Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Как мы уже видели, готовность идти на риск обычно воспринимается как нежелательная. Но в школе эта готовность может оказаться полезной. «Мозг подростка податлив, он легко приспосабливается – это прекрасная возможность для учебы и творчества», – пишет Блейкмор. Способность рискнуть, чтобы задать вопрос на уроке или дать ответ, выходящий за рамки информации в учебнике, – жизненно-важный навык, способствующий прогрессу.
Гидд соглашается с тем, что новые сведения о нейробиологии подростков помогут им ставить перед своим мозгом задачу приобретать навыки, которыми они хотят выделяться всю оставшуюся жизнь. «У них есть прекрасная возможность создать собственную личность и оптимизировать свой мозг», – пишет он. Для успехов в учебе, спорте или искусстве, например, подростку обычно требуется мотивация, чтобы получать необходимые навыки и преодолевать трудности. Мозг подростков подготовлен к успеху.
Приятное совпадение: в наше время девочки учатся в старших классах именно тогда, когда находятся на пике своих возможностей учиться. Особенно пластичными участками мозга, которые активно оптимизируются, оказываются те, что имеют отношение к избирательному вниманию, рассуждениям, логике и памяти. Возьмем для примера изучение математики. Переход от понимания основ арифметики к языку алгебраических символов, обобщению, моделированию и анализу уравнений требует абстрактного мышления, логики, воображения и творческого подхода. Именно эти навыки осваивает и совершенствует мозг подростка.
Блейкмор отметила, что подростковый возраст – это такой период развития мозга, когда критическую роль играет опыт, полученный от окружения. «Если раннее детство рассматривается как удачная возможность или критический период для обучения, то же самое относится и к подростковому возрасту».
Подростковые годы – уникальная стадия выраженной пластичности и адаптируемости мозга. «Вместе с ростом возможностей растет и уязвимость, – сказал мне профессор Джордж Пэттон. – Уязвимость идет рука об руку с возможностями». Как и многим другим исследователям в этой сфере, мне кажется, что мы должны сосредоточить внимание на подростковом возрасте. Но нам стоит относиться к нему не как к периоду бурь и стрессов, а как к беспрецедентной возможности учиться и творить.
С тревожностью я впервые столкнулась в 10 лет, когда произошло сразу несколько тяжелых событий: начало пубертата, вспышка мононуклеоза и онкология у пожилого родственника. Кульминацией стало то, что я в дальнейшем расценивала как детскую сепарационную тревожность. Мой 1985 год запомнился не столько болью в горле, ощущением усталости и неделями пропущенных уроков, сколько приступами острой тревожности. Тогда я была абсолютно уверена, что в моей семье кто-то умрет.
Если маме требовалось уйти из дома, я часами и даже днями до этого испытывала колющий ледяной страх, покрываясь мурашками. Когда она уходила, моя реакция оказывалась хаотичной. Я даже в одиночку предпринимала поисковые экспедиции. Помню два случая: один раз я вылезла через окно прямо в пижаме, в другой – сбежала из школы, оправдываясь тем, что должна спасти маму от смерти.
От моих «переживаний», как мы их называли, никогда не отмахивались. Но, поскольку шла середина 1980-х годов, по их поводу ничего и не предпринимали. Если бы дело происходило сейчас, меня повели бы к детскому психологу на консультацию или когнитивно-поведенческую терапию. Но вышло так, что я в конце концов переросла свою тревожность, как и многие другие детские трудности.
Во второй раз я соприкоснулась с подобным беспокойством в возрасте 17 лет. Ни серьезным, ни длительным оно не стало, но момент подходил как нельзя хуже. Моя подверженность тревожности (сепарационное расстройство повышает риск панических расстройств в молодости) встретилась с моей убежденностью, что свет сошелся клином на школьных выпускных экзаменах.
По большей части я готовилась к ним успешно. Но днем накануне выпускного экзамена по биологии, когда я занималась за письменным столом, на меня вдруг накатило ощущение обреченности. По спине побежали ледяные мурашки. Я чувствовала странную отчужденность: я понимала, что мне ничто не угрожает, и давно переросла страх за маму, но все равно была совершенно ошеломлена. Расплакавшись, я никак не могла успокоиться. С маминой помощью я сделала все возможное: закрыла и отложила учебники, сходила на долгую прогулку, как следует поела, хорошо выспалась. Но следующим утром не успела я усесться за стол в экзаменационном зале, как обреченность и страх снова обрушились на меня, и я убежала. Когда мама повела меня к нашему замечательному семейному врачу, он искренне удивился. Раньше он никогда не сталкивался с тревожностью, вызванной экзаменами, у девочки-подростка.
Спустя 25 лет опрос среди 722 учеников выпускного класса из ряда школ Сиднея в Австралии выявил симптомы сильной тревожности у четырех из каждых десяти. Она проявлялась настолько остро, что требовала вмешательства. В другом исследовании, результаты которого опубликовал журнал Lancet в 2014 году, у половины девочек и почти трети мальчиков в подростковые годы отмечался один эпизод депрессии или тревожности.
По всем признакам распространение депрессии и тревожности растет. Частично причина в том, что сбор данных совершенствуется и общество лучше информировано о заболеваниях: знаменитости и даже монархи все чаще открыто признаются в том, что страдают от психических расстройств. Однако влияют и стрессовые факторы жизни в XXI веке. Вряд ли сегодня найдется хоть один врач общей практики, который никогда не сталкивался с тревожностью у девочки-подростка.
Войти с помощью соц. сетей: