Коппе, 1998 год

Мать ставит тарелку с йоулуторту, которое Кайя принесла с собой, на кухонную стойку и благодарно улыбается. Кайя знает, что звездочки ее рождественского печенья так там и останутся, а гостям Карла предложит свое. Она хорошо учила Кайю, но все-таки недостаточно; стряпня Кайи ни в какое сравнение не идет со сладкой выпечкой матери.

– Напомни дать тебе мой новый рецепт глёга , – говорит Карла. – В Сочельник попробуете. Вам понравится еще больше, можешь мне поверить. Надо полагать, после ты пойдешь с нами на кладбище? Надо поставить новые свечи на могилу Муммо.

Кайя нерешительно кивает. В этом году она планирует почтить традицию с Миикой и пойти с ним на могилы его родителей, чтобы ему не пришлось идти одному. И уже запланировала особый ужин. Жаркое из свинины, запеченный картофель, морковная запеканка и пюре из брюквы. Она не придет к родителям в Сочельник, но сообщать им об этом пока не хочет.

– Итак, голубушка, – продолжает мать. – Расскажи, что у тебя новенького? Как дела в баре?

Она наливает Кайе кофе и придвигает стул к кухонному столу. Рядом с Кайей стоит тарелка с печеньем, но она не может заставить себя его съесть. Аппетит у нее дико скачет между желанием съесть все и абсолютной неспособностью воспринять даже мысль о еде, не говоря уже о самой еде.

Карла придвигает тарелку, и Кайя неохотно берет печенье. Откусывает уголком рта, дабы порадовать мать, и старается, чтоб не стошнило, когда на языке начинает ощущаться вкус.

– Да ничего особо новенького, – говорит Кайя, решив, что лучше говорить, чем есть. – Он занят приближающимся Рождеством. Похоже, в этом году туристов больше.

– Их год от года все больше, – замечает Карла. – А зарплату вам повысили? Если работы стало больше, так и денег вы должны получать больше, разве нет?

– Мне и так много платят, мам.

– Пф-ф-ф.

Карла наклоняется и убирает Кайе волосы с лица. Всю жизнь ей твердили, как они с матерью похожи. Старшие родичи, завидев Кайю, каждый раз притворяются, будто глазам своим не верят, а потом с преувеличенным удивлением восклицают: «О, это ты, а мы думали, твоя мама!» Порой Кайе даже страшно, что мама забывает: Кайя уже отдельная личность. Вечно с ней нянчится, советует, как следует поступать, что говорить, с кем общаться. Никогда не позволяла Кайе жить своим умом. Отродясь.

«Расскажи, что у тебя новенького» – это всегда такой подходец, уловка для последующего «а я тут же найду, в чем тебя поправить и наставить на путь истинный».

– Тебе нужно зарабатывать больше, чтобы начать откладывать, – советует Карла. Кайя вздыхает.

– Зачем мне откладывать, мама? В этом году Миика продал много мяса.

Мать задумчиво смотрит вдаль.

– Знаешь, а я всегда ненавидела оленей, – вдруг произносит она.

– Что? – Кайя чуть не захлебнулась от смеха.

– Эти большие глупые глаза и дурацкие рога. Никогда не понимала, почему мы просто не оставили всю эту дурь саамам. Нам они уже не нужны. Любое мясо можно купить в супермаркете, а последнюю пару хороших зимних сапог я приобрела в спортивном магазине.

– Мама!

Кайя удивленно качает головой. Скрытый расизм матери ее не удивляет. Едва начав что-то соображать, Кайя уже понимала: когда дело касается саамов и несаамов, есть мы и они. В Миике, например, течет саамская кровь. От дедушки. Это одна из причин, по которой родители никогда его не любили. И вспышка матери, скорее, связана именно с этим, а не с оленями. Ненавидеть оленей, честно говоря, в этих краях граничит с кощунством.

– А я считаю их глаза красивыми, – возражает Кайя, но мать уже пренебрежительно качает головой.

– В любом случае, – настаивает Карла, – нужно прикопить денег, понадобятся, когда уйдешь от него.

Кайя непонимающе смотрит на мать.

– Ой, да ладно, – хмыкает Карла. – Ты же собираешься уйти, разве не так? Никто тебя не осудит, Кайя. Мы все видели следы синяков, которые, как тебе кажется, ты умело прячешь.

– Мама, – шепчет Кайя. – Я не хочу об этом говорить.

– Я даже не могу поговорить о муже собственной дочери? – Мать с отвращением морщит нос. – Если ты со мной не можешь это обсудить, то с кем тогда, Кайя? Я знаю, что подруг у тебя нет. И не было никогда, а муж не позволяет тебе с кем-то общаться. Он, как только смог, затащил тебя на эту гору…

– У него умер отец. И нам пришлось самим заниматься фермой.

Карла открывает рот, чтобы заговорить, но Кайя берет ее за руку.

– Стало лучше, – говорит Кайя. – В самом деле. Он очень хорошо ко мне относится. Просто несколько раз терял самообладание. Он много работает и…

– Если мужчина ударил тебя один раз, Кайя, то ударит снова.

– По собственному опыту знаешь?

Кайя тут же сожалеет о своих словах. И опускает глаза. Они с матерью никогда не говорят о вспышках гнева отца. В любом случае теперь это случается редко. Сейчас, когда пенсия уже близко, на работе нет такого напряжения. Наверное, папа уже много лет не поднимал руку на маму.

Винит ли Кайя мать в своем извращенном представлении об отношениях между супругами? Какая из знакомых Кайе женщин осталась бы с мужем, получив от него первую зуботычину?

Но не все ведь так просто, правда же? Именно это Кайя себе и говорит. Может, она и выросла в девяностые, слушала поп-музыку и смотрела американские фильмы, но Коппе-то все еще маленький городок. Пустынное место. И выбор мужчин здесь невелик.

Мать, словно читая ее мысли, берет Кайю за руку.

– Делай как я говорю, а не как я поступаю, дитя, – говорит она. – Тебе не нужно повторять мою жизнь.

– Нет, – мягко возражает Кайя. – Здесь другое.

– Тогда почему ты похожа на смерть? Посмотри на свои щеки. Ни грамма румянца. Я знаю, Кайя, обычно ты витаешь в облаках, но иногда тебе приходится спускаться на землю и мириться с реальностью.

Кайя сглатывает. Она действительно выглядит изможденной. Сегодня она почти не ела, а прошлой ночью почему-то не могла уснуть. Бессонница на фоне утренней тошноты. Это истощает. Но матери она пока сказать не может.

В новом расписании Кайе слишком рано испытывать утреннюю тошноту.

– У меня просто насморк, мама, – говорит она. – Клянусь, Миика уже несколько месяцев не поднимал на меня руки.

Карла ей не верит.

Но кивает и улыбается.

Потому что Карла, как и Кайя, знает, что, когда женщина приняла решение, его уже не изменить.

Даже если это приведет ее к смерти.