10. Взгляд со стороны
Черчилль спал в своей загородной резиденции Чекерс, когда известие о немецком вторжении в СССР ранним утром 22 июня 1941 года достигло Великобритании. Последние недели были особенно богаты военными неудачами, которые стали серьезным испытанием даже для исключительной выдержки премьер-министра. После бегства из Греции и потери Крита он попытался взять реванш на Ближнем Востоке, где инициатива в войне в пустыне принадлежала Роммелю. Вопреки мнению неожиданно настойчивого начальника Имперского генерального штаба генерала Дилла, он поручил Уэйвеллу перейти в контрнаступление и отогнать «Лиса пустыни» от египетской границы, подчеркивая, что тому следует «продолжать удары, пока армия генерала Роммеля не испустит дух». Чрезмерный военный пыл Черчилля обернулся для Уэйвелла катастрофой. 15 июня, действуя во многом против собственной воли, британский командующий на Ближнем Востоке начал операцию «Боевой топор». Его задачей было снять осаду Тобрука и вновь очистить пустыню от войск «оси» вплоть до Триполи. Операция закончилась полным провалом. Уже в первый день британцы понесли тяжелые потери. На второй день положение армии «Нил» стало угрожающим, на третий день она была разбита. Роммель был сильнее, чем когда-либо.
Черчилль возлагал на операцию «Боевой топор» большие надежды, поэтому удалился в Чартвелл, свой загородный дом в графстве Кент, чтобы в одиночестве дождаться первых известий об исходе битвы. Еще одно поражение англичан в битве, которой он придавал огромное значение, стало «очень болезненным ударом… Я безутешно бродил по долине в течение нескольких часов», – писал он. Он чувствовал бы себя еще безутешнее, если бы знал о директиве Гитлера № 32, которая была составлена неделей ранее и предусматривала ликвидацию английских позиций на Ближнем Востоке и в районе Персидского залива «путем концентрического наступления… из Ливии через Египет, из Болгарии через Турцию, а также, в зависимости от обстановки, из Закавказья через Иран», что лишь подтвердило бы худшие опасения начальника Имперского генерального штаба относительно намерений Гитлера. В реальности по возвращении в Лондон Черчилль безапелляционным решением снял с поста Уэйвелла (с которым у него нередко бывали разногласия), резко заметив при этом: «Мы окончательно загнали эту рабочую лошадку».
Избавившись от Уэйвелла, премьер быстро оправился от неудачи. Среди его гостей в Чекерсе на следующий уик-энд были Иден, Криппс и американский посол Джон Гилберт Уайнант. Вечером в субботу, 21 июня, за ужином Черчилль, как обычно, решил высказаться по актуальным вопросам. С характерной самоуверенностью он заявил, что не только немцы неизбежно нападут на Россию, но и что русские столь же неизбежно будут разбиты. Сказав это, он всего лишь воспроизвел общую на тот момент точку зрения самых высокопоставленных советников правительства, в том числе генерала Дилла, пренебрежительно заметившего: «Немцы пройдут через них, как горячий нож через масло». Даже Криппс, несколько дней назад вернувшийся на самолете из Москвы и представивший правительству свой краткий доклад, не пытался оспорить эту точку зрения, сообщив военному кабинету, что Красная армия не «продержится более трех-четырех недель». Рассчитывая, что нацисты смогут дойти до Москвы в течение шести недель, Объединенный разведывательный комитет предполагал, что вскоре после этого Гитлер будет готов начать вторжение в Великобританию. Отправляясь поздно вечером спать, Иден подумал, что, даже если эти опасения сбудутся, русские, по крайней мере, нанесут вермахту серьезный урон, что «несколько облегчит наше положение».
Перед тем как отойти ко сну, премьер-министр по своему обыкновению отправился в ночную прогулку по саду. Его сопровождал личный секретарь Джон Колвилл (известный как Джок). Они размышляли о возможном немецком вторжении, и Колвилл предположил, что для такого «злейшего врага коммунистов», как Черчилль, поддерживать Советский Союз в борьбе против нацистов – все равно что «совершить поклонение в доме Риммона [принеся свои принципы в жертву целесообразности]». Черчилль ответил, что у него «лишь одна цель – уничтожение Гитлера. Если бы Гитлер вторгся в ад, я по меньшей мере благожелательно отозвался бы о сатане».
