Ваня бежал незнамо куда, потеряв в уличной толчее Степаниду Дымову, потом Березай обогнал его — и мальчик взял за ориентир кумачовую скатерть, из которой был сшит наряд лешака. А тот несся целенаправленно, неужто приметил девчонку!.. Двое черных горемык не отставали и, время от времени постреливая в воздух, неслись где‑то сзади. А пожилой Лотерейщик бежал теперь в хвосте.
И вдруг среди домов блеснула речка. Ваня понял, что Стеша, скорей всего, двинула туда, — и свернул в проулок между домами, к водотечине. И приметно–алый Березай мчался туда же.
Выскочил мальчик к водному простору и увидал: лешак, опередивший всех, на плоту стоит, руками машет, дескать, сюда, сюда! Стеша с лету заскакивает с берега на бревенчатый настил. Подбежал Ваня — и тоже переметнулся с тверди на шаткий плот. А десантница оттолкнулась шестом от берега — и плотик поплыл. Ваня схватил весло и принялся грести, Стеша вторым веслом орудовала, а лешачонок зачем‑то плот стал ломать: крайнюю доску отхватил, пообедать, что ль, решил некстати… Глянул мальчик на берег: а вот и горе–бандиты! Стали в ряд, вытянули руки с гвозденьем на конце, наметились… Вот сейчас раздадутся три выстрела… Втянули ребята головы в плечи, а лешачонок раскрутил свою доску — и метнул на берег… И прилетела досочка куда надо: разом свалила всех трех бандюганов!
— Ура–а–а! — заорали плотогоны, не забывая веслами орудовать.
Пока вставали бандитики на ноги, хватаясь за расквашенные носы, пока пистолеты искали, — плот уж далёко уплыл, не дотянуться свинцовым пулям!
Как ведь нарочно кто‑то оставил плот! Или у лешака уж нюх такой на древесные сооруженья?.. Березай растянулся на бревнах — и глаза прижмурил, опять он на лесных боках катается, и никакого гвозденья тут в помине нет!
Вот и город миновали, пригревшийся под боком у трех гор.
Кастрюльку с растением мальчик из котомки достал — растрясло, небось, живинку, от быстрого бега!.. Поставил на край плота — и давай пригоршнями Кумой-водицей поливать. Кровохлебка, досыта напившись, проснулась и заверещала:
— Ой–ё–ёй! Сколько воды кругом! А травы–те на берегу совсем сухие! Надо бы полить! Чего вода зря простаивает, а, Ваня?! Пекло изрядно. Ребята вспотели, бросили весла — и плот едва–едва плыл по мутной водице.
Десантница, как завидит человека, вышедшего к речке за какой‑нибудь надобностью, так орать начинает, дескать, что это за село и далёко ли до города Будённовска… Там‑то ее тетка и проживала. Но все спрошенные махали им вниз по течению, плывите, дескать, дальше… Наконец какая‑то девочка, стоявшая по колено в воде, крикнула, Будённовск, де, во–он там…
Опять ребята принялись веслами работать — и вдруг увидели, что с той стороны, куда девчонка указала, летит туча птиц… Вначале черная была туча‑то: из ворон, галок да скворцов сбита, потом стала золотисто–серой — это воробьи летели, а после побелела — голуби крыльями махали…
— Куда это они? — удивился Ваня. А Березай ткнул в небо пальцем и сказал:
— Бобо!
— Всё‑то тебе бобо! — проворчала Стеша. — Ну, летят птицы по какой‑то своей надобности — ну и что?!
А Ваня ждал, когда городок появится, и волновался: как‑то примет их Стешина родня! Хотя девочка клятвенно заверяла, что тетка с ума сойдет от радости!.. Но одно дело племянницу принимать, а другое — неизвестного мальчишку, да еще лешака в придачу… Ну, пускай двухгодовалого лешачонка выдадут они за подростка–пацана… И пускай кормить его не надо, найдет себе Березай древесное пропитание, а всё ж беспокойство… Да и потом — Ваня‑то не опилками питается…
— Ничего, не обеднеет тетка, — успокаивала его Степанида Дымова, — я же жила у твоей бабушки, теперь ты у моей тетки поживешь, вот и будем квиты!
