Танки Гудериана быстро продвигались на восток, а сам он в спешке метался от одной дивизии к другой, подгоняя и требуя еще бо́льших усилий. Сознательно идя на риск, на который согласились бы очень немногие из его коллег-генералов (за исключением Роммеля в Северной Африке), он часто подвергал свою жизнь опасности. 24 июня, прибыв в город Слоним навстречу 17-й танковой дивизии, Гудериан оказался в гуще сражения, которое развернулось между подразделением русской пехоты и одной из артиллерийских батарей дивизии. «Я вынужден был вмешаться и огнем пулемета из командирского танка заставил противника покинуть свои позиции. Теперь я мог продолжать поездку», – писал он с бравадой, от которой по своему авантюрному характеру не мог удержаться.

Прибыв в штаб 17-й танковой дивизии, Гудериан встретился с ее командиром генералом Гансом-Юргеном фон Арнимом, командующим корпусом Лемельзеном и группой их подчиненных.

Заметив группу немецких офицеров, оба советских танка открыли по ним огонь: «В нескольких шагах от места нашего нахождения разорвалось несколько снарядов: мы лишились возможности видеть и слышать». Немцы бросились на землю, при этом один из командующих офицеров был убит, а другой ранен. Гудериан остался невредим. Русские танки проехали дальше в город, где позднее были уничтожены.

Вечером того же дня, отдав приказ не снижать темпов наступления, Гудериан выехал из Слонима в свою штаб-квартиру. Почти сразу же, прямо на окраине города, он наткнулся на советскую пехотную часть: «Сидевший рядом со мной водитель получил приказ “Полный газ”, и мы пролетели мимо изумленных русских; ошеломленные такой неожиданной встречей, они не успели даже открыть огонь». Гудериану льстило, что его, по-видимому, узнали, – с удовлетворением он заметил, что «их пресса сообщила потом о моей смерти; поэтому меня попросили исправить их ошибку через немецкое радио». Бахвальство Гудериана не знало границ, как и его способность убедительно преувеличивать свою роль новатора в теории и практике современной танковой войны. Но его напористость и личное мужество на поле боя давали ему определенный уровень оперативной независимости, влияния и авторитета, который, к немалому раздражению его коллег, был им недоступен.

Советские боевые порядки были расстроены, но оставалось множество отдельных очагов сопротивления. Через два дня после того, как первые немецкие танки пересекли границу, начальник штаба сухопутных войск Франц Гальдер вынужден был заметить: «Противник в пограничной полосе почти всюду оказывал сопротивление. Наши войска не осознают этого в полной мере, поскольку сопротивление было дезорганизовано… остались еще крупные силы противника, разобщенные на отдельные группы… Признаков оперативного отхода противника пока нет».

Безжалостные удары немцев с земли и с воздуха тем не менее наносили советским войскам серьезные потери, доводя их до пределов человеческой выносливости, а иногда и переходя их. 25 июня начальник штаба 4-й армии полковник Леонид Сандалов докладывал, что несколько дивизий, находившихся в его подчинении, были настолько сильно потрепаны танками Гудериана, что «утратили свою боеспособность». Когда командиры на передовой требовали от «деморализованных и не показывающих упорство в обороне» частей сохранять коллективную выдержку, от них часто просто отмахивались. Некоторые поддавались панике.

Поэт Константин Симонов, служивший военным корреспондентом, наблюдал, как один насмерть перепуганный солдат бежал по Минскому шоссе с криками: «Спасайтесь! Немцы окружили нас! Нам конец!» Офицер крикнул: «Расстрелять его! Расстрелять этого паникера!» После того как предупредительный залп не остановил собиравшегося дезертировать солдата, «капитан попытался отобрать у него винтовку. Солдат выстрелил и, еще больше перепуганный этим выстрелом, завертелся на месте, как загнанное в ловушку животное, после чего со штыком набросился на капитана. Тот выхватил пистолет и застрелил его. Трое или четверо красноармейцев молча подняли тело и оттащили на обочину».