На рассвете 22 июня Колвилла разбудил телефонный звонок: Германия действительно только что совершила нападение на СССР. Он поспешил разбудить Черчилля, встретившего известие «с удовлетворенной улыбкой»; это была первая хорошая новость за долгое время. Вскоре после этого камердинер Черчилля разбудил Идена, доставив ему серебряный поднос с сигарой и запиской: «Поздравления от премьер-министра – немецкие армии вторглись в Россию». Министр иностранных дел тут же накинул халат и, так и не захватив с собой сигару, присоединился к компании премьер-министра в его спальне для обсуждения дальнейших шагов. Черчилль заявил, что уже сегодня обратится к нации и объявит, что теперь русские – «партнеры в борьбе с Гитлером».
До выступления Черчилля на радио у Москвы все еще оставались подозрения, что даже теперь Великобритания может выступить на стороне Германии. По словам бывшего министра иностранных дел Литвинова (который, несмотря на длившуюся опалу, оставался на удивление хорошо информирован), эти подозрения укоренились настолько глубоко, что уже после того, как в серьезности немецкого вторжения не осталось сомнений, в Кремле решили, что «британский флот направляется в Северное море, чтобы вместе с Гитлером атаковать Ленинград и Кронштадт». В Лондоне встревоженный Майский связался с главой британского МИДа и попросил дать ему заверения, что «наши военные усилия не ослабнут», – в чем Иден его охотно заверил. Несмотря на это, в тот вечер советский посол настраивал радиоприемник, «затаив дыхание».
Бо́льшую часть дня Черчилль работал над текстом своего выступления и закончил окончательный набросок всего за 20 минут до прямой радиотрансляции по Би-би-си в 21:00. Чтобы ни Иден, ни Кадоган не смогли смягчить его слова, он не стал показывать текст никому из них. Результатом был «старый добрый Черчилль». Речь была высокопарной по языку, мощной по образности и, произнесенная с его неподражаемой ритмикой, должна была ободрить и воодушевить слушателей широтой кругозора премьер-министра:
За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем.
Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен… Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина с ее щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами… Я вижу также серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся подобно тучам ползущей саранчи…
У нас лишь одна-единственная неизменная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не сможет отвратить нас от этого, ничто.
Мы никогда не станем договариваться, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на суше, мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока, с Божьей помощью, не избавим землю от самой тени его и не освободим народы от его ига…
Такова наша политика, таково наше заявление. Отсюда следует, что мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем.
Он тщательно подобрал слова, которые должны были ободрить советское руководство, но при этом постарался не связывать себя никакими конкретными обязательствами. И это у него получилось. Когда Черчилль заявил, что никогда не станет «договариваться» с Гитлером, радость Майского не знала границ. «Сильное выступление! Прекрасное выступление!» – ликовал он. «Боевая, решительная речь: никаких компромиссов и соглашений!» За своими восторгами он упустил из виду, что премьер-министр тщательно уклонялся от того, чтобы назвать русских «союзниками», и не уточнял ни формы, ни объема той «помощи», которую Великобритания была намерена им предоставить.
Искренность яростных атак на Гитлера в радиовыступлении по Би-би-си – заставившая Кадогана покровительственно заметить, что Черчилль «перестарался с поливанием грязью», – не сопровождалась столь же решительными действиями по спасению России. Как и прежде, он больше всего был озабочен боевыми действиями в Ливийской пустыне. Он не мог знать, что было у фюрера на уме, но опасался, что Ближний Восток почти наверняка станет следующей целью Гитлера. Эти опасения разделяли и начальники штаба, и они были не лишены оснований. Гитлер настолько был уверен в скорой победе над Красной армией, что заместитель начальника немецкого Генерального штаба Фридрих Паулюс, сыгравший большую роль в разработке операции «Барбаросса», уже накладывал последние мазки на план стратегической операции, согласно которой три танковые дивизии должны были возглавить вторжение в Сирию и Палестину (через территорию Турции). Предполагалось, что к ноябрю 1941 года войска достигнут Суэцкого канала, откуда проложат себе путь по суше через Персию в Индию. Каким бы нереалистичным ни выглядел этот план, Гитлер не только его одобрил, но и предложил реализовать, взяв под полный контроль Средиземное море, что, в свою очередь, означало захват Мальты и Гибралтара.
Премьер-министр всерьез опасался, что Гитлер может питать амбиции о создании заморской империи. Его беспокойство еще больше укрепилось после того, как Объединенный разведывательный комитет спрогнозировал вторжение по схеме, очень близкой к той, которая в это же время разрабатывалась Паулюсом. Черчилль, который вскоре заявит: «Я не для того стал первым министром Короля, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи», не собирался транжирить ценное военное снаряжение в обреченной на поражение борьбе за Советский Союз, если при этом возникал риск потери британского Ближнего Востока. Скорое прибытие генерала Клода Окинлека, которому предстояло заменить Уэйвелла в должности главнокомандующего на этом фронте, как ожидалось, не должно было изменить обстановку в пользу англичан еще в течение нескольких месяцев. Поэтому Черчилль был готов поддержать Сталина ровно настолько, насколько это было необходимо для демонстрации добрых чувств Великобритании. Нужен был символический жест.
Этот жест принял форму военной миссии, которая со всеми проволочками была отправлена в Москву 24 июня. У нее не было четких задач и полномочий, а также ощущения срочности. Иден признавался, что не имеет никакого понятия о ее целях, а Дилл, начальник Имперского генерального штаба, открыто высказывал свое отвращение при одной мысли о сотрудничестве с большевиками. Мнение Военного министерства выразил один из его младших сотрудников Эдвард Григг, сказавший за обедом своему другу Харольду Николсону, что «80 процентов экспертов в министерстве считают, что Россия будет разбита за десять дней» и что это «станет для Гитлера великим триумфом и позволит ему бросить всю свою мощь против нас». Размышляя над этим, Николсон заметил: «Я не могу не думать, что на мнение В[оенного] м[инистерства] повлияли политические предрассудки и тот факт, что Сталин расправился с большей частью своих старших офицеров». С точки зрения Великобритании единственная польза от Красной армии до того, как ее неминуемо разобьют, состояла в том, чтобы замедлить немецкое наступление, истощить силы немцев и измотать личный состав, тем самым предоставив Великобритании критически важную передышку для восстановления обескровленных линий обороны внутри страны и укрепления рубежей империи на Ближнем Востоке. Ожидалось, что нацисты начнут наступление на одном или обоих этих фронтах в ближайшие недели.
Подлинная неприглядная цель военной миссии была кратко изложена сэром Джоном Кеннеди, директором Управления военных операций, в беседе с руководителем миссии, которым против своей воли стал генерал Ноэль Мэйсон-Макфарлан, заслуживший репутацию жесткого, умного и смелого человека. «Мы не считаем, что на успех есть какие-то серьезные шансы», – сказал ему Кеннеди. «Но мы не можем позволить себе упустить даже такую ничтожную возможность… Ваша задача – способствовать продолжению войны в России, которая должна измотать бошей». Мэйсон-Макфарлану было сказано, что ни при каких обстоятельствах он не должен давать каких-либо «политических обещаний» или договариваться о военной или иной поддержке в любой форме. Его основная задача заключалась в том, чтобы оценить боевую эффективность Красной армии и моральное состояние ее высшего руководства.
Если бы Сталин знал о преобладании таких настроений, это добавило бы немало дров в тлеющий огонь его подозрений, что англичане будут только рады наблюдать, как русские погибают на поле боя ради победы Великобритании над нацизмом. А если бы политические и военные элиты в Лондоне относились к СССР с меньшим пренебрежением, они смогли бы понять, что их высокомерное мнение о Красной армии как о мальчике для битья было по меньшей мере преждевременным.
