Летним вечером 21 июня 1941 года белорусский город Брест-Литовск, казалось, пребывал в расслабленном покое. Все военные учения были приостановлены на выходные. Находившиеся в увольнении солдаты прогуливались с девушками и терялись в массе людей, вышедших вместе с семьями насладиться теплым вечером. В ухоженных парках играли оркестры, а собравшаяся молодежь смеялась и танцевала до самого наступления темноты. «Было прекрасно и замечательно», – напишет Георгий Карбук, один из тех, кто отдыхал в тот вечер, хотя он же отметил «в городе какое-то напряжение». Когда он с друзьями уходил из парка, внезапно погасли уличные огни, что еще больше обострило его дурное предчувствие. «Раньше такого никогда не случалось. Мы прошли до улицы Пушкина, около полукилометра, но света не было и там». Карбук пришел домой и лег спать, не зная, что телефонные линии тоже были перерезаны – работа немецких диверсантов, готовивших почву для катастрофы, которая вот-вот обрушится на город.

С передового пункта наблюдения на другой стороне реки Буг генерал Хайнц Гудериан, командир 2-й танковой группы, переименованной из 19-го армейского корпуса, мог видеть, что находившиеся на дежурстве защитники города даже не подозревали о надвигавшейся буре. «Мы вели наблюдение за внутренним двором Брест-Литовской цитадели и видели, как они повзводно занимаются строевой подготовкой под музыку военного оркестра. Опорные пункты вдоль их берега Буга были не заняты». Спокойствие нарушил только немецкий грузовой поезд, который прогрохотал по мосту, покидая советскую территорию и направляясь в сторону Варшавы и Третьего рейха. Даже церковная служба, которую накануне сражения организовали для личного состава 45-й пехотной дивизии, ожидавшей на берегу реки приказа пересечь границу СССР, проводилась так тихо, что едва потревожила покой вечерних сумерек.

Брест-Литовск находился у самой восточной точки Буга, пересекающего местность в направлении на северо-запад. Расположенный в менее чем 100 километрах от польской границы с Белоруссией и Украиной, город был не только важным местом крупной речной переправы, но и стратегически важным укрепленным пунктом. Именно по этой причине Гудериан два года назад был так огорчен, когда ему пришлось передать крепость русским после того, как 2-я танковая группа с боем захватила его у поляков. Теперь, когда немецкие танки готовились исправить эту вынужденную ошибку, военный корреспондент Герд Хабеданк, прикомандированный к 45-й пехотной дивизии, которая незаметно выдвигалась к самому краю реки, заметил: «В тишине, в абсолютной тишине мы ползли к берегу Буга. По дорогам был рассыпан песок, и наши подбитые гвоздями армейские сапоги не производили никакого шума».

В Берлине министр пропаганды Йозеф Геббельс едва сдерживал ликование, когда стрелка часов приблизилась к часу икс. Информация о готовящемся вторжении была прежней: Красная армия пока не приведена в состояние боевой готовности. Он мог поздравить себя с тем, что в значительной мере благодаря его блестящему таланту сеятеля полуправд и лжи немецкий народ и зарубежные страны могли лишь гадать о том, что произойдет, но ничего не знали наверняка. Внезапность была гарантирована. «Вопрос о России с каждым часом становится все драматичнее, – записал он, – наши враги близки к распаду… Операция стартовала великолепно. Для нас это будет хорошим началом». В тот же вечер на встрече с Гитлером он с удовольствием отметил, как увлеченно фюрер слушал торжественную музыку, которую Геббельс лично подобрал для него. Просмотрев весь список, Гитлер выбрал одну из версий «Хорста Весселя», победного гимна нацистской партии. В качестве музыкального сопровождения операции «Барбаросса» он остановился на фрагменте из «Прелюдий» Ференца Листа.