В Будённовск приплыли, когда солнце уж высоко стояло, — уточнили у встречного лодочника, что это за городок такой, — плот вытащили на берег и спрятали в кустах, а вдруг пригодится!.. От Кумушки–реки уходить не хотелось — уж такое стояло пекло! Хотя и река совсем сомлела, еле текла, и до того прогрелась, что, небось, рыба в ней стала потихонечку вариться! Вот это жара — так жара! Вот что значит юг!
Поблукали среди домов, утопающих в садах, в поисках нужной улицы, и тут Стеша припомнила, что тетка ее в больнице работает, небось, в будний день на работе она, пошли, де, в больницу! Больницу‑то им сразу указали! И быстрёхонько отыскали они здание, похожее на букву «г». Ваня тут еще больше взволновался: ведь когда‑то больница — была его дом родной! Давно, правда, это было — больше двух лет прошло, а всё же… Ведь не бывал он с тех пор ни в каких больницах — эта первая…
Лешачонок наотрез отказался входить внутрь «голы» — и остался на крыльце.
Вошли в вестибюль — Ваня сразу учуял больничный дух… Как вроде вправду в ужгинскую инфекционку попал!.. Даже сердце захолонуло! А уж когда белые халаты на медперсонале увидал, так всё — хоть на шею медсестрам бросайся! Стеша же, не замечая Ваниного состояния, спрашивала, на работе ли такая‑то… Сказали, нет ее, не ее дежурство, дескать. Повернулись уходить — и тут шум какой‑то раздался, как вроде самосвал гравия на железо высыпали… Что такое! И опять сыплют… И опять…
Ваня со Стешей выскочили на крыльцо и увидали: толпа народу движется к больнице, а впереди и сзади и с боков какие‑то люди в камуфляже и с автоматами в руках… Да у каждого из камуфляжных на лбу повязка: у кого черная, у кого зеленая!.. А над толпой вертолет летит… Вдруг какой‑то парень вырвался из толпы и побежал, заскочил на забор, вот–вот на ту сторону переметнется — да не успел, раздался выстрел: и парень упал.
— Ученья! — уверенно сказала десантница.
— А не война?! — неуверенно воскликнул Ваня.
Не успели ребята разобраться, что к чему, как подтолкнули их автоматные стволы к дверям, дескать, а ну живо, туда! Да еще снабдили указания автоматов крепкими матюгами! Ваня глянул в глаза человека с черной повязкой — и понял, что это не шуточки! Явно это люди гор — боевики! А малый лешак уперся, дескать, не пойду в пещелу… Десантница, уже понявшая что к чему, живо–два завязала косынкой круглые лешачиные глаза, как вроде они в жмурки играть собрались, и ребята, подхватив Березая с двух сторон, подтолкнутые сзади хорошими пинками, влетели обратно в вестибюль. Толпу, загнанную в больницу, разбили на части, и боевики с повязками погнали народ по палатам.
Ребят с лешаком и еще человек тридцать загнали в палату на первом этаже. Когда горец с зеленой повязкой, ворвавшись в помещение, дал автоматную очередь в воздух, в палате раздалось «уа–уа», оказывается, тут кормили младенцев. Видать, это было родильное отделение. Женщины закричали и прижали дитёнков к груди.
Боевик приказал всем сесть на пол, выглянул в дверь — и заорал, что тут младенцы, чтоб их убрали отсюда к чертовой матери! Женщины завыли, но боевик велел всем сидеть тихо, иначе кому‑то, де, будет очень больно… Все, даже младенцы, смолкли.
И на улице была страшная тишина: не шумел транспорт, не лаяли собаки, не пели птицы… Да, птицы! Как же Ваня‑то не допетрил, встретив тучу покидавших гиблое место птиц, что к чему… Бабушка‑то Василиса Гордеевна сразу бы догадалась — и повернула бы плот вспять… Ох, Кумушка–речка не в добрый час принесла ты их в этот город! Да реке‑то откуда бы знать про людские дела!.. А вот с птицами он сплоховал!..