Первое подтверждение тому пришло из крепости Брест-Литовска, где танковой группе Гудериана потребовалось три дня, чтобы добиться успеха. Бой был тяжелым и ожесточенным – предзнаменование того, что ожидало немцев в будущем. Вместо того чтобы просто поднять руки и сдаться, защитники крепости пошли на отчаянные меры. Они прятались за стенами и грудами обломков, в подвалах и пристройках, откуда их пулеметы внезапно открывали огонь по немецким солдатам, пытавшимся прорваться в цитадель. Снайперы заняли верхние этажи, высматривая отдельные цели. Именно так с расстояния в 300 метров был ранен в грудь ефрейтор Ганс Тойшлер, после чего потерял сознание. Когда он очнулся, его рубашка и мундир были «пропитаны кровью». Рядом лежал еще один солдат из их части, его автомат валялся неподалеку. Глаза его уже остекленели, и он явно был близок к смерти. Тойшлер подобрался к умирающему, чтобы дать ему воды из своей фляжки. Другой боец справа «застыл, сидя в вертикальном положении». Он был уже мертв. «Крики беспомощных раненых доносились со всех сторон, сливаясь в душераздирающий концерт. “Санитар! Санитар! О боже, помогите!”» – вспоминал он. Командир 45-й пехотной дивизии докладывал, что «дальнейшее продвижение невозможно… из-за организованного ружейного и пулеметного огня, который ведется с глубоких огневых точек и со стороны подковообразного двора и скашивает всех, кто приближается». За 24 часа, как следует из его донесений, его дивизия потеряла 21 офицера и 290 унтер-офицеров, «попавших под снайперский и пулеметный огонь, который ведется защитниками с большой точностью».
Предоставив «страшную, но в то же время героическую иллюстрацию того, с какой свирепостью обычно сражаются русские пехотинцы», защитники крепости уступили лишь после кровавой рукопашной, когда в живых осталось лишь несколько сотен из них. По словам медсестры из местного госпиталя, ставшей свидетельницей того, что происходило после захвата здания немцами, захватчики не проявляли никакого милосердия:
Они взяли всех раненых, детей, женщин, солдат и расстреляли их всех на наших глазах. Мы, одетые в наши отличительные белые шапочки и халаты с красными крестами, пытались вмешаться, думая, что они обратят на нас внимание. Но фашисты расстреляли 28 раненых только из моей палаты, а тех, кто не умер сразу, забросали гранатами.
Это было не то сопротивление, которое рассчитывал встретить Гудериан. «Особенно ожесточенно оборонялся гарнизон имеющей важное значение крепости Брест, который держался несколько дней, преградив железнодорожный путь и шоссейные дороги, ведущие через Западный Буг», – заметил он, не скрывая недовольства. Наблюдая за продвижением вермахта по всему фронту в первый день операции «Барбаросса», начальник штаба сухопутных войск Гальдер в своей штаб-квартире в ОКХ уже высказывался с некоторой озабоченностью: «После первоначального “столбняка”, вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям. Без сомнения, на стороне противника имели место случаи тактического отхода, а также беспорядочного отступления. Признаков же оперативного отхода нет и следа. Вполне вероятно, что возможность организации такого отхода была просто исключена».
Тем не менее немецкие танки вскоре набрали скорость, предусмотренную тактикой блицкрига. Хотя обе танковые группы, находившиеся в составе группы армий «Центр» под командованием генералов Гудериана и Германа Гота, столкнулись с более сильным сопротивлением, чем то, на которое они рассчитывали, его было недостаточно, чтобы остановить их продвижение. Немецкий летчик «Штуки» с высоты 800 метров наблюдал за советским отступлением из Бреста по дороге, ведущей в Минск:
Неуклюжие танки всех размеров, моторизованные колонны, телеги, запряженные лошадьми, а между ними артиллерийские орудия – все в спешке устремились на восток… Эскадрилья снизилась, и мы стали поливать дорогу пулеметным огнем… Наши бомбы падали рядом с танками, пушками, между машинами, а русские в панике разбегались в разные стороны. Внизу был полный беспорядок – никто даже не думал отстреливаться. Чтобы оставить дорогу невредимой для нашего собственного наступления, мы сбрасывали бомбы только по обочинам. Зажигательные и осколочные бомбы производили потрясающий эффект. Невозможно было промахнуться мимо таких целей. Танки переворачивались или стояли, объятые пламенем, орудия со своими тягачами перегородили дорогу, а носившиеся между ними лошади еще больше умножали общую панику.
