Глава 18

 

Конфиденция

 

— Смотри, Иван Иванович, что я тебе принес! — я высыпал из полиэтиленового пакета три головы прямо под ноги сыскарю, а потом вручил ему блок памяти, из которого торчали провода. И показал на Ольгу Евгеньевну: — Однако, вот это — княгиня Заславская, и она даст показания. А я, пожалуй, с тобой больше не разговариваю.

— Это почему? — рыжий целовальник имел выражение лица схожее с тем, как если бы он съел гнилое яблоко не запивая.

Он время от времени посматривал на головы магнатов и моргал глубоко и вдумчиво.

— Потому что у меня сейчас два варианта рассуждений: или ты, Иван Иванович, негодяй и мерзавец, ибо осознанно отправил меня в западню, либо я — идиот и что-то важное упускаю. А, еще третий есть, он, пожалуй, самый приемлемый: мы оба с тобой идиоты. Так что вот тебе злая и трусливая женщина приятной наружности, твоя коллега, кстати, менталист. Вот тебе выполненная работа, и вот три головы. Одного я знаю… То есть — знал. Это Семен Гольшанский, симпатичный с бородкой. Второго я узнал два часа назад — его зовут Доминик Пац, он запекся внутри доспехов, я не стал его оттуда вынимать, потому голова в шлеме… Ну и медвежья башка — это дед какой-то, с девиантностями.

— С девиантностями, значит? — Рикович был ни жив, ни мертв. — Княгиня Заславаская? Мы, кажется, с вами знакомы…

Он матерился одними губами — и я, наверное, знал почему не в голос. Иван Иванович некоторым образом был связан с Ордой, а у этой странной братии имелись свои пунктики. По рассказам очевидцев и делая выводы из того, чему свидетелем я был сам, даже распоследний ордынский снага всегда тщательно мыл руки перед едой, никогда не ругался матом при дамах и еще какая-то история была с занавесками, но я не вникал особенно.

— Хочешь, поклянусь? — сыскарь вдруг размашисто перекрестился, глядя на меня немигающим взглядом. Лоб его покрылся испариной. — Вот те крест, Пепеляев, я не в курсе был! Имеешь право не верить — но хоть сроку мне дай, чтобы все доказать. Не докажу — сам приду и голову на плаху перед тобой положу, и топор тебе дам…

— Ну-у-у-у, Иван Иванович! — я постепенно оттаивал. — Значит, все-таки третий вариант. Мы с тобой оба идиоты. Ты княгиню поспрашивай, под запись, а потом отвези меня домой. Или по ходу движения ее допрашивай…

Сыскарь замялся:

— Мы — ярыжки земские, над аристократами не…

— Я все расскажу, — кивнула Заславская. — Добровольно. Меня подставили точно так же, как и Георгия Серафимовича. Я понятия не имела о том, кто он такой, и никогда не стала бы вмешиваться, если бы видела полную картину. Заславские с этого момента не связаны никакими союзническими обязательствами с Олельковичами и Гольшанскими, так что я не буду считать уроном для чести приватную беседу с вами, господин целовальник. И есть у вас что-нибудь выпить, покрепче? Ночка нервная выдалась…

Однако, она назвала меня по имени-отчеству! Ну надо же! Это было гораздо более удивительно, чем тот факт, что медведь оказался Олельковичем. Такому повороту я совсем не удивился: логично, что все, кому я спалил крыши, ополчились против меня. И настоящие разборки, видимо, еще впереди… Особенно после того, как княгиня окажет мне ту самую услугу.

— Едемте! — махнул рукой Рикович. — Петруха, найди Серафимычу что-то из одежды… Никодим — бошки эти аристократические прибери, надо будет как-то родственникам выдать, что ли.

«Олива» моя была испорчена раз и навсегда. Вот от этого я слегка расстроился, но не сильно. В конце концов — что такое «олива»? Не Бог весть какой артефакт. Похоже, придется идти в магазин к Рыбаку — за новой, благо после войны в продаже такого добра навалом: продают и демобилизовавшиеся, и с армейских производств, которые постепенно переводятся на режим мирного времени, кое-что частникам поступает.

— Разрешите я в десантном отсеке переоденусь? — вежливо попросил я, когда Петруха — один из ярыжек, протянул мне стопку сыскарской формы без знаков различия. — Побеседуйте пока на улице, как-то неудобно афедроном перед дамой светить.

— Пф! Чего я там не видела?.. — фыркнула Заславская, прихлебывая что-то крепкое из чьей-то фляжки, но осеклась после того, как я погрозил ей пальцем.

Тоже мне!

