9. Ненависть и ужас
22 июня 1941 года в 3:15 советские пограничники, охранявшие один из мостов через Буг в 15 километрах к югу от Брест-Литовска, обратили внимание на крики немцев с другой стороны реки – те звали их выйти и обсудить какое-то «важное дело». Как только русские показались из укрытий, по ним сразу же открыли огонь. Мост был захвачен с ходу, танки Гудериана прошли по нему и, практически не встретив сопротивления, глубоко вклинились в советскую территорию. У самого Брест-Литовска немецкие саперы, подкравшись под покровом темноты, обезвредили примитивную взрывчатку, которой Советы заминировали железнодорожный мост. Немецкие пехотинцы волна за волной переходили через реку, чтобы принять участие в осаде крепости, где тысячи советских солдат пытались укрыться от непрестанного огня артиллерии. «Этот всепоглощающий огневой вал буквально сотрясал землю. Огромные клубы густого черного дыма вырастали из земли как грибы… нам казалось, что в крепости все уже должно быть разрушено до основания», – вспоминал капеллан 45-й пехотной дивизии Рудольф Гшёпф.
Часть военнослужащих проживала вместе со своими женами и детьми на территории крепости, где имелись школы, магазины и больницы. Жена одного советского командира вспоминала:
Рано утром меня и детей разбудил ужасный шум. Разрывались бомбы и снаряды. Вместе с детьми я выбежала на улицу… какая страшная картина снаружи! Небо над крепостью было полно самолетов, сбрасывавших на нас бомбы. Женщины и дети в полной растерянности метались в поисках укрытия от огня. Передо мной лежала жена лейтенанта с маленьким сыном, оба были убиты.
Хотя бóльшая часть размещенного в крепости гарнизона воспользовалась разрешением взять отпуск на выходные, 3500 их товарищей остались на посту. Теперь, находясь в осаде, они и их семьи оказались практически взаперти. У них стали заканчиваться продовольствие и вода. Немецкие саперы нарушили электроснабжение и перерезали телефонные линии, связывавшие крепость с Минском. Германское верховное командование ожидало, что осажденные сдадутся. Но они продолжали оказывать ожесточенное и энергичное сопротивление, которое стало для противника неожиданностью, – первый предвестник того, с какой стойкостью русские солдаты будут защищать свою Родину.
Не только цитадель, но и весь город был объят пламенем. На улицах лежали убитые и раненые. Дома пылали. Полностью сгорела операционная главной больницы. Небо алело от пожаров, страшный рев которых стоял над руинами. Шум, дым и пыль были зловещим фоном, на котором наступала пехота Гудериана: «Без касок. Все обвешаны гранатами. Рукава засучены. Автоматы наперевес».
В 50 километрах к востоку, в Кобрине, полковник И. Г. Старинов, специалист по минированию, сделал остановку по пути в Брест из штаба Павлова в Минске. Его разбудил громкоговоритель, проревевший: «Всем немедленно покинуть помещение!» Едва успев надеть форму и сапоги, люди выскакивали на улицу, где сразу же заметили пикировавшую прямо на них эскадрилью бомбардировщиков. Старинов бросился в канаву. С грохотом, рвущим барабанные перепонки, вокруг них стали падать бомбы. Когда клубы дыма рассеялись, Старинов увидел, что часть здания рядом с ним лежала в развалинах. В наступившей тишине он услышал, как «где-то надрывно, на высокой ноте, женский голос тянул отчаянное, безутешное: – А-а-а!!!».
Вместе с еще одним офицером они решили добраться до Бреста. Поймав попутную штабную машину, они проехали мимо длинной вереницы женщин, покидавших эпицентр бомбардировок, «таща наспех одетых, невыспавшихся детишек… с узелками и корзинами». На главной площади Кобрина еще один репродуктор хорошо поставленным властным голосом начал читать утренние новости из Москвы. Люди застыли в ожидании, вслушиваясь в слова диктора. В выпуске сообщалось о многих вещах: о том, что на советских полях зреет богатый урожай, что какой-то завод досрочно выполнил план производства. Старинов внимательно вслушивался, ожидая специального сообщения, но, к своему удивлению и разочарованию, не услышал ни слова о вторжении и бомбежках. После прогноза погоды, завершившего выпуск, жизнерадостный ведущий начал ежедневный урок гимнастики: «Раскиньте руки в сторону, присядьте! Энергичнее! Встаньте, присядьте. Встаньте, присядьте. Энергичнее! Вот так… Очень хорошо!» Старинов наблюдал, как по площади прогрохотали несколько машин с «рыдающими женщинами и детьми», направлявшихся куда-то в поисках безопасного места. Полковник и его спутник решили вернуться в Минск для получения дальнейших инструкций.