Казалось, у Гитлера были все основания для оптимизма. По его приказу вермахт собрал крупнейшую армию вторжения в истории. Ранним воскресным утром 22 июня 1941 года около 3,3 млн солдат, 3350 танков, 7184 артиллерийских орудия, 600 000 грузовых автомобилей и 600 000 лошадей – и все это при поддержке 2500 боевых самолетов – были сосредоточены вдоль 3000-километровой границы от Балтийского моря до Балкан. Не менее 148 дивизий было сведено в три группы армий: «Север», «Центр» и «Юг», находившиеся под командованием соответственно фельдмаршалов фон Лееба, фон Бока и фон Рундштедта, – именно так, как четыре месяца назад предупреждал советский агент под оперативным псевдонимом Ариец. Каждому из трех командующих было за шестьдесят, все они были отпрысками военных династий, воспитанными в прусских традициях, выпускниками ведущих военных академий, ветеранами Первой мировой войны, отличившимися на службе, проявившими себя во время вторжений в Чехословакию и Польшу в 1939 году, а также в Нидерланды, Бельгию и Францию в 1940-м. Если вначале их и терзали какие-либо сомнения, то сейчас каждый из них был готов отдать все свои силы ради воплощения в жизнь планов, стратегии и идеологических убеждений Гитлера.

Под их командованием закаленная в прошлых сражениях фаланга фронтовых офицеров вела в бой прекрасно вымуштрованные и высокомотивированные войска. Они уже успели проявить себя при покорении Европы, их вооружение – танки, артиллерия и авиация – были испытаны в деле, они были полностью готовы к бою, на их стороне было решающее преимущество внезапности, и они были абсолютно уверены в своей неуязвимости. Кроме того, они были одурманены нацистской пропагандой. За очень немногими исключениями, они благоговели перед своим фюрером. Его предрассудки стали их собственными. Идею Гитлера о борьбе ради «ликвидации еврейского большевизма» разделяли не только в СС, СД и в верховном командовании вермахта. Ее усиленно пропагандировали в войсках, до которых перед самым началом операции «Барбаросса» довели руководящие указания для военнослужащих от 14 мая, где было сказано, что большевизм – «смертельный враг национал-социалистической Германии и ее народа», и перечислялись те «беспощадные» меры, которые им необходимо будет принять для его полного уничтожения.

В дни, непосредственно предшествовавшие вторжению, эта грубая пропаганда стала особенно настойчивой. «Любой, кто хоть раз смотрел в лицо красного комиссара, знает, что такое большевики», – писалось в одной армейской публикации. «Здесь нет нужды в теоретических размышлениях. Мы обидим животных, если назовем животными черты этих по большей части еврейских мучителей людей… В самом облике этих комиссаров мы видим восстание недочеловека против благородной крови».

Накануне начала операции «Барбаросса», когда немецкие подразделения постепенно выдвигались к границе СССР, очень немногие из солдат задумывались, во что на самом деле выльется стремление их фюрера к обретению жизненного пространства или «уничтожению иудеобольшевизма». Мало кто догадывался и о том, куда они направляются и насколько масштабной окажется стоящая перед ними задача.

Уроженец Австрии Вильгельм Прюллер, призванный на службу в качестве мотоциклиста связи танкового батальона, узнал о передислокации своей части из центральной Польши лишь в день возвращения из отпуска. «Я пока не знаю, что происходит, – писал он в своем дневнике, – но нам предстоит двинуться на восток, а затем, скорее всего, в Россию. Но в каком качестве? Не могу поверить, что фюрер подписал пакт о ненападении только для того, чтобы через два года его нарушить». Предположив, что их выдвижение – оборонительная мера на случай внезапного советского нападения, он размышлял, не мог ли Сталин «заключить сделку с Англией». В таком случае было «совершенно ясно, что нам придется разгромить его».

