Несколько лет назад мы с мужем отпраздновали наше сорокалетие, устроив вечеринку в духе девяностых. Я нарядилась в синее платье в стиле Моники Левински, одна из наших подруг изображала Мию Уоллес из «Криминального чтива», многие гости оделись в джинсы с джинсовыми куртками, «мартинсы» и пиратские блузы. Мы слушали Oasis, Blur, Coldplay и U2. Хотя мы с мужем выросли на противоположных концах света, в Новой Зеландии и Ирландии, эта музыка вызывала у нас схожие воспоминания о возрасте около 20 лет. Такие песни наши мальчишки уморительно называют «папиной музыкой».
Ностальгия, связанная с музыкой, которая нам нравилась в подростковые годы, – распространенное явление. Оно может многое поведать о выраженной пластичности социальных, эмоциональных и когнитивных нейронных сетей в мозге подростка.
Песни благодатных дней нашей юности ощущаются как «наша музыка», потому что музыкальные предпочтения имеют важные социальные последствия, когда ты молод. В подростковые годы нами движет острое желание найти себе новое «племя». Это стремление «вписаться» отчасти означает, что подростки чрезвычайно болезненно воспринимают изоляцию. Им просто хочется, чтобы их принимали и ценили как членов племени. Поэтому они всеми силами стараются одеваться одинаково, иметь общие интересы и слушать одну и ту же музыку.
Страстные увлечения подростковых лет пускают корни глубоко. Эмоции придают колорит и значение нашей жизни и вместе с тем посылают сигнал: «Эй, вот что на самом деле важно». Мы весьма склонны помнить события (хорошие и плохие), у которых есть эмоциональная составляющая. Мозг уделяет им особое внимание и «помечает» как важные.
У многих взрослых есть так называемые воспоминания-вспышки. Они особенно яркие и относятся к увлекательному периоду жизни между 10 и 30 годами. По сравнению с нашим детством или средним возрастом мы лучше помним книги, фильмы, вечеринки и музыку того времени.
Доказано, что подростковые годы – период особенно выраженной пластичности мозга: наша способность к обучению достигает пика, появившиеся воспоминания оказываются особенно неизгладимыми. Но вместе с пластичностью растет и уязвимость. Как говорит Натали Энджир, «кто способен забыть подростковые годы? И кому удавалось полностью оправиться после них?».
Начало подросткового возраста определяется биологически. Тикающие в гипоталамусе часы подают сигнал о начале превращения девочки в женщину. Окончание подростковых лет не имеет четкой биологической границы. Когда именно девочки становятся взрослыми? Когда они физически способны рожать детей? Или когда у них действительно появляются дети? Когда им исполняется 18? После окончания школы? После ухода из родительского дома? Когда они находят свою первую работу на полную ставку? Покупают жилье? Выходят замуж? В условиях, когда пубертат начинается раньше чем когда-либо, а традиционные культурные маркеры «взрослости» неприменимы, «подростковый возраст» может затянуться на десятилетия! Так как он приходится главным образом на период с 12 до 19 лет, в этой главе я буду периодически называть подростков тинейджерами.
Несмотря на нынешнюю неопределенность культурного или социального финала подросткового периода, с точки зрения биологии к нему относится определенная стадия развития мозга. Именно в это время мозг становится особенно уязвимым для реорганизации под действием половых гормонов, именно тогда когнитивные, эмоциональные и социальные нейронные цепочки оптимизируются и достигают зрелости. Параллельно с изменениями мозга происходят стандартные изменения в мышлении, эмоциях и поведении юного владельца мозга.
Признаемся откровенно, всем нам свойственно ломать руки от отчаяния, когда речь заходит обо всем плохом, что только может случиться с девочкой в ее подростковые годы. Мы изо всех сил надеемся, что наши дочери выйдут из этого периода здоровыми, всесторонне развитыми женщинами, избежав ранней беременности, расстройств пищевого поведения, депрессии, травли, сексуальных нападений, наркозависимости и опасностей современности – зависимости от социальных сетей и домогательств и оскорблений в интернете.
Помимо наставлений о том, как избежать всего перечисленного, девочкам-подросткам приходится иметь дело с объяснениями нейробиологов, почему из-за «незрелости» мозга они так беспомощны перед всем этим злом. По-видимому, предполагается, что подростковые годы – это что-то вроде минного поля, и многим девочкам вряд ли удастся пройти по нему невредимыми.
Несколько лет назад ученые в Великобритании с редкой проницательностью спросили у группы из 85 тинейджеров, какого они мнения об объяснениях нейробиологов насчет «подросткового мозга». Любопытно, что большинство участников опроса не интересовались тем, что могут узнать о себе от нейробиологов. Одни заявили, что это «занудство». Другие сочли такое внимание навязчивым и неуместным и сказали, что такое отношение превращает тинейджеров в «чудиков», отталкивает их, подчеркивает их сравнительное бесправие и угрожает свободе их воли. (Если вы нейробиолог – сочувствую. Похоже, подросткам до вашей работы нет дела.)«Мы что – лезем в мозги к взрослым? Тогда зачем вам наши мозги?» – спросил один из молодых людей.
Участники опроса оказались достаточно сообразительными, чтобы оценить потенциал нейробиологии. Но они хотели бы, чтобы такие исследования помогали взрослым лучше понять подростков, а не увеличивали и без того тяжкий груз моральных суждений и стереотипов. «Тинейджеров часто понимают неправильно, так что лучше бы людям узнать, как мы мыслим, понять нашу точку зрения», – отреагировал один участник, а другой добавил: «Это помогло бы разрушить стереотипы».
По-видимому, взрослые усматривают и юмор, и ужас в концепции подросткового мозга. Между делом мы как-то забываем о многочисленных позитивных результатах владения и управления настолько адаптивными нейронными цепочками. Молодые женщины удивительно отзывчивы, полны эмпатии, преданы друзьям, страстно защищают то, во что они верят, целеустремленны и в высшей степени мотивированы. И при этом они находятся на пике своих возможностей в учебе и творчестве.
Так что в интересах девочек-подростков во всем мире начнем с тщательного и объективного изучения их мозга.