высокую цену в людях и технике. На всех трех фронтах битва становилась все ожесточеннее, а вражеские контратаки все чаще. В отличие от вторжений на Балканы и в Западную Европу, где попадавшие в окружение войска предпочитали верной смерти капитуляцию, советские солдаты, оказавшиеся перед лицом подобного выбора, обычно выбирали гибель, а не плен. Самым проницательным командирам немецкой восточной армии победа уже не казалась такой быстрой и гарантированной, как предсказывало их верховное командование.
Впечатляющие успехи группы армий «Центр» фон Бока были достигнуты особенно высокой ценой. Занимавший пост командующего 43-м армейским корпусом генерал Готхард Хейнрици был вынужден срочно залатывать брешь между своей пехотой и танками Гудериана, которые так быстро продвигались на восток от Минска, что уже окружали отступавшие советские армии в другом огромном котле вокруг Смоленска. Несмотря на то что им приходилось проходить до 50 километров в день, его люди где-то на 200 километров отстали от наступавших танков. Напряжение, которое им приходилось переносить, было изнуряющим. В письме жене от 11 июля он писал, что они «совершенно измотаны», а в другом письме, отправленном двумя днями ранее, – что «пекло и пыль нас просто убивают. Жара и влажность растут с каждым днем. Еда не лезет нам в горло, хочется только пить. Мы стараемся двигаться исключительно вечером и ночью. Днем становится просто невыносимо. Сегодня жара настолько сильная, что я едва в состоянии написать письмо».
В штаб-квартире ОКХ Гальдер 15 июля заметил, что «противник… прилагает все усилия, чтобы удержаться на занимаемом рубеже и не дать нам возможности продвинуться дальше на восток. Русские войска сражаются, как и прежде, с величайшим ожесточением». Вдобавок ко всему крупным соединениям противника удалось ускользнуть из смоленского котла. Ситуация начинала тревожить Браухича. Это, в свою очередь, заставило Гальдера заметить, что главнокомандующий ОКХ погрузился в «тяжелую депрессию» от неожиданной силы советского сопротивления.
Первые признаки назревавшего разрыва между генералами на фронте и их начальниками в ОКХ появились, когда 13 июля до фон Бока дошел слух о намерении перебросить несколько его танковых дивизий для усиления групп армий «Север» и «Юг». Это встревожило фон Бока, который был страстно убежден в том, что приоритетной задачей было «полностью разгромить» силы русских вокруг Смоленска, а затем со всей бронетанковой мощью «быстро двигаться на восток до тех пор, пока я не смогу доложить, что на подступах к Москве противник более не оказывает сопротивления!» Фон Боку не дано было знать, что в тот самый день Гитлер решил приостановить «рывок к Москве» и уже довел до сведения недовольного Гальдера, что «для нас важнее уничтожить живую силу противника, чем быстро продвинуться на восток».
Разочарование начальника штаба сухопутных войск было столь же велико, как и его бессилие: «Постоянное вмешательство фюрера в вопросы, сущности которых он не понимает, превращается в какое-то мучение, становящееся уже невыносимым», – заметил он. Доверяя подобную критику исключительно страницам своего дневника, Гальдер, конечно, способствовал тому, что произвольные решения Гитлера очень редко наталкивались на открытые возражения. Через два дня Браухич, который был не более чем рупором фюрера, сообщил фон Боку весьма неприятную новость: «После захвата Смоленска и прилегающих районов о дальнейшем продвижении танков на восток не может быть и речи». И вновь генералы не осмелились протестовать против изменчивых стратегических прихотей Гитлера.
19 июля Гитлер, как верховный главнокомандующий вооруженными силами, издал директиву № 33, согласно которой наступление группы армий «Центр» на Москву должно производиться только «силами пехотных соединений». Четыре дня спустя, 23 июля, чтобы не оставлять никаких сомнений, он подписал «дополнение к директиве № 33», в котором уточнялось, что это наступление должно начаться не раньше, чем фон Бок добьется «улучшения обстановки в районе Смоленска и на южном фланге». Тем временем группе армий «Юг» предстояло распространить район своих операций восточнее Киева в направлении Кавказа, а также овладеть Крымом, а группа армий «Север», которая, по мнению Гитлера, вот-вот возьмет Ленинград, должна была начать подготовку к отводу значительной «части сил» обратно в Германию – по-видимому, для отдыха и восстановления перед тем, как прийти на смену и усилить собой западный фронт рейха накануне возможной новой попытки вторжения в Великобританию. В своем «полете фантазии», как выразился один из ближайших приближенных фюрера в ОКХ, он также приказал люфтваффе совершить воздушные налеты на Москву – пока еще не для того, чтобы сровнять советскую столицу с землей, а в качестве возмездия за бомбардировки русскими Хельсинки и Бухареста.