Карл Фукс, сержант-танкист 3-й танковой группы, находившейся в составе группы армий «Центр», также пребывал в неведении. Фукс готовился стать учителем и любил делать записи в полумистическом духе. Когда его дивизия начала движение к границе, он написал домой своей беременной жене:

Любовь Фукса к жене была сравнима с его преданностью фюреру. В другом письме он писал:

Поздно вечером 21 июня Гитлер написал длинное и бессвязное послание Муссолини, которое итальянский диктатор получил на следующее утро. До того момента партнер фюрера по «оси» не имел ни малейшего представления о том, что назревает. Гитлер понимал, что главной целью Муссолини было заполучить обширный кусок британских владений в Африке после того, как Лондон будет вынужден просить о мире. Вероятно, по этой причине фюрер не стал раскрывать в письме свои подлинные мотивы, стоявшие за планом «Барбаросса». Он умолчал о желании завладеть огромными советскими запасами сырья и богатыми нефтяными месторождениями на Кавказе, плодородным черноземом западной России и Украины. Он также не упомянул о том, что было для него важнее любых территориальных амбиций, – о своем непреодолимом стремлении создать арийскую империю Третьего рейха, очищенную от большевиков, где славяне либо будут уничтожены, либо станут сословием рабов, а «бацилла» еврейства будет истребляться любыми средствами, которые для этого потребуются.

Вместо этого он представил подробную военную стратегию, которая должна была обеспечить поддержку со стороны коллеги-диктатора. Несмотря на то что Муссолини присоединился к «оси» в 1937 году, «Стальной пакт» (военный союз с Германией) он подписал только 22 мая 1940 года. К этому времени Франция находилась на грани капитуляции, и он, уверенный в скором поражении Великобритании, надеялся получить свою долю в последующем дележе величайшей империи мира. Он и не думал скрывать свое приспособленчество: «Мне нужны лишь несколько тысяч трупов, чтобы я мог сидеть на мирной конференции как человек, который сражался», – доверительно говорил он своему начальнику штаба генералу Пьетро Бадольо. Доводы Гитлера в пользу вторжения в СССР, а не в Великобританию представляли собой шаткую конструкцию из запутанных и противоречащих друг другу тезисов. Однако именно в этом письме он максимально четко изложил стратегическую необходимость своего крайне рискованного замысла.

«Англия [sic] проиграла войну», – писал Гитлер, однако при этом добавил, что окончательно разгромить Великобританию он сможет, только уничтожив Советский Союз. По его словам, существовала опасность, что Лондон вступит в союз с Москвой. Затем оба противника будут дополнительно усилены обильными поставками техники из Соединенных Штатов. При таких обстоятельствах Великобритания вполне может устоять. Отсюда делался вывод, что, не имея «ни единого шанса уничтожить Америку», он должен «исключить Россию… [что] …вполне в наших силах». После того как Россия окажется выведена за скобки, объяснял он, Великобритании вскоре придет конец: «Обеспечив тыл, мы сможем с удвоенной силой заняться уничтожением нашего врага [Великобритании]».

По крайней мере, на бумаге армиям Гитлера по другую сторону границы противостоял внушительный противник: более 4 млн солдат – 170 дивизий Красной армии, – развернутых тремя частично пересекающимися оборонительными порядками на глубину 400 километров от границы. Но опасение Сталина «спровоцировать» немцев, вызвавшее к жизни директиву Генерального штаба от 15–18 июня о запрете «любой концентрации войск в приграничных районах», означало, что только 56 дивизий от общего их количества были дислоцированы вдоль линии соприкосновения. И хотя численное превосходство в танках у русских было семь к одному, а в самолетах – пять к одному, эти цифры мало что значили в сравнении с реальным боевым потенциалом обеих сторон накануне сражения.

Хотя советское руководство все еще не знало наверняка, что Гитлер вот-вот начнет операцию «Барбаросса», настроения в штабе Красной армии были далеки от оптимизма. Донесения с линии фронта вызывали тревогу: немцы убирают проволочные заграждения со своей стороны границы; немецкие разведывательные самолеты открыто нарушают воздушное пространство СССР; шум моторов немецких танков хорошо слышен вдоль линии фронта.