Вермахт имел в своем арсенале тщательно разработанную и хорошо отрепетированную боевую тактику, которая позволяла сломить сопротивление Красной армии. Быстро продвигаясь вперед, 2-я и 3-я танковые группы при поддержке пехоты и артиллерии должны были прорвать оборону советских войск атаками с флангов, чтобы захватить советские дивизии в петлю, которая затем начинала затягиваться до тех пор, пока лишенный кислорода противник не оказывался вынужден сдаться. Успех зависел от тесного взаимодействия и координации сил, участвовавших в атаке. Однако темп, в котором двигались немецкие танки, стал источником все возрастающих трений между ОКХ в Берлине и командирами на местах. И 2-я танковая группа Гудериана, и 3-я танковая группа Гота наступали с такой стремительностью, что пехотные дивизии поддержки – передвигавшиеся на грузовиках, пешком и на конной тяге – вскоре сильно отстали.

Фон Бок столкнулся с дилеммой. Интуиция говорила ему, что танкам нужно позволить двигаться вперед как можно быстрее, но, как он заметил 25 июня, «фюрер обеспокоен, не станет ли… окруженная территория слишком большой и наших сил окажется недостаточно, чтобы уничтожить попавших в ловушку русских или вынудить их сдаться». В тот же день он получил от Гальдера распоряжение уменьшить зону окружения. Это, безусловно, замедлило бы продвижение танков и, по мнению фон Бока, дало бы противнику драгоценное время для перегруппировки. «Я в ярости! – записал он. – Приказ существенно сужает район наступления армии». Он все еще кипел от возмущения, когда на следующее утро из Берлина прибыл Браухич: «Я по-прежнему был сильно раздосадован приказом преждевременно закрыть котел, поэтому, выслушав его поздравления, сердито ответил: “Сомневаюсь, что там внутри еще что-то осталось”».

Раздражение фон Бока продемонстрировало разницу в подходах, ставшую причиной постоянных трений в верховном командовании сухопутных сил. С одной стороны, они хотели как можно быстрее двигаться вперед к Москве, а с другой – нужно было пленить или уничтожить как можно больше советских войск, замкнув их в кольцах окружения. Теория изоляции противника в котлах была достаточно простой. Как заметил историк Роберт Кершоу, «танки и мотопехота обходили очаги сопротивления, захватывали их с налета или брали в кольцо до того, как подойдут “убийцы” котлов – маршевые пехотные дивизии с тяжелой артиллерией и ликвидируют их». Нетерпение и недостаток взаимодействия между различными родами войск, составлявших немецкую восточную армию, означали, что на практике эти оперативные принципы часто подвергались проверке на прочность, а иногда и вовсе разваливались. Тем не менее, когда они срабатывали, результат был ошеломляющим.

На самом деле и Гальдер, и Браухич разделяли недовольство командования группы армий «Центр». Поскольку их полномочий еще хватало на то, чтобы обойти – по пренебрежительному замечанию Гальдера – «старую песню фюрера… [о том, что] наши операции проводятся на слишком большую глубину», начальник штаба поручил фон Боку замкнуть «внутреннее кольцо» вокруг Белостока, но разрешил ему продолжать движение на восток, чтобы создать гораздо более широкое «внешнее кольцо» окружения вокруг Минска, который находился на 240 километров ближе к Москве. Таким образом они надеялись выполнить требования Гитлера, не упустив преимуществ, которые могла бы дать скорость танковых атак.

Пока меньшая петля затягивалась вокруг Белостока, генерал Болдин изо всех сил пытался выполнить приказ Павлова о контрнаступлении. Как он и предупреждал, это оказалось невыполнимой задачей. Остатки 10-й армии были рассечены немецкими танками на части, и у них подходили к концу боеприпасы. Под непрекращающимися бомбардировками люфтваффе войска теряли волю к сопротивлению. Последний боеспособный танковый корпус, которым командовал генерал Михаил Хацкилевич, был практически обездвижен. Взволнованный Хацкилевич прибыл на командный пункт Болдина и принес мрачную весть: «У нас последние снаряды. Выпустим их, что тогда?» Болдин ответил: «Если машины нельзя будет увести, придется их уничтожить».

Теперь, когда практически все корпуса и дивизии под его командованием оказались в окружении, Болдину оставалось только одно – попытаться вырваться из «внутреннего кольца», в котором их заперли. Командующий взял инициативу в свои руки. Он приказал своим генералам, офицерам и солдатам разбиться на небольшие группы, каждой из которых затем предстояло самостоятельно прорываться из затягивавшейся петли. Болдину удалось вывести свою группу на ничейную территорию, которая находилась вне белостокского окружения, но где все еще нужно было опасаться передовых немецких танковых частей. Они шли, старательно обходя немецкие позиции, а по пути к ним присоединялись другие части, которым также удалось вырваться из петли и затеряться в бескрайних белорусских лесах. Подобно гамельнскому крысолову в военной форме, Болдин постепенно собрал вокруг себя 1600 грязных, изможденных людей. Моральный дух его бойцов упал еще ниже после того, как они нашли нацистские пропагандистские листовки: «Москва взята германскими войсками! Русские, сдавайтесь! Ваше сопротивление бесполезно!» Болдин обладал редкими лидерскими качествами – непреклонной уверенностью в себе, личным мужеством, ясным умом и твердой волей к победе. Несмотря на все препятствия, ему каким-то образом удалось воодушевить шедших за ним людей предпринять героическую попытку пробиться к Смоленску.

К 28 июня танки Гудериана двинулись из Брест-Литовска на захват Минска, где ранее располагался штаб Западного фронта. Павлов уже бежал из города, расположив новый командный пункт в 180 километрах восточнее, в лесу, на окраине Могилева. В состоянии, близком к панике, он связался с Москвой и доложил, что «до 1000 танков обходят Минск с северо-запада… Противодействовать нечем». Весь фронт пребывал в состоянии хаоса, и он отдал всем дивизиям под своим командованием приказ об отступлении. В отсутствие телефонов и радиостанций Павлов пытался доставить это распоряжение командирам на линии фронта с помощью старого биплана (который вскоре был сбит), а затем по очереди послал несколько бронированных автомобилей (которые тоже были уничтожены). В конце концов двум бесстрашным офицерам связи удалось десантироваться с парашютом туда, где находились остатки командного пункта 10-й армии и где их сразу же арестовали по подозрению в шпионаже в пользу немцев. К несчастью, шифровальщики 10-й армии не смогли прочесть приказы, которые офицеры доставили от Павлова, так как коды совсем недавно изменились и еще не дошли до этой отдаленной части. Офицеров расстреляли на месте.

Растерянный и деморализованный Павлов решил лично посетить прифронтовую территорию, чтобы попытаться понять, что происходит. Это не принесло результатов. Он вернулся в Могилев как раз вовремя, чтобы встретить делегацию из Москвы, которую возглавлял генерал Андрей Еременко, специально для этого отозванный со своей командной должности в Сибири. Еременко прибыл 29 июня и застал Павлова за завтраком. С беспокойством взглянув на гостя, Павлов спросил: «Какими судьбами к нам вас занесло? Надолго ли» В ответ Еременко молча протянул ему лист бумаги. Документ сообщал, что с этого момента Павлов отстраняется от должности командующего, а на его место назначается Еременко. Павлов с недоумением спросил: «А меня куда же» Еременко ответил: «Нарком [обороны Тимошенко] приказал ехать в Москву».

Павлов многословно оправдывал себя, не без основания жалуясь на то, что развал фронта во многом был обусловлен «поздним получением приказа о приведении войск в боевую готовность». Однако он согласился, что «ошеломляющие удары противника застигли наши войска врасплох. Мы не были подготовлены к бою, жили по-мирному, учились в лагерях и на полигонах, поэтому понесли большие потери». Этим неприятным фактам не придадут никакого значения в Москве, где в это же время Сталин громко негодовал по поводу «чудовищного преступления», которое совершили Павлов и его армии, оказавшись не в состоянии сдержать натиск немцев. «Надо головы поснимать с виновных», – зловеще добавил он.

После обеда в окружении четырех своих самых влиятельных приспешников в Политбюро – Молотова, Георгия Маленкова, Берии и Микояна – Сталин вошел в кабинет наркома обороны, чтобы встретиться с Тимошенко и Жуковым. Ни тот ни другой не смогли дать ясный отчет о разворачивавшейся катастрофе. В гневе Сталин повернулся к Жукову и бросил: «Что это за начальник Генштаба, который в первый день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?» Даже Жуков был раздавлен свирепостью сталинских нападок. Их оказалось достаточно, чтобы начальник штаба разрыдался и покинул помещение. Чуть позже его удалось убедить вернуться для более спокойного и трезвого анализа ситуации, выход из которой не мог найти никто из присутствовавших. Покидая здание, Сталин повернулся к Микояну и другим и, по их единогласному свидетельству, произнес ту или иную версию фразы: «Ленин оставил нам великое государство, а мы его просрали!»