По пути, недалеко от города Пинска, им попался военный аэродром. Он был сильно поврежден. «Больно было смотреть на горящие разбитые машины… И все же мы упрямо думали, что только здесь врагу удалось застать наши войска врасплох, что на других направлениях советские самолеты бомбят врага». На самом деле не только в районе Бреста, но и по всему фронту авиация люфтваффе имела полную свободу действий в воздухе и могла безнаказанно наносить удары. Десятки советских аэродромов были покрыты дымящимися остовами боевых машин, которые, вместо того чтобы по приказу Сталина сражаться с врагом, были уничтожены в ранние утренние часы 22 июня, еще до того, как их пилоты встали с постели. К полудню, потеряв более тысячи самолетов, советские ВВС как самостоятельный род войск практически прекратили свое существование. К концу дня было потеряно в общей сложности 1800 самолетов. Советские пилоты, которым все же удалось подняться в воздух, столкнулись с противником, намного превосходившим их в летной подготовке, боевой тактике и огневой мощи. Они не смогли нанести противнику сколько-нибудь значительного урона, не говоря уже о «мощных ударах», которые в то утро требовала Москва.
Летчики люфтваффе едва скрывали восторг от столь удачного дня. Ганс-Ульрих Рудель, пилот «Штуки», который впоследствии стал героем войны благодаря своим отчаянным подвигам, описывал, с какой легкостью пикирующие бомбардировщики поражали свои цели, будь то «танки, автомобили, мосты, полевые укрепления или позиции ПВО… вражеские железнодорожные станции или бронепоезда». Пилот истребителя Хайнц Кноке радостно описывал вид из своей кабины: «Взрыв сорвал маскировку с машин и перевернул их. Иваны наконец зашевелились. Сверху все напоминает разворошенный муравейник, где они суетятся в полном замешательстве. Смотрите, эти пасынки Сталина в одном нижнем белье торопятся спрятаться в лесу». Вернувшись на базу для дозаправки, Кноке вскоре участвует в новой атаке, наслаждаясь произведенным эффектом от обстрела бегущего врага: «Тысячи иванов заняты отступлением, которое превращается в паническое бегство, когда мы открываем по ним огонь, а они, спотыкаясь и истекая кровью, бегут прочь от шоссе в попытке укрыться в близлежащих лесах».
Это не только щекотало нервы, но и было довольно опасно. Пилоты шли на риск, на который не отважились бы даже самые отчаянные из них, если бы в воздухе им противостояли советские самолеты. Однажды Рудель попытался спасти экипаж самолета, расстреливавшего колонну советских войск и подбитого огнем ПВО. Он опустил закрылки и направился к земле:
Бум! Пулеметная очередь попадает в двигатель. Нет никакого смысла садиться на поврежденном самолете, если я даже и смогу сесть, то мы не сможем потом взлететь. С моими товарищами все кончено. Когда я их вижу последний раз, они машут нам вслед руками. Двигатель сначала работает с большими перебоями, но затем его работа как-то налаживается, что дает мне возможность подняться над подлеском в другом конце просеки. Масло хлещет на лобовое стекло кабины, и я в любой момент ожидаю, что один из поршней остановится. Если это произойдет, мой двигатель заглохнет навсегда.
Самолет Руделя и он сам смогли дотянуть до базы.
Немецкие летчики были очень хорошо подготовлены и мотивированы. Они летали по 18 часов кряду, делая лишь 20-минутные перерывы, чтобы сесть, заправиться горючим и вновь взлететь. Рудель замечал: «Каждую свободную минуту мы ложимся под самолет и моментально засыпаем. Затем, если кто-то зовет, мы вскакиваем на ноги, даже не понимая, откуда раздался голос. Мы движемся как будто во сне». Как и многие сослуживцы – большинству из которых было едва за двадцать, – Рудель и Кноке были заражены нацизмом. Кноке не скрывал своего презрения к противнику: «Мы давно мечтали о том, чтобы устроить большевикам что-нибудь подобное. Наши чувства к ним – это не столько ненависть, сколько крайняя степень отвращения. Нам доставляет истинное наслаждение возможность втаптывать большевиков в грязь, где им самое место».