Почти полное отсутствие в воздухе советских самолетов и медлительная реакция советских командиров, все еще парализованных шоком происходящего, предоставили люфтваффе полную свободу действий и позволили устроить настоящую бойню. Но наземные части продвигались не без потерь, иногда весьма ужасного свойства. Советские войска отступали из Белостока по направлению к Смоленску, расположенному в 600 километрах восточнее, и та легкость, с которой немецкие танки преодолевали слабевшее сопротивление войск Павлова, вдохновляла некоторых младших офицеров на безрассудные авантюры. Один молодой лейтенант, вопреки мудрым советам, направил свои танки вперед до того, как пехота успела прочесать лесистые обочины главной дороги, по которой ему предстояло двигаться. Как только танки исчезли из виду, воцарилась тишина. Затем ее разорвали пронзительные крики и возбужденные голоса, что-то кричавшие по-русски. Взвод пехоты под командованием ефрейтора Готлиба Беккера отправился выяснить, что случилось. Они обнаружили следы боя, жертвой которого стало целое подразделение. Когда информация о подобных инцидентах дошла до Берлина, факты были раздуты и преподнесены публике в полных гнетущего трагизма киножурналах и документальных фильмах, изображавших русских существами, которые больше похожи на животных, чем на людей.
Генерал-майор Михаил Потапов, командовавший 5-й армией, с тревогой докладывал: «Часто случалось, что солдаты и командиры Красной армии, возмущенные зверствами фашистских разбойников… не берут в плен немецких солдат и офицеров, а расстреливают их на месте». Его беспокоила не столько бесчеловечность таких расправ, сколько их вредные последствия: «Я категорически запрещаю расстрелы по собственной инициативе… [это] против наших интересов». Убийства военнопленных не только лишали Красную армию возможных источников информации о противнике, но и наверняка могли удержать вражеских солдат от дезертирства.
Слухи о зверствах начали распространяться подобно вирусу в войсках по обе стороны фронта. Одна жестокость следовала за другой. Месть порождала месть, пока в конце концов на поле боя не воцарилась атмосфера страха и ненависти, которая стерла последние признаки человечности. Роберт Рупп, унтер-офицер из подразделения моторизованной пехоты, вел дневник, в котором описал типичную атаку на деревню, которая была уже захвачена немецкими танками, но в которой засело еще много советских солдат.
Расположив танк на стратегической позиции, чтобы отрезать пути к отступлению, небольшой отряд пехотинцев начал прочесывать деревню в поисках русских, которые могли прятаться в полуразрушенных избах и сараях вокруг них. Два дома уже пылали, а крестьяне в ужасе суетились, спасая свои скудные пожитки и отгоняя скот подальше от опасности. Прочесывание заняло какое-то время, но к концу его немецкие солдаты задержали 50 человек. Часть из них была ранена. «У одного из них осколком ручной гранаты располосовало щеку, – записал Рупп. – Он попросил у меня воды, я дал ему чаю, и солдат жадными глотками стал пить». Другим пришлось «долгое время» сидеть на улице, пока до них не дошла очередь. Позже двоих пленных расстреляли – одного за то, что он якобы использовал разрывные пули (запрещенные Гаагской конвенцией 1899 года, на что обычно не обращали внимания). А второго – за то, что тот попытался открыть огонь уже после того, как дал понять, что сдается. Их тела были брошены в могилу, которую для них вырыли их товарищи. «Один был еще жив, – вспоминал Рупп. – Он стонал даже в полузасыпанной могиле, потом из-под слоя земли показалась его рука». Позже четырем русским приказали вырыть еще одну могилу. Одного из военнопленных заставили выйти вперед и лечь в нее, после чего его застрелил унтер-офицер. Жертвой был тот самый пленный, которого Рупп до этого угостил чаем. К своему несчастью, он был опознан как комиссар и, следовательно, подпадал под действие гитлеровского «приказа о комиссарах», согласно которому их следовало расстреливать на месте.