По всей видимости, Сталин был на грани отчаяния. Он уехал в Кунцево, чтобы побыть в одиночестве. Измученный и униженный промахом в оценке предвоенной ситуации, ответственность за который лежала непосредственно на нем даже в глазах его самых верных последователей, он заперся на даче, никого не принимая и не отвечая на телефонные звонки в течение целых суток. Опасался ли он, что Политбюро снимет его с поста, или – что гораздо хитрее – решил, что это наилучший способ испытать их преданность, так и останется загадкой. В любом случае вскоре к нему явилось утешение в лице прибывшей делегации членов Политбюро. «Зачем вы приехали?» – спросил он их настороженно, как если бы они собирались его арестовать. Молотов за всех ответил: «Скажу прямо, что, если бы какой-нибудь идиот попытался настроить меня против вас, я бы послал его к черту. Мы просим вас вернуться к работе». Сталин якобы ответил: «Да, но подумайте сами. Разве я смогу и дальше оправдывать надежды людей? Смогу ли я повести страну к окончательной победе? Могут быть более достойные кандидаты».

Эта невероятная демонстрация смирения была эффективной уловкой и тут же вызвала желанную реакцию. Пока другие воодушевленно кивали в знак согласия, Ворошилов сказал: «Я думаю, что выскажу единогласное мнение. Нет никого, кто был бы достойнее». Затем Молотов сообщил, что обсуждал с товарищами создание нового органа – Государственного комитета обороны (ГКО). Потом вперед выступил Берия, один из его архитекторов, и высказал общее пожелание, чтобы новый орган, которому предстояло стать высшей инстанцией по всем вопросам ведения войны, возглавил Сталин. Это подтверждение неоспоримого лидерства делало диктатора еще более могущественным, чем когда-либо прежде. Решения внутреннего кабинета, в который, помимо него самого, вошли только Молотов, Ворошилов, Маленков и Берия, не подлежали оспариванию. Его полномочия были четко определены: предстояло «обязать всех граждан и все партийные, советские, комсомольские и военные органы беспрекословно выполнять решения и распоряжения Государственного комитета обороны». «Диктатура пролетариата» отныне формально сосредоточивалась в руках одного человека. Получив такое подтверждение своего статуса, Сталин был более чем готов откликнуться на призыв соратников вернуться к работе.

3 июля Сталин наконец выступил с обращением к советскому народу. Чтобы его услышать, люди толпились вокруг радиорепродукторов в служебных кабинетах, на заводах и городских площадях по всему СССР. Многие из них заметно «нервничали, нередко выглядели испуганно и смущенно». До сих пор главный вдохновитель Большого террора с высоты своего положения внушал благоговение и восхищение далеких масс, а о масштабах его преступлений знали лишь немногие. Теперь же он заговорил с ними тоном, который они никогда раньше не слышали. Они были поражены, когда он, отбросив заезженные коммунистические клише, обратился к ним не как властный большевик, а как их собрат-патриот. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» – начал он свою речь, начисто лишенную идеологических банальностей. Вместо этого в ней слышалось эхо мастерского выступления Черчилля, произнесенного после катастрофы в Дюнкерке: «Мы будем сражаться… мы никогда не сдадимся!» Сталин не стал скрывать, что им предстоит «смертельная схватка» со «своим злейшим и коварным врагом». Чтобы разгромить «жестоких и неумолимых» захватчиков, «все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села». Сдержанным, но твердым голосом он закончил речь, заверив слушателей, что они не одиноки, что их борьба – это не только оборона, но и война за освобождение всей Европы, в которой, по его (несколько опережающим события) словам, Великобритания и США встанут с советским народом плечом к плечу: «Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом… Вперед, за нашу победу!»