Все сидели на полу. Ребят затерли в угол, рядом оказались нарядная женщина и мужчина в спортивном костюме, видать, знакомые, потому что они переглядывались меж собой. Женщина, когда боевик оказывался спиной, одними губами пыталась что‑то сказать мужчине. Тот мотал головой, дескать, не понимаю. Ваня тоже попытался читать по ее губам, — но тщетно. Она крутила перед собой указательным пальцем, потом прикладывала руку к уху, — Ваня понял так, что она куда‑то позвонила, и мужчина тоже понял, кивнул, тогда женщина принялась пальцем выписывать буквы у мужчины на спине. И опять он закивал. Женщина улыбнулась.
Может, она успела позвонить куда надо — и теперь их спасут?! Вот они полоны–те русские… Собирались капитана выручить из плена — да сами попали в полон!.. Эх, Добрыню Никитича бы сюда! Или старого казака Илью Муромца!.. И Ваня явственно услышал в могильной тишине скрипучий голос Василисы Гордеевны:
Рвал он оковы железные,
Хватал он поганого татарина,
Который покрепче, который на жиле не рвется.
Взял татарином помахивать:
В одну сторону махнет — улица,
В другую — переулочек…
Да только нет тут богатырей, а Ванина дружина хоробрая состоит из рыжей девчонки, малого дитенка-лешачонка, растения в горшке да куклы!.. Вот и все богатыри, вот и все поленицы удалые!
А тишину разодрали автоматные очереди. Стреляли где‑то в больнице. Лешак по–прежнему сидел с завязанными глазами и при каждом выстреле вздрагивал. Стеша, успокаивая, поглаживала его по кумачовому плечу. Тут в сопровождении боевика появилась чернявая женщина в белом халате, — может, детская медсестра?.. И, пробившись к мамашам с младенцами, забрала у них, невзирая на протесты, кагонек, положила на обе руки — и куда‑то унесла.
Лешачонку надоело сидеть с завязанными глазами, он содрал косынку — и стал в недоумении оглядываться по сторонам. Потом громко сказал:
— Пещела! — и повел рукой, дескать, вот она пещера‑то!
— Тш–ш, — зашикала Стеша. Но боевик услышал, обернулся к ним и крикнул:
— Я сказал, тихо сидеть! Кому там жить надоело, эй, ты, иди сюда! — и указал автоматом на Березая.
— Гвозденье! Бобо! — воскликнул бедный лешачонок при виде железного оружия.
Ваня стал подниматься, но десантница опередила его. Возвышаясь над сидящими в своем калиновом платьице, девочка сделала умильное лицо и зачастила:
— Дяденька, пожалуйста, он больной, не понимает, психический он… — и постукала себя пальцем по виску.
Боевик нахмурился, потом ухмыльнулся:
— Скоро все вы тут станете психическими… конечно, кто живой останется!..
И опять стало тихо. Сколько они сидели в этой пещерной палате, никто не знал. Пить им не давали, в туалет водили под конвоем, а уж о еде и речи не было… Приходило Ване в голову, что для улучшения положения, в которое они попали, можно как‑то использовать петарды, закупленные ко дню рождения Стешиной тетки, небось, тетка‑то не обидится… Но по трезвому размышлению мальчик понял, что ничего хорошего из этого не выйдет, а выйдет только плохое…
Где‑то снова раздалась автоматная очередь, — на верхних этажах стреляли, — мимо окна пролетел какой‑то человек, рухнул с глухим стуком на асфальт.
— Бух! — прошептал Березай, вытаращив круглые шары.
За окнами опустились сумерки, потом темнеть стало. Глаза лешака в темноте светились, как у кошки, — Стеша потихоньку опять надела ему повязку. Ребята, притулившись друг к дружке, попытались уснуть. И, как ни странно, уснули…
Разбудила их автоматная стрельба — в палату вбежали боевики и стали орать, нет ли тут ментов или военных из гарнизона… Дескать, лучше выдайте их, а то все, кто рядом сидел, да не сказал, в расход пойдут… Люди съежились — но молчали! В палате, в основном, оказались женщины, ребятишки да старики. Нарядная женщина, жестами рассказавшая, что куда‑то позвонила, незаметно переместилась и закрыла собой мужчину в трениках. Ваня со Стешей соединили плечи, чтоб скрыть зазор, в который видать было мужика. Наверное, он мент был или военный, небось, выходной выдался, вот и оказался, на свое счастье, без формы… Боевики грозно повели стволами автоматов, пустили над головами очередь — и ушли. Потом мужчина с женщиной перешепнулись, что город, де, взят боевиками, и даже флаг на здании администрации сменили. Ваня услышал и подумал: ничего себе! Куда ж это военные‑то смотрели?! Как можно целый город захватить? И зачем?!