 

* * *

Пока ехали — выяснилось, что идиотами были мы все. Рикович долго мучил вопросами Заславскую, куда-то звонил, орал в телефон, что-то печатал в планшете… Я, честно говоря, задремал. Было далеко заполночь, ближе к трем часам, так что урвать кусок сна я стремился со страшной силой. И потому, когда Рикович ухватил меня за плечо и затряс, рыча что-то невразумительное, прийти в себя мне удалось далеко не сразу.

— Курбский! Курбский, сука! — с шалыми глазами повторял Иван Иванович.

— А? Что? Какой… — доходило до меня туго. — А, Курбский? Да! Был один, въезжал по блокпосту, у него какое-то свидание было там, в «Бегемоте»…

— Не, ну охренеть теперь… — выдохнул Рикович. — Значит все-таки он, сука. Ненавижу метаморфов, ять. Вот же тварь! Значит въехал, и через двое суток — выехал! А за это время мой дорогой подчиненный — он же начальник Вышемирского уездного земского отдела успел отдать мно-о-ого странных приказов! Ща-а-ас, щас…

Он яростно принялся тыкать в телефон, а потом заорал:

— Помер твой Дробышевский! Ищите труп! Проворонили, тетери! Что, думали, дружина за вас всю работу будет делать? Они и так вам Курбского на блюдечке с голубой каемочкой принесли, а вы… Шомполами запорю!

— То есть утечку нашли, крот обнаружен? — поинтересовался я.

— Да-а-а, — странно глянул на меня Рикович.

Броневик подскочил на колдобине, головы аристократов выкатились из мешка и запрыгали по полу десантного отсека. Голова паца издавала металлический звон, ударяясь шлемом о стенки. Я откинулся на жестком сидении, закрыл глаза и приготовился уснуть. Курбские, Олельковичи, Заславские… Уроки за меня никто не проведет! Сон почти победил меня, как вдруг в полудреме меня осенило:

— Иван Иванович, это ведь кретинизм чистой воды! — заявил я внезапно бодрым голосом.

— В смысле? — резко повернулся ко мне сыскарь.

— Не пляшет! С какого перепуга Курбский бы назывался своим настоящим именем, и вообще — приезжал в земщину на шикарном электрокаре с пафосной охраной из черных уруков? — думалось плохо, но, вроде бы, здраво. — У Курбских разве наследственное заболевание — олигофрения?

— Нет, СДВГ у них семейное… — машинально откликнулся Рикович. — Ять, точно… Не пляшет! Совсем голова кругом — я чуть было не купился! Слишком очевидный ход. Но если Курбского подставили, то картинка красивая получается: сначала подумают, что Сыскной приказ тебя слил в Хтони, а точнее — я и мои люди тебя тупо отправили на смерть. Во вторую очередь — на Курбского, потому как замечен и мог. А в третью… А в третью…

Он снова схватил телефон и принялся в него тыкать. А потом довольно спокойным тоном проговорил:

— Васин, слушай, тут подозреньице закралось: может, Дробышевский и не помер? Или помер — но все равно причастен? Может — купили его. Или — шантажировали. Давай-ка аккуратно посмотри, что у него с семьей, где они проживают… И запрос сделай на доступ к серверу: земщина не сервитут, камер гораздо меньше, но кое-где есть. Может засветится где-то или он, или близкие его. И по Курбскому — с ним бы встретиться… Да знаю, знаю, не моя юрисдикция. У смежников попрошу содействия. Ладно, работай.

На этом моменте меня вырубило окончательно, и проснулся я только когда голос водителя бравурно, на манер диктора проговорил:

— Конечная остановка — улица Мира, дом три! Пассажиры, наш рейс дальше не идет, просьба — покинуть салон.

— Ах, да-да-да! — я спросонья ухватил рюкзак, вскочил, ударился головой о потолок, сел и глубоко вздохнул. — Ну вас к бесам ребята, злые вы, уйду я от вас!

— Ну вот, Караулов, теперь наш внештатный сотрудник и вовсе уволиться решит… — Рикович внимательно глянул мне в глаза. — Я понимаю, что дерьмо вышло, Серафимыч. Так или иначе — вина на мне. А про ситуацию с магнатами тобою убиенными я Феодору Иоанновичу доложу — авось поможет разрулить.

— Разрулить? — моя правая бровь невольно поползла вверх. — Знаешь, кланы Олельковичей, Гольшанских и Пацов от натуральной порки сейчас спасает один-единственный факт…

— Это к-какой? — поинтересовалась Заславская, которая, похоже, уже успела изрядно набраться. Что там было, в той фляжке-то?

— Вы напали на меня в Хтони, — пояснил я. — Рядом никого не было.