Хотя убийства подобного рода, часто в гораздо большем масштабе, были обычным делом, они иногда вызывали у захватчиков тревогу. Бойцы одного мотоциклетного батальона «расстреляли всех жителей деревни, вместе с женщинами и детьми, а тела свалили в могилы, которые те сами для себя выкопали» якобы из-за того, что «вся деревня помогала устроить засаду, которая дорого обошлась мотоциклистам». По словам Руппа, «мнения относительно необходимости расстреливать комиссаров диаметрально расходились». Один не названный по имени немецкий солдат из тех немногих, кто испытывал ужас от подобных бесчеловечных преступлений, записал: «Здесь войной занимаются в ее “чистой форме”… Сцены, которые можно наблюдать, граничат с безумными галлюцинациями и ночными кошмарами».
В отсутствие каких-либо общепринятых правил ведения войны не существовало норм, которые могли бы сдержать даже самые крайние проявления насилия. Для немецких солдат, убежденных, что славяне лишены черт, которые делали бы их достойными человеческого обращения, убийство было не только средством утолить ярость от боя с ненавистным врагом, но и простым способом избавиться от балласта.
Гитлеровские яростные тирады притупили чувствительность как рядовых солдат, так и офицеров. Даже командир 43-го армейского корпуса генерал Готхард Хейнрици – в остальном утонченный и вдумчивый офицер – оказался причастен к преступлениям. Когда он руководил войсками во время вторжения в Польшу («эту ужасную страну»), ему повсюду мерещилась грязь, которую он объяснял не только нищетой жителей, но и характером славян как таковых. Назвав Генерал-губернаторство – куда согнали и объявили «лицами без гражданства» около 12 млн поляков, включая более миллиона евреев, – «помойкой Европы», он возмущался рабскими условиями, в которых те вынуждены были существовать. Считая, что эти жертвы нацистского расизма сами виноваты в обрушившихся на них несчастьях, он с содроганием смотрел на их полуразрушенные дома. Они были «грязными, с обрывками занавесок на окнах, отвратительными с виду… Казалось, что мы можем нахвататься вшей и блох, просто прогуливаясь по улицам. В еврейских кварталах воняет так, что нам пришлось сморкаться и отплевываться, чтобы избавиться от нечистот, которые мы вдохнули».
На русском фронте его общее отвращение к славянам смешалось с почти религиозным негодованием, вызванным стойкостью вражеских солдат, которых он в разное время и неоднократно описывал как «ловких», «хитрых» и «коварных». Хейнрици возмущало, что, вместо того чтобы сдаваться в плен перед лицом превосходящих сил противника, они прятались за деревьями или в вырытых заранее укрытиях, откуда «стреляли немцам в спину». В наказание за столь нетрадиционную тактику, равнодушно замечал он, «наши по разным поводам устраивали среди них беспощадные чистки», а поскольку «с нашими ранеными русский вел себя как зверь», генералу доставляло удовлетворение наблюдать, как «наши солдаты расстреливали и избивали до смерти любого в советской коричневой униформе… и так сотни людей расстались с жизнью». Его бесстрастное описание подобных зверств – резко контрастирующее с той отеческой заботой, которую он проявлял по отношению к своим подчиненным, – было мерилом того, насколько быстро и глубоко операция «Барбаросса» погрузилась в варварство.
В то время как прочие командиры либо отворачивались, либо одобряли подобные беззакония, некоторые из них – по крайней мере, в первые дни – пытались положить им конец. Генерал Йоахим Лемельзен, служивший под началом Гудериана в должности командира 47-го танкового корпуса, был потрясен жестокостью собственных подчиненных. 25 июня он сделал им официальный выговор: «По моим наблюдениям, имели место бессмысленные расстрелы военнопленных и гражданских лиц. Русский солдат, захваченный в плен в военной форме после того, как он храбро сражался, имеет право на достойное обращение». Когда это не возымело заметного действия, он сделал еще одну попытку: «Вопреки моим распоряжениям… наблюдались новые случаи расстрелов пленных и дезертиров, производимых безответственным, бессмысленным и преступным образом. Это убийство! Германский вермахт ведет эту войну против большевизма, а не против русского народа». Он не только ужасался самому варварству, но и переживал о его последствиях, заметив, что «картины бесчисленных трупов солдат, лежащих вдоль дорог, явно убитых выстрелами в голову в упор уже после того, как они бросили оружие и подняли руки вверх, быстро распространятся во вражеской армии».