24 июля Браухич передал фон Боку распоряжение о временном выведении из-под его командования 2-й танковой группы Гудериана и 3-й танковой группы Гота для усиления соответственно группы армий «Юг» фон Рундштедта и группы армий «Север» фон Лееба. Фон Бок был в ярости от этой внезапной стратегической перемены. Используя весьма резкие выражения, он ответил, что в случае, если верховное командование собирается настаивать на своем решении, оно может вовсе освободить его от командования. «Возможно, отсюда они сделают правильный вывод о том, что я “раздосадован”, – писал он сердито в своем дневнике, – но если группу армий будут дробить на три части, то нужда в командующем отпадет сама собой».
Фон Бок был не одинок. Генералы под его началом также осуждали малодушие, с которым Кейтель и Йодль соглашались быть на побегушках у Гитлера, проштамповывая любые его решения, вместо того чтобы задавать вопросы. Командующий 2-м воздушным флотом генерал Альберт Кессельринг приобрел репутацию сильного руководителя и грамотного стратега во время бомбардировочной кампании против Великобритании в 1940–1941 годах, накануне планировавшегося вторжения. Став начальником оперативного штаба люфтваффе на Восточном фронте, он также испытывал досаду – по одной очень простой причине, на которую Гитлер в своем стремлении наказать Москву не обратил внимания. Сочувствуя фон Боку, Кессельринг жаловался, что у него не будет никакой возможности осуществить эффективный воздушный налет на советскую столицу до тех пор, пока люфтваффе не обзаведется аэродромами, расположенными гораздо ближе к городу. Оба согласились, что такая возможность представится только после того, как две танковые группы, которые собирались вывести из подчинения фон Боку, совместными усилиями разобьют резервные формирования Красной армии, начинавшие перегруппировку между Смоленском и Москвой.
С их точки зрения, главная цель – ликвидация большевизма путем уничтожения советской столицы – оказалась под угрозой из-за каприза фюрера. После долгого разговора с Гитлером, оставившего его весьма недовольным «несправедливыми упреками» фюрера в адрес фронтовых командиров восточной армии, Гальдер заметил, что такие произвольные решения «ставят нас в зависимость от действий противника» и станут «началом конца нашей изначальной стратегии решительных и продуманных операций». Он пытался обосновать необходимость продолжать наступление на Москву, не отвлекаясь на проведение «небольших операций по окружению, которые носят чисто тактический характер», как это теперь предписывал фюрер. Его слова не возымели эффекта. «Аргументы о значении Москвы были отклонены фюрером без каких-либо серьезных доводов», – угрюмо заметил он. Но на этот раз вопрос еще не был окончательно закрыт.
Бои в районе Смоленска – плацдарма для решающего наступления на Москву – начали все сильнее сказываться на состоянии немецкой пехоты. Вновь и вновь офицеры с линии фронта докладывали о «полном истощении» своих войск. Когда четыре дивизии Хейнрици наконец догнали танки Гудериана, они сразу же попали под удар мощной советской контратаки к юго-западу от Смоленска. 22 июля генерал в отчаянии написал о том, что видел, как «водители [артиллерийской] упряжки спали как убитые рядом со своими лошадьми», и об «огромном психологическом напряжении», которое испытывали солдаты перед лицом тягот, «которых не знала ни одна другая кампания». В многозначительной записи, которая предвещала худшее, он отмечал: «Никто не знает, сколько продлится эта битва. В настоящее время нет никаких признаков конца, несмотря на все одержанные нами победы… не похоже, что воля русских к сопротивлению сломлена, а народ желает избавиться от своих большевистских вождей».
Усталость постепенно сказывалась на моральном состоянии войск. 27 июля – в день, когда Гитлер за ужином в «Вольфсшанце» поражал своих гостей безумными проектами того, как немецкие «вооруженные крестьяне» превратят Украину в страну, подобающую арийским героям, – один хирург, прикомандированный к мотоциклетному батальону 18-й танковой дивизии, писал о том, что личному составу подразделения приходится переносить
слишком большое психическое и нервное напряжение… под мощным обстрелом тяжелой артиллерии… Противник атаковал их… прорвался на их позиции и был отражен в рукопашной… Люди не могли сомкнуть глаз ни днем ни ночью. Продовольствие можно было доставлять только в короткие часы полной темноты. Большое количество солдат, продолжающих службу в войсках, было похоронено заживо артиллерийским огнем… им обещали несколько дней отдыха… Но вместо этого они оказались в еще худшем положении… Люди безразличны и полны апатии, некоторые страдают от приступов неконтролируемой истерики, и их невозможно привести в чувство словами. Продовольствие доставляется в недостаточном количестве.