Когда эти сообщения передали в Кремль, Сталин оказался полностью сбит с толку. Он колебался, то продолжая настаивать, что войны все еще можно избежать, то допуская, что она практически неизбежна. Так, потребовав наказать агента Отто, сообщившего из Парижа о надвигавшемся вторжении, он тут же связался с начальником Московского военного округа генералом Иваном Тюленевым и спросил его: «Как обстоит дело с мерами противовоздушной обороны?» После того как Тюленев доложил ему о том, что системы ПВО еще не готовы к бою, он приказал: «Вам надлежит довести войска ПВО Москвы до 75 процентов боеготовности». Он также распорядился, чтобы московское партийное руководство приказало всем секретарям партии оставаться на своих постах, загадочно добавив: «Немцы могут напасть». При этом, получив донесение, что в зоне ответственности Киевского особого военного округа немецкий унтер-офицер пересек границу и предупредил, что немцы нападут ранним утром следующего дня, он назвал перебежчика вражеским агентом-провокатором.

В тот вечер Сталин созвал заседание Политбюро для обсуждения кризиса. Среди присутствовавших были народный комиссар обороны Тимошенко и начальник штаба Жуков. После несколько бессвязного спора Сталин повторил свою любимую мысль: дезертир, перебежавший с той стороны границы у Киева, пытался спровоцировать столкновение. На этот раз военачальники открыто возразили ему, сказав, что, по их мнению, перебежчик говорит правду. Сталин спросил, что следует предпринять. Воцарилась тишина, которую прервал Тимошенко, настоятельно предложив привести вооруженные силы на линии соприкосновения в полную боевую готовность. Сталин возразил ему, сказав, что для столь провокационного шага еще слишком рано.

На этот раз Жуков не стал молчать. С собой он принес проект приказа, в котором говорилось, что внезапное нападение со стороны немцев «возможно» и что войска на границе следует привести в полную боевую готовность. Сталин опять колебался. Но теперь он все же нехотя одобрил смягченный вариант директивы, требовавшей привести все подразделения в состояние боеготовности, а авиацию рассредоточить и замаскировать. Но, «чтобы избежать крупных осложнений», в директиве указывалось, что красноармейцы ни при каких обстоятельствах не должны идти «ни на какие провокационные действия».

Были и другие предвестники приближавшегося пожара. Поступали донесения, что сотрудники германского посольства вместе с женами и детьми пакуют багаж, готовясь к отъезду из города. Эта информация побудила Молотова вызвать к себе посла Германии графа Фридриха-Вернера фон дер Шуленбурга для дачи объяснений. Шуленбург отказался комментировать ситуацию, указав наркому иностранных дел, что он сам и его жена все еще в столице. Молотов не стал настаивать.

В клубе армии города Минска, столицы Белоруссии, находящейся примерно в 770 километрах к юго-западу от Москвы и в 340 километрах от Брест-Литовска, командующий советским Западным фронтом генерал-полковник Дмитрий Павлов вместе со своим штабом приятно и расслабленно проводил вечер. Они собрались для просмотра популярной театральной комедии, поставленной знаменитым советским драматургом Александром Корнейчуком. Посреди представления их грубо прервал начальник разведывательного отдела Западного военного округа Василий Блохин, ворвавшийся в их ложу и что-то зашептавший на ухо Павлову. Ему только что доложили, что разведка Красной армии засекла подготовку немецких войск к бою и что они даже «начали обстрел отдельных участков нашей границы». «Этого не может быть», – пробормотал Павлов, поворачиваясь к своему заместителю генералу Ивану Болдину, чтобы передать ему известие. Со словами «чепуха какая-то» он слегка коснулся руки Болдина, а потом показал на сцену, как бы давая понять, что им следует продолжать просмотр пьесы.