— Он имеет в виду детей, — пояснил Рикович.

— Я имею в виду детей, — кивнул я.

 

* * *

В школу я ехал на такси — впервые в жизни. Интересно, есть на свете еще такие придурочные педагоги, которые на работу на такси катаются? Нет, резоны у меня были: я опаздывал, я не доверял себе — очень хотел спать, и потому не решился садиться за руль. И деньги на такси имелись, это да. Но узнав конечный адрес, водитель смотрел на меня с удивлением: мол, «наши люди в школу на такси не ездят!»

Хотя ему-то какое дело: везешь — вези!

Дети почуяли мою слабость. В классе стоял гул, на задней парте кого-то лупили учебником, на передней — доставали что-то вкусненькое из рюкзака и якобы незаметно отправляли в рот, тщательно и с чудовищным хрустом пережевывая. Мое задание — составить табличку по центрам мануфактурного магнатского производства начала семнадцатого века они в целом игнорировали. Да и вообще — оказывается, чертить табличку — этому тоже надо учить!

— Просто подумайте: какая колонка должна быть толще всего? — тщетно взывал к рассудку восьмиклассников я. — Правильно: та, где будет больше всего текста! А его у вас больше будет в перечислении продукции, которую эти мануфактуры производили. Да, Соня, имя основательницы Анны Радзивилл и местонахождение — Налибоки — поместиться в одну строчку, и даты существования производства — тоже… А на банки, склянки, хрустальные кубки, зеркальца и прочее — на это побольше оставь места… Да, можно залезать на поля, нет, не подчеркивай после того, как написала слово «Налибоки»! А-а-а, детки, родненькие, подчеркивать нужно по самой последней строчке, по самой нижней…

— Но тогда много пустого места остается! — завопили детки.

— А для кого вы его экономите? — резонно возразил я.

В общем, от недосыпа я загнал себя в классическую ловушку: хотел отдохнуть и поручить детям самостоятельно поработать над текстом учебника, нагрузить их как следует, но по итогу — нагрузился сам. Лучше бы я в вольном стиле под запись рассказал им про эти самые мануфактуры, и указкой в карту Великого княжества потыкал… Может, хоть проснулся бы!

А потом один парень по фамилии Якубовский, спросил, явно пребывая в отчаянии от того, что безбожно навазюкал в табличке и теперь его тетрадка была похожа на нечто ужасное:

— Зачем вообще мы учим историю? Зачем она в принципе нужна? Георгий Серафимович, вас-то мы уважаем, нет вопросов, но эта Анна Радзивилл и прочие всякие Уршули с Рыбоньками, они ж померли все! Зачем мы сейчас мучаемся?

На самом деле лучше бы он меня подонком назвал, чем сомневался в полезности предметов, которые я веду. Якубовский был неплохим мальчишкой, но мне захотелось взять его за грудки и выбросить из класса. Конечно, я этого не сделал. Мало ли какие мысли в голову приходят? Это же не повод членовредительством заниматься! На то он и ребенок, чтоб спрашивать… Главное — ответ заготовленный у меня уже имелся. Из прошлой жизни.

Так что я разразился пламенной тирадой, яростно рубая ладонью воздух:

— Поверь мне, Якубовский… В твоей жизни тебе придется иметь дело с огромным количеством текстов гораздо менее интересных, чем история стеклянного дела на белорусских землях… И история про Анну Катарину Радзивилл еще будет тебе вспоминаться в тот момент, когда сидя на своей очень важной работе ты будешь составлять сотую табличку за день. История — это, в первую очередь, тексты. Огромный объем информации, из которого нужно уметь выделять основные тезисы, искать причины и предпосылки, делать выводы и думать о последствиях. Это, а не даты, имена или термины — главное на наших уроках. И это пригодится в жизни каждому из вас… Понятно?

— Поня-а-а-атно, — протянули завороженные моей экспрессией учащиеся. Даже бить друг друга на время перестали. — А что такое «тезисы»?

— А тезисы, друзья мои… — медленно, с чувством, с толком и с расстановкой принялся объяснять я. — Тезисы — это кратко сформулированные главные, основные мысли, которые заложены в текст… Не отвлекаемся, работаем!

Конечно, они отвлекались!