По описаниям большинства современников, придерживавшихся самых разных взглядов, эффект сталинской речи был поистине преобразующим. Подобно другим лидерам, оказавшимся в схожих кризисных ситуациях, он по понятным причинам приуменьшал истинный масштаб военной катастрофы, но при этом говорил с ясностью и убежденностью лидера, которому страна могла довериться. Только те, кто сильнее прочих был отравлен завистью и пораженчеством, мог усомниться в словах вождя, что окончательная победа не только возможна, но и неизбежна. Константин Симонов, которого никак нельзя было назвать коммунистическим лизоблюдом, писал:

Прогуливаясь по улицам столицы, журналист Александр Верт заметил «у всех на лицах уверенность и решимость». Люди начинали вдумываться в текст речи, который напечатали в «Правде» и широко распространяли, зачитывая вслух на рабочих местах, расклеивая на стенах и окнах. По всему городу появились плакаты. Они были простыми по содержанию, но действенными: на одном был изображен советский танк, «давящий гигантского краба с гитлеровскими усиками»; на другом «красный солдат вонзал свой штык в горло гигантской крысы с лицом Гитлера».

Выступление Сталина укрепило его образ национального лидера, но за маской товарищеского дружелюбия диктатор был столь же безжалостен, как и прежде. Гнев от обрушения Западного фронта быстро превратился в поиски козлов отпущения, которые ответили бы за его собственные фатальные ошибки. Павлов, к тому времени уже сломленный морально, был первым на очереди. 4 июля он был арестован и вместе с восемью старшими командирами своего штаба обвинен в «антисоветском военном заговоре» и «предательстве интересов Родины». Военный трибунал не стал отвлекаться на юридические тонкости и после недолгого процесса признал офицеров виновными в «нерешительности, паникерстве, позорной трусости… и бегстве перед лицом наглого врага». «Заговорщики» ожидаемо были приговорены к смерти и расстреляны. С подчеркнутой мстительностью Павлова также лишили воинского звания, чтобы его семья не могла избежать позора или претендовать на военную пенсию. Вдобавок все имущество Павлова было конфисковано. Ему выпала незавидная честь стать первым, но далеко не последним командиром, заплатившим жизнью за неспособность сотворить чудо, которое бы превратило поражение на линии фронта операции «Барбаросса» в победу.

Такие карательные меры, конечно же, никак не могли остановить немецкое наступление. Через несколько дней после обращения Сталина две танковые группы фон Бока – Гот с севера и Гудериан с юга – не только продвинулись более чем на 350 километров со своих исходных позиций, но и заперли основные силы советских 3-й, 4-й, 10-й и 13-й армий внутри большого овального котла площадью в несколько тысяч гектаров между Белостоком и Минском. Их наступление было настолько стремительным, что, как и предостерегал Гитлер, немецкая пехота далеко отстала от танков. В результате у фон Бока просто не хватало людей, чтобы надежно запечатать образовавшийся котел. Хотя нескольким тысячам окруженных удалось вырваться, бо́льшая их часть предпочла остаться на позициях и сражаться. Вместо того чтобы поднять руки вверх и сдаться, советские артиллерийские расчеты продолжали упорно сидеть в своих бункерах, ведя огонь по окружавшему их противнику до тех пор, пока не заканчивались боеприпасы. Фон Бок был поражен их стойкостью. «Несмотря на очень плотный огонь и задействование всех средств, обороняющиеся отказываются прекращать борьбу, – заметил он и мрачно добавил: – Каждого приходится убивать отдельно». Что касалось тех тысяч красноармейцев, которые, как он предполагал, скрывались в лесах «далеко за линией нашего фронта», он утешался мыслью, что они всего лишь оттягивают неизбежное и будут вынуждены выйти из своих убежищ, «когда проголодаются».

К 8 июля бои в районе Белосток – Минск практически завершились. Двадцать из сорока четырех дивизий советского Западного фронта были полностью уничтожены, а оставшиеся двадцать четыре, лишившись почти 30 % своего первоначального состава, были настолько обескровлены, что утратили способность к наступательным действиям. Из 671 000 советских солдат, встретивших первый натиск немцев, около 420 000 было убито, ранено или пропало без вести. Тех, кому удалось уцелеть, – голодных, оборванных и обессиленных – строили в колонны и отправляли форсированным маршем в немецкий тыл, где им в качестве военнопленных предстояло пережить новые ужасы, ведь Гитлер уже провозгласил, что в этой войне не будет никаких ограничений, предусмотренных международными соглашениями.