Жители Москвы, конечного пункта назначения для вермахта, так же слабо представляли себе надвигавшуюся на их Родину опасность, как и жители Брест-Литовска в 1000 километров к западу. После нескольких дождливых дней погода на выходные наладилась – стало тепло и солнечно. Те, кто не разъехался по своим дачам, отдыхали в городе после самой короткой ночи в году. Кто-то работал на своем участке или ловил рыбу на ужин на берегу Москвы-реки. Другие прогуливались в парке Горького, предвкушая скорое начало летнего отпуска. Поводов для радости было предостаточно. В одном из многочисленных театров столицы «Три сестры» Чехова собирали аншлаг. Любителям оперы на выбор предлагались трагедии Верди «Риголетто» и «Травиата». Те, кто предпочитал кинематограф, могли посмотреть среди прочего популярный фильм «Если завтра война», который заверял зрителей, что в случае нападения немцев «Красная армия за считаные дни перенесет боевые действия на территорию агрессора, немецкие рабочие поднимут восстание и встретят ее с распростертыми объятиями, а победа достанется малой кровью».
Утром 22 июня по радио москвичей призвали прервать свой воскресный отдых для важного сообщения, которое должно было прозвучать в полдень. Такие объявления не были редкостью, но их все же не стоило пропускать. В назначенный час небольшие группы людей собрались возле репродукторов, которые с несколько смущающей властностью были расположены во всех общественных местах. Те, кто надеялся услышать самого вождя, были разочарованы. Вместо него выступил Молотов, объявивший своим монотонным и слегка подрагивающим голосом, что Германия совершила нападение на Советский Союз. «Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством, – укоризненно произнес он, – [совершенным] несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении». Скрывая масштаб катастрофы и занижая советские потери в людях (признав только, что погибло «более двухсот» человек), он пытался воодушевить нацию: ей предстояло вступить в «Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу… Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг славной большевистской партии». Он закончил выступление словами, которые, по-видимому, принадлежали самому Сталину: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Не совсем ясно, почему Сталин не стал обращаться к нации лично. Возможно, он использовал своего министра иностранных дел – подписавшего пакт с Германией – в качестве щита, чтобы оградить себя от критики, которую могло вызвать такое выступление. Хотя он был признателен Молотову, отметив, что «речь удалась», он не мог не вставить колкость: «Было слышно, что вы немножко взволнованы…»
Новость буквально ошеломила СССР. Люди стояли в слезах, безмолвные, смущенные, полные недоверия, гнева и страха. Отражая общую неуверенность, пронизывающую тоталитарное государство, органы НКВД были в полной готовности, пристально следя за настроениями людей через свою непревзойденную сеть информаторов, чтобы найти ответы на ключевые вопросы: встанет ли страна в едином порыве, чтобы выполнить свой патриотический долг, или всевозможным диссидентам, подрывным элементам, вредителям и иностранным агентам удастся посеять семена тревоги и негодования, направленного против власти в Кремле за ее неспособность предвидеть вторжение и защитить границы СССР? Просочится ли фашистская пропаганда через панцирь новояза, которым государство изо дня в день бомбардировало своих граждан? Спецслужбы развернули лихорадочную деятельность, прослушивая телефоны, фиксируя сплетни и просматривая личную переписку.
Некоторые обнаруженные факты внушали опасение, но, поскольку режиму нужно было знать правду, в НКВД не стали лицемерить. Его сводки указывали на распространенность критических настроений и даже открытого осуждения власти, «часто выражавшегося с поразительной – и поразительно откровенной – свободой, силой и проницательностью, без оглядки на возможные последствия». Своей вымученной попыткой сплотить массы вокруг общего дела Молотов нечаянно обнажил болезненную проблему. Один врач мрачно заметил, что «тюрьмы забиты, крестьяне настроены враждебно, а половина населения против правительства»; одна женщина встретила известие о начале войны с облегчением, потому что «жизнь в СССР стала невыносимой – все крайне устали от голода и принудительного труда, и чем скорее это закончится, тем лучше»; сотрудник «Интуриста» (государственного агентства путешествий), который сам когда-то верил в то, что Гражданская война была борьбой за свободу, теперь считал, что «нам не за что умирать»; государственный служащий по фамилии Данилов, полагая, что немцы уже овладели Киевом и другими городами, высказал свою радость от предстоящей победы нацистов: «Теперь наконец мы можем вздохнуть свободно. Гитлер будет в Москве через три дня, и интеллигенция сможет жить достойно». Было много других сообщений в том же духе.