До того как опустился занавес, еще один немецкий солдат, Альфред Лисков, переплыл через Буг на советскую сторону и предупредил задержавших его пограничников, что через несколько часов начнется артиллерийская подготовка, а на рассвете через реку двинутся «плоты, лодки и понтоны», на которых войска вторжения переправятся в советскую часть оккупированной Польши. После долгого допроса пограничникам удалось выяснить, что перебежчик был фабричным рабочим из Баварии, решившимся дезертировать, чтобы предупредить «своих братьев-пролетариев» об опасности. Но это не приняли во внимание. О нем и его предупреждении было доложено в Кремль, после чего Сталин якобы приказал расстрелять незадачливого осведомителя за «дезинформацию». Однако к этому моменту штурмовые группы Гудериана уже выдвинулись к самому краю Буга и ожидали только последнего приказа о начале переправы.

Заседание Политбюро наконец завершилось, после чего Тимошенко и Жуков направились обратно в Комиссариат обороны, чтобы проконтролировать отправку во все военные округа директивы, которую они вместе составили от имени Сталина и в которой подчеркивалось: «Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия». Рассылку директивы начали лишь за полночь. Большинство военных штабов так и не получили этого предупреждения, а к тем, кто все-таки успел его получить, оно было доставлено слишком поздно, чтобы представлять какую-либо ценность.

В 23:00 Сталин в окружении своих приближенных направился в столовую, где, по словам одного из них, Анастаса Микояна, пытался убедить собравшихся, что Германия не собирается начинать войну. «Я думаю, что Гитлер хочет нас спровоцировать. Не решил ведь он всерьез воевать?» Никто из присутствующих не отважился возразить на этот самообман. Сразу после полуночи они расселись по своим бронированным ЗИЛовским лимузинам и отправились всем кортежем на дачу Сталина в Кунцеве. Прибыв туда – по противоречащим друг другу описаниям участников событий, – они либо сели смотреть кинофильм, либо просто выпивали и закусывали, пока на рассвете следующего утра, 22 июня, не разъехались по домам или рабочим местам. Сталин ушел спать.

В Минске после окончания пьесы Павлов вернулся в свой кабинет, чтобы выслушать донесение о положении на границе. Его мучила бессонница. Около 1:00 ему позвонили из Москвы. Это был Тимошенко, который попросил доложить обстановку. Павлов передал скудную информацию, которую получил ранее: на немецкой стороне реки было замечено сосредоточение мотоциклистов и специальных подразделений, но больше докладывать было не о чем. Видимо, почувствовав тревогу в голосе Павлова, нарком обороны поспешил успокоить его: «Постарайтесь меньше нервничать и не паникуйте». Павлов вряд ли успокоился, услышав, как тот добавил: «Все-таки утром соберите штаб на случай, если произойдет какая-нибудь неприятность, но не поддавайтесь ни на какие провокации. В случае особо наглых провокаций звоните мне».

Всего за несколько часов до начала вторжения командиры Красной армии в приграничных военных округах не только не знали о том, что вот-вот произойдет, но и были совершенно не готовы адекватно отреагировать, когда это все-таки случилось. Им еще предстояло провести мобилизацию своих подразделений. Одни военнослужащие на выходные были в увольнении, другие участвовали в учениях далеко от линии фронта. У тех, кто находился на своих местах, отсутствовали припасы, а часто и транспорт, или, если машины все-таки были, для них почти не было топлива. Экипажи танков не обладали необходимой боевой подготовкой и техническими знаниями; у большинства пехотинцев были винтовки, но патроны к ним еще не выдали. Оборонительные сооружения, под защитой которых эти войска должны были сдерживать натиск армии захватчиков, оставались недостроенными. Рассеянные тут и там огневые точки и артиллерийские позиции, часть из которых так и не была занята личным составом, – вот все, что стояло между ними и готовившимся обрушиться на них блицкригом.