Но авторитет Лемельзена, как и авторитет его сослуживцев, придерживавшихся схожих взглядов, был фатально подорван ролью самого ОКВ в разработке тех кровавых методов, которыми нацисты собирались вести свою «войну на уничтожение» против большевизма и которые были описаны Гитлером на встрече с генералами 30 марта. Они были неоднократно высказаны вслух и закреплены в печально известном гитлеровском «приказе о комиссарах» от 6 июня, в котором говорилось:
В борьбе с большевизмом на соблюдение врагом принципов гуманности или международного права рассчитывать нельзя! Особенно жестокого и диктуемого ненавистью бесчеловечного обращения с нашими военнопленными следует ожидать от всякого рода комиссаров, этих подлинных носителей сопротивления… В нынешней войне пощада этим элементам и соблюдение в отношении их международных правил неуместны. Они представляют собой угрозу нашей безопасности и быстрому освобождению нами населения захваченных областей… Политические комиссары – инициаторы варварских азиатских методов ведения войны. Поэтому против них следует немедленно и без всяких задержек действовать со всей беспощадностью. Если же они оказывают вооруженное или любое иное сопротивление, следует немедленно устранять их силой оружия.
Эти «методические рекомендации» были не предложением, а руководством к действию. Вместе с приказом о начале операции «Барбаросса» (изданным верховным командованием вермахта тремя неделями ранее), в котором определялись сфера применения военного права и «особые меры» со стороны войск, «приказ о комиссарах» давал разрешение на убийство, делая его средством ведения войны. Лишь горстка старших генералов нашла в себе мужество выразить обеспокоенность такими мерами. Среди них был командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок. «Он так составлен, – заметил он в связи с приказом о начале операции «Барбаросса», – что практически дает любому солдату право расстреливать любого русского, которого он сочтет – или сделает вид, что сочтет – партизаном. Приказ снимает любые ограничения в выборе наказаний за преступления подобного рода». Фон Бок поднял этот вопрос в разговоре с главнокомандующим сухопутных войск Браухичем, который с привычным для себя малодушием заверил его, что такие приказы не противоречат существующим нормам, согласно которым солдат несет ответственность перед военным трибуналом за свои действия на поле боя и вне него. Вместо того чтобы продолжать настаивать на своем, фон Бок живо ухватился за это утешительное толкование. Сняв свои возражения, он тем самым присоединился к коллегам-генералам, давшим молчаливое согласие на то, что Ян Кершоу удачно назвал «предумышленным варварством», обрушившимся на народы СССР.
Позднее Хайнц Гудериан будет заявлять, что фон Бок никогда не направлял ему гитлеровский «приказ о комиссарах». Поэтому, утверждал он, «мои войска никогда не участвовали в его исполнении». Но, по свидетельству Лемельзена, это было неправдой. Тем не менее, несмотря на отчаяние от эксцессов подчиненных, даже Лемельзен счел необходимым сопроводить свой выговор напоминанием о том, что «приказ фюрера призывает к беспощадным действиям против большевизма и любого рода партизан! Лиц, причастность которых к партизанам точно установлена, нужно отделять от общей массы и расстреливать только по приказу офицера». Пытаясь прикрыть эти внесудебные убийства внешним лоском военной дисциплины, такие командиры, как Лемельзен, желая того или нет, были, по выражению историка Омера Бартова, «в то же самое время заняты тем, что давали своим солдатам аргументы, взятые напрямую из идеологического арсенала Гитлера и нацеленные на то, чтобы поднять их боевой дух и заставить их поверить, что совершаемые ими по приказу убийства были неизбежной экзистенциальной и нравственной необходимостью». В любом случае накачанные адреналином боя, озверевшие солдаты Гитлера вряд ли могли удержаться от расправ, особенно если понимали, что им это сойдет с рук.