Режим был скор на расправу с любым, кто угрожал открытым неповиновением. Было задержано и арестовано более тысячи человек, проходивших по категориям «терроризм, саботаж, вредительство, шпионаж в пользу Германии, Италии и Японии, другие формы шпионажа, бактериологические диверсии, троцкизм, бывшие члены антисоветских политических партий, сектанты и отказники по убеждениям, различные антисоветские элементы». Они не были первыми и не станут последними.
К счастью для Кремля, такие «враги государства» не набирали силу. После первоначального шока от новостей сочетание подлинного патриотизма и государственной пропаганды подняло волну возмущения вероломством нацистов. Люди со всего Советского Союза записывались добровольцами, чтобы сражаться во имя общего дела. «Мы справимся с любыми трудностями, чтобы помочь нашей Красной армии и добиться полной победы советского народа над фашистами», – обещал один. Другой, хотя и выражался тяжелым языком партийного аппаратчика, явно говорил от сердца: «Гитлер нарушил священные границы первого социалистического государства в мире… Мы победим, потому что в мире нет силы, способной покорить народ, который поднялся на Отечественную войну».
Чуть более двусмысленно выразился Виктор Кравченко, слушая выступление Молотова по радио вместе с коллегами из Наркомата внешней торговли. Он высказал подрывную мысль, что по условиям торгового соглашения между Москвой и Берлином он с коллегами отвечал за отправку в Германию «крайне необходимого продовольствия, металлов, нефти и военного снаряжения», которые очень помогли гитлеровскому вторжению. Эта мысль была неприятна. Покрутив переключатель радиоприемника в поисках других новостей, они вдруг услышали голос, бодро вещавший из эфира на безупречном русском языке:
Граждане России! Русский народ! Слушайте! Слушайте! Говорит штаб немецкой армии… Вот уже двадцать четыре года вы живете в голоде и страхе. Вам обещали жизнь, а вместо этого вы получили рабство. Вам обещали хлеб, а вы получили голод. Вы рабы, лишенные всяких человеческих прав. Тысячи из вас каждый день гибнут в лагерях и на промерзших просторах Сибири… Смерть паразитам русского народа! Свергайте своих угнетателей!
Они с отвращением выключили радио. На следующий день, чтобы не подвергать угрозе заражения более доверчивую публику, власти приказали передать в органы милиции все личные радиоприемники.
Несмотря на все опасения властей, подавляющее большинство советских граждан откликнулись на патриотический призыв. Эхо выступления Молотова еще расходилось по стране, а Николай Амосов, военный хирург из города Череповца, вместе с группой врачей получил приказ собраться в здании местной школы (школа № 2). Их задачей было оценивать поступающих призывников и резервистов на предмет годности к военной службе. Те, кого признавали слишком слабыми или слишком старыми, чтобы взять в руки оружие, быстро отправляли обратно. Остальных подвергали беглому медицинскому осмотру. Начальник местной призывной комиссии говорил им: «Товарищи врачи, судите строго и ответственно. Я знаю ваши штучки – направлять на консультацию, обследования. Этого не нужно. Времени нет. За два дня мы должны отмобилизовать наши контингенты». Амосов осматривал молодых людей, стоявших в очереди на медкомиссию, и был тронут их видом:
Вот они идут передо мной – защитники Отечества. От 20 до 35. Колхозники из пригородных деревень. Рабочие наших заводов. Мелкие служащие. Плохо одетые, но не запущенные, в чистых рубахах. В большинстве – худые… Слов не говорят…
Они раздеваются у входа в класс… и подходят к доктору, прикрывая ладонями стыдные места.
Голый человек совсем беззащитен.
Когда настал вечер, толпа новобранцев в коридоре перед классом зашумела. Причина была очевидна. Очень скоро многие мужчины были настолько пьяны, что их приходилось отправлять в другой класс, чтобы они проспались. Прошедших медкомиссию повзводно выстраивали во дворе, а их жены, подруги и дети, не обращая внимания на окрики пытавшегося навести порядок старшины, протискивались через ряды, чтобы на прощание обнять своих близких. Когда новые призывники отправлялись маршем от школы в направлении станции или местных казарм, Амосов заметил: «Мужчины держат за руки детей, жены виснут у них на плечах… Шум, возгласы, рыдания. Потом женщины будут возвращаться домой, одинокие, растерянные».