Около 2:00 22 июня границу пересек еще один немецкий дезертир. Он сообщил, что вторжение начнется в течение следующих двух часов. Эта информация так и не попала в Москву. Немецкие военные инженеры уже успели перерезать телефонные кабели. В сочетании с острой нехваткой радиооборудования и подготовленных радистов это привело к повсеместным сбоям связи. Офицеры на передовой потеряли контакт со своими подчиненными и штабами в тот самый момент, когда армии вторжения сосредоточивались на исходных позициях для атаки. Командование трех немецких групп армий, застывших в ожидании приказа, передало условный сигнал, означавший их «полную и окончательную готовность» к бою.

Не ранее 3:00, следуя исключительно неопределенному указанию Тимошенко, Павлов распорядился разослать кодовое слово «Гроза», разрешавшее командирам на линии фронта перейти к «полной боевой готовности». Он не догадывался, что этот приказ запоздал и не успеет вовремя дойти до достаточного количества подразделений, чтобы произвести нужный эффект. Однако он смог связаться с Брест-Литовском, откуда ему сообщили, что диверсанты перерéзали телефонные линии и нарушили подачу воды и электричества для 9000 военнослужащих, размещенных внутри крепости. Через полчаса Павлов вновь был на связи с Брест-Литовском и проинформировал гарнизон, что вскоре может произойти «провокационное нападение фашистских банд на советскую территорию». Но и на этот раз он приказывал командирам не отвечать на «провокации» и не переходить линию границы, преследуя противника. Подобное сочетание перестраховки и хаоса царило по всему фронту.

Операция «Барбаросса» началась с артподготовки, разорвавшей предрассветную тишину грохотом взрывов. Пока подразделения первой волны более чем трехмиллионной армии вторжения в организованном и дисциплинированном порядке начали переходить границу, могучая воздушная армада обрушила с неба на ключевые цели град бомб, разнося в щепки пограничные укрепления, разрушая мосты, железнодорожные узлы, командные пункты и электростанции. За несколько дней, предшествовавших вторжению, самолеты-разведчики люфтваффе не только составили подробные карты каждого квадратного километра вдоль 3000-километровой границы – дорог, автотрасс и мостов, – но и установили точное месторасположение всех аэродромов. Со скрупулезной точностью они зафиксировали места сосредоточения советских боевых самолетов, стоявших аккуратными рядами под открытым небом и легко заметных с воздуха, как будто нарочно выставленных для того, чтобы немецкие пикирующие бомбардировщики «Штука» могли поупражняться в бомбометании. После ошеломляющего удара люфтваффе командиры Красной армии лишь растерянно бормотали друг другу: «Это начало».

В Берлине Геббельс не спал. «Теперь загрохочут пушки. Пусть Бог благословит наше оружие! Снаружи, на Вильгельм-плац, сейчас тихо и безлюдно. Берлин и весь рейх еще спят… Я прохаживаюсь по комнате. Можно слышать дыхание истории. Славный и чудесный час пробил, прямо сейчас рождается новая империя». Вдохновленный, он отправился на студию Министерства пропаганды, чтобы от имени Гитлера зачитать немецкому народу прокламацию, которую фюрер составил несколькими часами ранее. В столь обожаемых нацистами псевдомистических выражениях он объявит, что «пробуждение нашего народа из мрака отчаяния, нищеты и оскорбительного пренебрежения является знаком истинного внутреннего возрождения».

Объяснения Гитлера перед нацией, призванные смягчить возможный шок от таких новостей, были столь же надуманными и неконкретными по сути, сколь и притягательными по форме. Он утверждал, что был вынужден разорвать пакт с Советским Союзом от 1939 года в ответ на попытки Великобритании удушить Третий рейх путем его окружения и парировать угрозу, которая исходила от советских дивизий, сконцентрированных вдоль германских границ. Пришло время «выступить против этого заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны и таких же еврейских правителей из главного штаба большевиков в Москве».