Немецкие танки без остановки продолжили движение на Смоленск. Для пехоты это был утомительный переход. Они уже были на расстоянии в 600 километров от своих исходных позиций, а до Москвы предстояло пройти еще столько же. Долгие дневные марши, прерываемые ожесточенными боями, начинали тяжело сказываться на состоянии войск. Немецкий военный корреспондент Артур Гримм, прикомандированный к одной из пехотных дивизий фон Бока, так описывал окружающий пейзаж: «Впереди простирается равнина, кое-где перерезанная невысокими взгорьями. Редкие деревца, небольшие рощицы. На листьях деревьев лежит толстый слой пыли, придающий им странный вид в лучах палящего солнца. Здесь, в сельской местности, преобладают три цвета – бурый, серый и зеленый, изредка разбавленные золотистой желтизной ржи. И надо всем этим клубы дыма вздымаются к небу от подбитых танков и догорающих деревень».

Придавленные к земле тяжелыми рюкзаками, опаляемые беспощадным солнцем, солдаты брели по унылой русской степи. Их лица были залиты потом, мышцы болезненно ныли, а ноги были истоптаны до кровавых мозолей. Марши от зари до заката до 50 километров в день были изнурительными для пехоты и колонн снабжения, нагруженных медикаментами, запчастями, топливом, овсом и сеном для лошадей. Это было сложнейшее с точки зрения логистики предприятие, успех которого зависел от исправных дорог и работающего железнодорожного сообщения. Продвижение было бы сильно затруднено, если бы войскам пришлось полагаться только на снабжение из тыла, а не на те огромные запасы мяса и зерна, которые они – пренебрегая правилами ведения войны – изымали у крестьянских хозяйств, оказавшихся у них на пути.

Чем глубже гитлеровские армии проникали в Россию, тем протяженнее и уязвимее для плохой погоды и диверсий становились эти линии снабжения. Но под ясным небом и на палящей жаре русского лета это пока не стало очевидным. Солдаты просто продолжали идти вперед. «Наши ноги тонули в песке и грязи, поднимая ее в воздух, отчего она прилипала к одежде. Кашляющие от пыли лошади издавали резкий запах. Рыхлый песок почти столь же утомителен для лошадей, как и глубокая грязь. Люди двигались в молчании, покрытые пылью, с пересохшими глотками и потрескавшимися губами», – записал Зигфрид Кнаппе, офицер артиллерии, ехавший верхом рядом с конными упряжками, которые тащили тяжелые орудия. Монотонность была всепоглощающей. «Пока мы шли, впереди нас на горизонте появлялись низкие холмы, а затем медленно исчезали за горизонтом позади нас. Нам начинало казаться, что это один и тот же холм, который постоянно оказывался перед нами. Километр за километром. Из-за необъятности и однообразия окружающего пейзажа все вокруг сливалось в одну серую массу». Люди устало тащились по трое в ряд, опустив головы, не глядя налево и направо, без слов и без песен. Каждый будто замыкался в своем внутреннем мире, чтобы хоть как-то отгородиться от чужой и враждебной земли.

Как офицер, Кнаппе удостоился привилегии ехать верхом и с высоты своей выгодной позиции не мог не оценить необъятность страны, которая, как он полагал, вскоре будет принадлежать рейху. Будучи внимательным наблюдателем природы, он заметил:

На открытой местности он наблюдал за желтыми стрекозами и жуками с синим панцирем, а ужи «шуршали в траве, почти невидимые глазу… Кузнечиков было множество, и, кажется, они не отличали двигающегося солдата от неподвижного дерева, часто устраивая себе бесплатную поездку. Стаи комаров очень досаждали нам, а надоедливые мухи были повсюду».

В полдень солдаты устраивали привал на обед, обычно состоявший из тушеных овощей и любого мяса, которое службе провианта удавалось раздобыть по дороге. Все это готовилось на полевых кухнях, передвигавшихся на конной тяге. После еды солдатам разрешалось прилечь и отдохнуть. Большинство из них тут же засыпало – кучи человеческих тел, распростертых в беспорядке на голой земле рядом с дорогой. По словам Генриха Хаапе, хирурга, служившего в 18-м пехотном полку, от этой короткой передышки было мало толку: «От полуторачасового сна было больше вреда, чем пользы. Разбудить смертельно уставших людей было крайне трудно. Наши кости промерзли, мышцы застыли и болели, а ноги распухли. С большим трудом нам удавалось вновь натянуть походные сапоги».