В течение трех недель 18-я танковая дивизия потеряет 150 из 200 танков своего первоначального состава – недопустимо высокий уровень потерь.
Фон Бок был обескуражен силой сопротивления Красной армии:
Это удивительно для противника, потерпевшего столько поражений; у них должно быть невероятное количество военных запасов, потому что даже сейчас фронтовые части жалуются на мощный эффект вражеской артиллерии. Русские также начинают агрессивнее вести себя в воздухе, что не удивительно, так как нам все еще не удается достичь их аэродромов под Москвой.
Несколько дней спустя он заметил: «У меня почти не осталось резервов для отражения повторяющихся массированных контратак противника».
Генерал Хейнрици в своей фронтовой штаб-квартире был обеспокоен еще сильнее. «Мой корпус необходимо вывести из этого трудного положения. Войска не выдержат, если будут бесконечно биться в лесах… даже лучшие войска не в состоянии отражать атаки в лесах и болотах», – записал он 30 июля. Когда 43-й армейский корпус застрял к юго-западу от Смоленска, он горько заметил:
Нам все еще предстоит неблагодарная задача… из-за всех этих помех – отвратительных лесов и болот, ужасного состояния дорог – не получается многое из того, что было бы в порядке вещей в нормальных обстоятельствах. Мы все недооценили русских. Мы всегда говорили, что у них жалкие руководители. Что ж, теперь они доказали свою способность руководить, да так, что мы вынуждены были приостановить наши операции… Без сомнений, для всего мира было бы благословением, если бы большевизм со своими методами и их последствиями исчез с лица земли. Он поражает воображение. Это отвратительный зверь, но он яростно защищается.
Теперь осознание того, что «отвратительный зверь» все еще далек от гибели, заставило Гитлера пересмотреть свое важное оперативное решение, которое он принял лишь неделю назад. В директиве № 34, изданной 30 июля 1941 года, он отменил действие директивы № 33 и не стал перебрасывать танки группы армий «Центр» на северный и южный фронты. Объясняя столь резкую перемену мнения, он указал на «появление крупных сил противника перед фронтом и на флангах группы армий “Центр”, положение со снабжением и необходимость предоставить 2-й и 3-й танковым группам для восстановления и пополнения их соединений около десяти дней», что вынудило отложить выполнение поставленных ранее целей и задач. Это было не только неожиданным разворотом, но и поразительным признанием того факта, что операция «Барбаросса», которая, согласно плану, к этому моменту уже должна была окончательно добить Красную армию, оказывалась «приостановленной». Похвальба Гитлера 4 июля (бывшая эхом написанного Гальдером днем раньше) о том, что «в практическом смысле русские уже проиграли войну», оказалась явно преждевременной. Через шесть недель после начала операции «Барбаросса» ясное представление о будущем у фюрера сменилось сомнениями и нерешительностью.
Кризис под Смоленском стал первой значительной неудачей гитлеровских армий со времен вторжения в Польшу, и это начинало приносить свои горькие плоды. Подобие гармонии, которое было легко поддерживать, пока армии были победоносны, постепенно уступало место разногласиям, путанице и взаимным обвинениям, что еще сильнее усугублялось потоком противоречивых приказов, которые начали поступать из «Вольфсшанце».
28 июля Гитлер доверительно сообщил своему армейскому адъютанту майору Герхарду Энгелю о том, что он
не спит по ночам, так как его терзает множество сомнений. В его груди боролись две души: политико-стратегическая и экономическая. С политической точки зрения он настаивал бы на необходимости избавиться от двух гнойников: Москвы и Ленинграда. Это было бы тяжелейшим ударом для русского народа и его коммунистической партии… Но экономика диктовала совсем другие задачи… более важным было южное направление, где находились нефть, пшеница и практически все, что нужно для функционирования государства. Земля, текущая млеком и медом. В любом случае было абсолютно необходимо как минимум одно, – а именно должная концентрация сил.
Он задумывался над этой дилеммой еще до начала операции «Барбаросса», но откладывал решение, будучи уверен, как и верховное командование вермахта, что обеих целей удастся достичь одновременно и всего за несколько недель. Теперь, когда его возможности стремительно сужались, он понял, что находится перед выбором: либо одно, либо другое. Его колебания между этими вариантами создавали стратегический вакуум, заполнить который с запозданием отважились генералы. Началась стадия фундаментального, судьбоносного и сопровождаемого ожесточенными спорами пересмотра плана всей кампании.