За полчаса до этого советского посла в рейхе Владимира Деканозова разбудили его сотрудники. Ранее он настойчиво пытался срочно встретиться с Риббентропом, но несколько раз получал из канцелярии отказ под предлогом, что того нет на месте. Непредставившийся немецкий чиновник позвонил по телефону и сообщил: «Господин рейхсминистр фон Риббентроп хочет видеть представителей советского правительства в Министерстве иностранных дел». Когда ему ответили, что посол спит и что вызов машины займет какое-то время, чиновник сказал: «Машина рейхсминистра уже ждет у посольства. Министр хочет видеть советских представителей немедленно».

Деканозов – приземистый, с похожим на клюв носом и лысиной, которую на самой макушке прикрывало несколько прядей маслянистых черных волос, – выглядел невзрачным и в лучшие времена. При этом он был высокопоставленным сотрудником НКВД и внушал людям страх как один из самых безжалостных специалистов по допросам у Берии. Пренебрегая дипломатическим протоколом, он оборудовал в советском посольстве специальную секретную комнату, где можно было допрашивать, пытать, а при необходимости и казнить проживавших в Берлине советских граждан, заподозренных в недостаточной преданности. С таким же неколебимым упрямством, как и сам Сталин, он продолжал верить в то, что Гитлер не станет нарушать пакт Молотова – Риббентропа. Даже после того, как ему показали экземпляр русско-немецкого разговорника, предназначенного для войск (и тайно переданного в советское консульство одним немецким коммунистом), в котором содержались русские фразы типа «Сдавайся!», «Руки вверх!» и «Буду стрелять!», он не стал передавать эту информацию в Москву. Сейчас же, на рассвете 22 июня, Риббентроп собирался нанести по убеждениям Деканозова сокрушительный удар, уведомив его, что соглашение между СССР и нацистской Германией, которое он сам с такой гордостью и старанием разработал, денонсируется в одностороннем порядке.

Германскому министру иностранных дел было не по себе. По словам первого секретаря посольства Валентина Бережкова, сопровождавшего Деканозова, «у Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза», как будто он основательно выпил. После того как оба присели, Риббентроп прервал вступительную речь посла словами: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной армии, германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры». Деканозову стало ясно, что под предлогом «мер оборонительного характера» вторжение уже началось. Риббентроп поднялся, чтобы уйти. Деканозов лишился дара речи, но в конце концов тоже встал. Взглянув на внушительную фигуру германского министра, он взял себя в руки и со всей отвагой палача бросил в ответ: «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь». Он не протянул руку для рукопожатия, собираясь сразу же вернуться в посольство, в то время как Риббентроп, к которому вернулись его угодливые повадки, поспешил сказать ему: «Передайте в Москве, что я был против нападения».

Нарастающий поток донесений с разных участков фронта захлестнул советскую столицу, так что Кремль просто не мог и дальше их игнорировать. Советский Союз подвергся массированной атаке по всей западной границе от Балтики до Балкан. В Народном комиссариате обороны царили тревога и смятение. Новости едва ли могли быть хуже. Группа армий «Север» фельдмаршала фон Лееба – закаленные в боях ветераны вермахта, одержавшие множество побед в Западной Европе, – прорубала себе путь к Ленинграду, который Гитлер поклялся стереть с лица земли. На другом конце фронта длиной в 3000 километров группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала фон Рундштедта осуществляла двойную атаку с плацдармов в Польше и Румынии вглубь Украины по направлению к Киеву. Наконец, группа армий «Центр» фельдмаршала фон Бока вела ожесточенные бои под Брест-Литовском на пути к Москве.