Однажды вечером Кнаппе был приглашен на ужин к одному из своих дивизионных командиров, генерал-майору Гельфриду фон Штудницу, которого он уважал как способного администратора и настоящего интеллектуала. Поинтересовавшись у Кнаппе моральным состоянием его подчиненных и состоянием вверенных ему лошадей, Штудниц спросил: «Как, по вашему мнению, проходит кампания?» Кнаппе ответил: «Превосходно». Штудниц немного помолчал, а потом сказал: «Я был в России во время прошлой войны. Мне довелось пережить русскую зиму. Это было ужасно – ничего подобного мы никогда не испытывали. Она придет, и придет очень скоро. Пока мы прошли лишь небольшой кусочек России. Перед нами необъятная страна, и, если мы не возьмем Москву до наступления морозов, я боюсь представить, что нас ждет впереди».

Пока танки Гудериана рвались к Смоленску, группа армий «Север» под командованием фельдмаршала фон Лееба старалась не отставать. За три недели с начала вторжения его танковые дивизии продвинулись на 450 километров, захватив Литву, Латвию и Эстонию, затем вступили на территорию Ленинградской области и подошли к южным окраинам Ленинграда. Не выдержав свирепого блицкрига, Северо-Западный фронт генерала Кузнецова рухнул. Три его армии беспорядочно отступали, потеряв примерно 90 000 человек и более 1000 танков и 1000 самолетов. В результате под сильными ударами противника оказались армии Северного фронта, которыми командовал генерал Попов. Через шесть недель город-символ, основанный Петром Великим в 1703 году, будет взят в осаду.

Успехи группы армий «Юг» фон Рундштедта были не столь впечатляющими, но представляли неменьшую угрозу. Это была особенно изнурительная кампания, развернувшаяся в условиях сложного рельефа местности к югу от Припятских болот – 270 000 квадратных километров рек, заболоченных равнин и лесов, которые покрывали бо́льшую часть южной Белоруссии и северо-западной Украины. Простираясь на 230 километров с севера на юг, болота были практически непроходимы для любого транспорта. Группа армий «Юг» встретила гораздо более жесткое сопротивление со стороны войск Юго-Западного фронта под командованием генерала Михаила Кирпоноса, чем то, с которым фон Лееб столкнулся на Балтике. Советская Ставка Верховного Главнокомандования предполагала, что именно на этом направлении развернется основное наступление врага. Кирпонос не только располагал четырьмя наиболее мощными и хорошо оснащенными советскими армиями, но и по своим способностям – смелости, находчивости и гибкости – отличался в лучшую сторону и от Попова, и от Кузнецова. Несмотря на некоторые допущенные тактические ошибки, ему удалось организовать мощное контрнаступление под городом Дубно, в 430 километрах западнее Киева. В крупнейшем танковом сражении Второй мировой войны схлестнулись около 3000 советских и более 700 немецких танков, которые ожесточенно сражались на фронте протяженностью 70 километров. Бои длились целых семь дней, пока танкам фон Рундштедта наконец не удалось прорвать позиции русских. Для Красной армии это было сокрушительное поражение: потери Кирпоноса составили более 214 000 человек, 172 000 из которых были убиты, взяты в плен или пропали без вести, а также 800 танков, 600 артиллерийских орудий и минометов и более 1200 самолетов. Теперь перед группой армий «Юг» открывался путь к столице Украины, Киеву, а затем – на Кавказ и Сталинград.

К 3 июля Гальдер испытывал такой восторг от успехов всех трех групп армий, что – в тот же день, в который Сталин выступил со своим призывом к советскому народу, – записал в дневнике: «Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». Скорость, с которой продвигались армии вторжения, и масштаб потерь, нанесенных ими советским войскам, казалось, подтверждали его самодовольную оценку. Хотя, по его собственным подсчетам, немецкая восточная армия потеряла более 54 000 человек, включая 11 822 убитыми, 38 809 ранеными и 3961 пропавшими без вести, у Красной армии дела обстояли гораздо хуже: ее общие потери составили 750 000 человек, из которых 590 000 были убиты, ранены или пропали без вести, а также 10 000 танков и почти 4000 самолетов. Чуть больше чем за две недели Советский Союз потерпел серию сокрушительных поражений. Это была катастрофа эпического масштаба, но, вопреки складывавшемуся впечатлению, она так и не стала настоящими «сумерками богов».