В Минске генерал армии Павлов был психологически парализован масштабом катастрофы. Донесения с линии огня давали понять, что Западный фронт оказался под ударом тридцати пехотных, пяти танковых и двух моторизованных дивизий, действовавших при поддержке сорока артиллерийских и пяти авиационных полков. В течение многих недель, следуя инструкциям из Кремля, он отказывался даже думать о каких-то мерах повышения боеготовности своих войск. Теперь он был в полной растерянности. Его войска под обрушившимся на них ударом рассеивались и почти повсеместно отступали. Его заместитель Болдин – гораздо более решительный и здравомыслящий офицер – настаивал, чтобы ему дали разрешение вылететь в город Белосток, в 120 километрах к северу от Брест-Литовска, чтобы на месте разобраться в происходящем. Павлов и Тимошенко с неохотой одобрили эту просьбу.
В сопровождении своего адъютанта Болдин около 15:00 вылетел из Минска. Когда они подлетали к эпицентру сражения, Болдин увидел внизу объятую пламенем железнодорожную станцию, горящие поезда и склады. Весь горизонт впереди был в огне:
В воздухе непрерывно снуют вражеские бомбардировщики. Наш летчик… ведет самолет на самой малой высоте. Огибая населенные пункты, мы приближаемся к Белостоку. Чем дальше, тем хуже. Все больше и больше в воздухе неприятельской авиации. Продолжать полет невозможно… Впереди показался небольшой аэродром с горящими самолетами у металлического ангара.
Болдин приказал пилоту приземляться там. Как только они начали снижение, их заметил летчик истребителя «мессершмитт». Взмыв сзади, он дал несколько пулеметных очередей, но был вынужден отступить до того, как сбил свою цель.
Через считаные минуты после посадки они услышали рев и вой девяти самолетов (почти наверняка юнкерсы Ю-87 – так называемые «Штуки»), пикировавших прямо на их аэродром. Они едва успели укрыться, как земля сотряслась от взрывов бомб. Выглянув из укрытия, они обнаружили, что несколько стоявших на земле самолетов – включая болдинский – были охвачены огнем. До Белостока оставалось 35 километров. Болдин реквизировал армейскую полуторку, подобрал отбившуюся от своих группу солдат, устало двигавшихся в сторону фронта, и поехал вперед. По пути им встретилось несколько рабочих, стоявших на обочине с растерянным видом. «Кто такие?» – спросил он. Пожилой мужчина ответил: «Рабочие из отрядов, строивших укрепленный район. Там, где мы работали, и земли не видать. Все в огне». Они не имели никакого понятия, что теперь делать и куда идти. Чуть дальше Болдин задержал колонну автомобилей, двигавшуюся им навстречу. Из окна одного из них, люксового «ЗИС-101», на котором ездили только высокопоставленные чиновники, торчали листья фикуса. Внутри сидели две женщины и двое ребят. Болдин упрекнул их: «Неужели в такое время вам нечего больше возить, кроме цветов? Лучше бы взяли стариков или детей». Женщины и их водитель смущенно отворачивались. Пока они разговаривали, сверху на них обрушился немецкий истребитель, поливая огнем неподвижную мишень. Три очереди попали в болдинский грузовик, убив водителя и всех, кто там был, кроме самого Болдина, его адъютанта и вестового, который вовремя выпрыгнул. Рядом стоял искореженный «ЗИС». «Женщины, дети, шофер убиты, – заметил Болдин. – Но по-прежнему из окна выглядывают вечнозеленые листья фикуса».
Когда они добрались до Белостока, город был в хаосе. Топливные склады и зернохранилища были объяты пламенем; бомбили железнодорожный переезд, при этом погибло много женщин с детьми, пытавшихся покинуть город; беженцы потоком двигались по дороге в их сторону. С трудом прокладывая себе путь через это столпотворение, они добрались до здания штаба 10-й армии. Оно было пусто. Их направили к полевому командному пункту, который располагался на опушке небольшого леса в 12 километрах юго-западнее города. Он был едва обустроен: две палатки, в каждой из которых имелся деревянный стол и несколько табуреток. На одном из столов стоял телефон. Неподалеку находилась машина с радиостанцией. Но радио вышло из строя. Сгущались сумерки.
Болдина встретил генерал-майор К. Д. Голубев с группой штабных офицеров. Они подтвердили его предчувствия: тяжелые потери в живой силе и технике, сломавшиеся или непригодные к использованию танки, разбитые самолеты и артиллерийские орудия, почти израсходованные боеприпасы и топливо. Голубев склонился над картой и тяжело вздохнул: «У нас замечательные люди – волевые, преданные, выносливые… Тяжело, Иван Васильевич. Очень тяжело».