Пока Тимошенко пытался осмыслить масштабы происходящего, ему позвонил Болдин, который всего несколько часов назад наслаждался отдыхом в театре вместе с Павловым. Болдин сообщал, что, согласно донесениям в штаб Западного фронта, по крайней мере восемь городов (на глубину в 80 километров от границы) были атакованы бомбардировщиками люфтваффе, истребители обстреливали из пулеметов как военные, так и гражданские цели, а немецкие сухопутные войска на многих участках перешли границу. Он требовал немедленно принять ответные меры. Тимошенко по-прежнему не хотел даже слышать о таком шаге, настаивая: «Никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать». Выведенный из себя, Болдин закричал в трубку: «Как же так? Ведь наши войска вынуждены отступать. Горят города, гибнут люди!» Не дождавшись реакции Тимошенко, Болдин продолжил требовать: «Товарищ маршал, нужно действовать. Дорог каждый миг. Это не провокация. Немцы начали войну». Нарком обороны в ответ лишь повторил свое прежнее распоряжение.

Однако донесения с фронта нельзя было и дальше игнорировать. С большой неохотой Тимошенко принял решение разбудить Сталина, который все еще спал у себя в Кунцеве, и доложить ему новости. Не желая звонить сам, он поручил своему заместителю маршалу Семену Буденному связаться от его имени со сталинской дачей и – как будто для прикрытия самого себя – сказал Жукову сделать то же самое. Начальник штаба дозвонился первым, но дежурный офицер в Кунцеве не хотел беспокоить Сталина во время сна. «Разбудите его немедленно. Немцы бомбят наши города», – приказал Жуков. Через три минуты Сталин был у телефона. Он выслушал начальника штаба, не говоря ни слова. После долгой паузы Жуков спросил: «Вы поняли, что я сказал?» В ответ опять была тишина. Наконец, проснувшись полностью, Сталин распорядился, чтобы Политбюро немедленно собралось в Кремле.

Сталин в спешке возвращался в Москву. Вскоре после 4:00, изможденный и сбитый с толку, он собрал у себя в кабинете среди прочих Молотова, Берию, Тимошенко, Льва Мехлиса (свою правую руку в войсках, начальника Главного политуправления Красной армии) и Жукова. Все еще не желая взглянуть правде в глаза, он вновь пытался убедить себя, что нападение произошло без ведома Гитлера. «Не может ли это быть провокацией немецких генералов?» – спросил он, заставив Жукова сардонически записать в мемуарах: «Надеясь на свою мудрость, он перемудрил самого себя».

В пять с небольшим утра германский посол Шуленбург, который еще несколько часов назад был таким уклончивым в разговоре с Молотовым, примчался в Кремль и потребовал срочной встречи с советским министром иностранных дел. Он поспешно вошел в кабинет Молотова, где зачитал ему ноту, практически слово в слово повторявшую ту, которую Риббентроп вручил Деканозову. Молотов едва мог поверить тому, что слышал. После минутного молчания он, запинаясь, произнес: «Надо ли понимать это как объявление войны?» Шуленбург не ответил, а лишь пожал плечами, как бы давая понять, что он не имеет к этому никакого отношения и не одобряет агрессивных действий Гитлера (что было правдой). Наконец к Молотову вернулся дар речи, и он в гневе закричал: «Нота, которую мне только что вручили, не может означать ничего другого, кроме объявления войны… [Это] неслыханное в истории вероломство… Мы этого никак не заслуживали». На этом Шуленбург откланялся и покинул Кремль в последний раз, чтобы присоединиться к исходу немецких граждан из города, который отныне стал столицей вражеского государства.

Лишь в 7:15 утра 22 июня Сталин разрешил Жукову издать директиву № 2, в которой говорилось:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск. Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить группировки его наземных войск…

Сталин наконец признал очевидное, но при этом продемонстрировал ту бездну неведения, разделявшую советское верховное командование и катастрофические события, которые уже начали разворачиваться на поле боя.