Как я пережил шесть уроков, считая две в первой смене и четыре — во второй, сложно сказать. Наверное, спасли контурные карты. Пятнадцать минут новую тему разъяснил, потом карты раздал — рисуйте, дети! Я пока то, что нарисовали ваши антиподы из бэ-класса проверю. Или сделаю такой вид…

Я когда в школе учился вообще не понимал смысла малевания в этих странных учебных пособиях. Казалось, это какая-то раскраска для дегенератов, или типа того. Но когда стал педагогом — осознал! Не у каждого над кроватью карта мира висит, далеко не все атласы любят разглядывать, воображая дальние страны и неведомые берега. Контурная карта — она вносит человеческому детенышу прямо в базовые настройки картину мира, очертания материков и стран, рек и морей… Вроде, закрашивает желтым цветом какие-нибудь дерново-подзолистые почвы, а сам при этом на Европу любуется, запоминает где там Днепр протекает, где Западная Двина, а где Северная. И сам того не ведает. В общем — полезная штука.

Ну и отметки помогает заработать, за старание. Потому что ученики — они все разные, и способности их лежат в разных сферах. Один — говорливый и активный, быстро соображающий. Другой — спокойный, кропотливый, аккуратный. Оба хороши, каждый по-своему, и наша педагогическая задача — уравнять шансы.

И не сдохнуть на уроке самому, конечно.

 

* * *

Домой я тоже ехал на такси.

— Разбудите меня, если усну, а? — попросил я.

— Ага-нах.

За рулем сидела девушка-снага, на голове у нее были сплошные дрэды, в ушах — бесова уйма сережек, из колонок играл дабстеп пополам с хардкором, но манера вождения у таксистки оказалась максимально щадящей, даже учитывая наши вышемирские колдобины. Может, при Зборовском и колдобины заделают? В конце концов, жизнь меняется к лучшему!

Я действительно уснул, и проснулся от вежливого тычка таксистки в плечо.

— Вставайте-ска, приехали! — честно говоря, я малость перепугался, пытаясь сфокусировать взгляд на снажьей мордашке, но быстро сориентировался.

— Спасибо! Сдачи не надо! — и протянул ей монетку.

— Ого-нах, какой щедрый клиент-ять! — вообще-то она была симпатичной.

Ну, настолько, насколько снага вообще бывают симпатичными. Уж больно странные у них лица, но и красота ведь тоже может быть странной! Эта мне напомнила то ли Моану из диснеевского мультика, то ли ту синюю девку из фильма про аватаров… В общем — экзотичная.

Пока поднимался по лестнице — вспомнил! Я кружку Зборовским не отдал. Поэтому, не разуваясь прошел в квартиру, нашел в рюкзаке кружку, в холодильнике — шоколадку, и пошел стучаться к соседям. Время было детское: что-то около семи часов, так что я особенно не переживал что кого-то разбужу.

— Тук-тук!

— Кто там? — раздался детский голос.

— Сосед, который Пепеляев, — отозвался я.

— Георгий Серафимович! — очевидно, мне обрадовались, и потому на душе моей стало легко и приятно.

Когда дети тебе радуются — это значит, что ты не такое уж и дерьмо собачье.

Загремели замки, а потом дверь приоткрылась — на цепочку, и на меня заблестели две пары любопытных глаз.

— А что такое? — их там и вправду было двое, парнишка лет десяти и девчушка — годика три-четыре, не больше. — А взрослых дома нет, потому мы никому не открываем.

— Правильно делаете, что не открываете. А я кружку принес, мне ваш папа кофе вечером давал с собой, — пояснил я и протянул кружку.

— Не вецером, а ноццю! — важно сказала малышка. — Мама сказяла — вы полуноцники!

— Мама у тебя замечательная, — улыбнулся я. — Вот — передай ей шоколадку.

— А пациму ей, а не нам? — прищурилась мелкая. — Я тозе бы не отказалась, вабсце-то!

— А она — главная, вот она и решит, кому, — меня разбирал смех. У Зборовских были очень хорошие дети!

— Ага. Это мы зьнаем, — покивала девчушка. — Везде главный — папа, а дома — мама!

Пацан потрепал сестру по голове и сказал:

— Спасибо, Георгий Серафимович. Мама скоро из школы вернется, у старших — вторая смена, она их забирает. Я ей передам, — он явно мялся, хотел что-то спросить. Наконец, мальчишка пересилил себя: — У нас в школе говорят: кто к вам учиться приходит, тот волшебником становится? Это правда? А вы — волшебник?

— Нет, я не волшебник, это точно, — невесело усмехнулся я. — Я как раз таки совсем наоборот. А что касается первой части твоего вопроса, тут может быть только один ответ: приходи, проверим.

— Приду! — кивнул он. — Я папе скажу, он потом узнает где вы работаете, и меня к вам отправит учиться. Только я сейчас в четвертом классе, так что — потом.

— Тогда — до встречи потом? — я протянул руку в дверную щель, и пацан ее пожал. Крепко пожал, как настоящий Зборовский.

 

* * *

Отправить