Тревожное донесение об обстановке прервал офицер связи. Связь с Минском удалось восстановить. Павлов был на линии. Командующий выслушал доклад Болдина, а затем передал ему заранее составленный подробный приказ, который не учитывал ничего из того, о чем ему только что сообщили. Болдину надлежало немедленно реорганизовать фронт и, собрав все, что осталось от двух механизированных и одного кавалерийского корпусов, перейти в решительную контратаку. Ему надлежало выбить противника на его исходные позиции и предотвратить любые дальнейшие попытки вражеских частей прорваться через линию советской обороны. Павлов продолжал: «Это ваша ближайшая задача, и за ее решение отвечаете лично вы». Операция должны была начаться ночью. Это был совершенно нелепый приказ.
Болдин пытался объяснить, что в сложившейся «серьезной» обстановке приказ Павлова будет просто невозможно выполнить. Его командир на какую-то долю минуты замолк, а затем окончательным тоном произнес: «У меня всё. Приступайте к выполнению задачи». Павлов окончательно переселился в мир фантазий, где страх перед Сталиным и принятие желаемого за действительное вытеснили любую военную логику, вызвав целый поток абсурдных приказаний. Но у Болдина не было другого выбора, кроме как повиноваться, если он хотел избежать трибунала и расстрела. Таким было начало кошмарных 45 дней, из которых он, вопреки всему, вышел национальным героем. Судьба Павлова сложилась менее удачно.
Тем же утром, в 9:15, Тимошенко издал сталинскую директиву № 3 – столь же абсурдную, как и та, которую недавно получил Болдин, только в гораздо большем масштабе. Красной армии надлежало перейти в контрнаступление по всему 1000-километровому фронту одновременно против трех групп армий немцев. Очевидной целью было отбросить агрессора назад одним мощным контрударом – как чемпион по борьбе стряхивает с себя спортсмена-новичка, который лишь на мгновение прижал его к земле. Те, кому директива № 3 была адресована, хорошо понимали, что выполнить эту задачу силами их беспорядочно отступавших или находившихся под угрозой окружения войск было невозможно. Но, как и у Болдина, у командиров Красной армии не было другого выбора, кроме как беспрекословно подчиняться приказам Сталина.
В 22:00 советский Генеральный штаб, как будто нарочно демонстрируя полную потерю связи с реальностью, выпустил первую оперативную сводку кампании:
Германские регулярные войска в течение 22 июня вели бои с погранчастями СССР, имея незначительный успех на отдельных направлениях. Во второй половине дня, с подходом передовых частей полевых войск Красной армии, атаки немецких войск на преобладающем протяжении нашей границы были отбиты с потерями для противника.
Даже по советским стандартам это был потрясающий список из бредовых измышлений, призванный скрыть катастрофу, которая уже обрушилась на армии Сталина.
Молодые люди, вызвавшиеся добровольцами на фронт, еще не понимали, насколько серьезному испытанию подвергнутся их патриотические чувства. По документам они только что стали бойцами Красной армии. Возможно, они надеялись на радушный прием, но вместо этого их ждала неразбериха. В отсутствие казарм, транспорта и командиров подразделений им пришлось ошиваться на улицах и ночевать в школьных классах. В Москве некоторые спали прямо на железнодорожных платформах в ожидании поездов, которые должны были отвезти их на фронт. Там они общались с резервистами, которые знали реалии военной службы не понаслышке и охотно о них рассказывали. Это был отрезвляющий опыт. Этих закаленных в боях ветеранов не трогали радиопропаганда и увещевания партийных комиссаров. Некоторые из их товарищей не хотели смириться с перспективой вновь отправиться на войну; милицейские отчеты упоминают о случаях членовредительства и даже о самоубийствах. Однако большинство демонстрировало упрямый фатализм. Как и новобранцы, которых они начали воспитывать, они покорно ждали своей участи – целая армия ожидающих, без руководства, поддержки и воодушевления. В обстановке военной неопределенности улицы городов «были заполнены группами мужчин, по несколько сотен в каждой, которые просто сидели в ожидании, разговаривали, выпивали и размышляли о том, что им предстоит». Все иллюзии, которые, возможно, еще питали эти молодые люди, вскоре были развеяны самым грубым и ужасным образом.