А безжалостное солнце пекло сквозь окна нестерпимо, душно было в палате, и пить хотелось, просто сил нет. И видать было в окошки, — да и слыхать, — как вертолеты пролетают над больницей… Наши вертолеты?..
И тут в палату опять ворвались боевики. К своему‑то они уж привыкли, а от этих‑то, новых, кто его знает, чего ждать… И дождались!!! Нарядную женщину, хоть пригибалась она к самому полу, заметили — вытащили и куда‑то поволокли. Но не было времени жалеть хорошую тетеньку, хоть кричала она где‑то в коридоре так, что мороз по коже подирал, потому что горец в черной повязке указал на одну из мамаш, младенца которой унесли и не вернули, потом на пожилого дядьку в кепке и… Повернулся боевик в сторону ребят, переводил взгляд со Стеши на лешачонка, глянул потом на Ваню, — и ткнул в мальчика: ты! Велел всем простыни взять и становиться на окна, пожилой замешкался, дак попало ему автоматом под ребра.
Ваня заскочил на подоконник указанного окна, завернулся в простыню — стоит, ровно привидение, понять ничего не может. А боевик ногу ему подправил, дескать, вот так вот стой.
И понял Ваня, что там, на площади, за заборами, за бронированной техникой, за перевернутыми частными машинами наши прячутся, окружили, видать, больницу русские войска. Знать, на приступ пойдут! Вон тень человека видна, скрывшегося за бронемашиной, а вон еще один побежал в поисках лучшей позиции… И тут из‑за Ваниной ноги раздался выстрел!.. И упал наш солдат! Мальчик пошатнулся — но устоял. Значит, вот зачем их сюда поставили - для прикрытия. И с другого окна, из‑за молодой матери стрелять стали! Она замахала белой простыней, закричала в форточку: «Не стреляйте! Пожалуйста, не стреляйте!» И не стреляли пока с улицы! Из больницы зато стреляли — из всех окон, в каждое окошко, небось, поставили по живому человеку… А сами за людьми укрываются! Ох ведь! Вот они полоны–те русские… Где же Волхи Всеславьевичи да Ильи Муромцы с Добрынями?!
Ваня чуть не оглох от стрельбы, да на жаре стоять на узком подоконнике тяжко было, обернулся к палате — нашел среди сидящих своих, кивнул Стеше с лешачонком, ничего, дескать, выстою, не упаду…
Неужто кто‑то отдаст приказ в атаку идти, когда в больнице живые окна, нет ведь? Не дураки же там сидят… Конечно, выбивать надо боевиков из больницы, но не так же…
Вдруг парень какой‑то стал пить просить, не для себя, дескать, для пацаненка, в обморок, де, пацан упал. Ваня пригляделся — правда, еще один зеленый… На просьбы боевики не прореагировали, тогда парень поднялся и стал азартно говорить, что он, де, всегда был противником чеченской войны, да и большинство взятых в заложники — тоже, почему, дескать, они должны расплачиваться за действия властей, которые никогда не одобряли!.. Он, де, не молчал никогда, сколь писем написал в верха, и что? При чем тут простые люди?..
И боевик в зеленой повязке, тот, что вначале один сторожил их, повернулся к парню и заорал, дескать, это вам расплата за Самашки! Шамиль Басаев, де, переговоры ведет с вашими, если не прекратят они боевые действия в Чечне, так всех живьем сожгут в этой больнице! А ежели он такой ненавистник режима, так вот, де, автомат тебе, на вот, стреляй в войска, которые больницу окружили! И протянул парню автомат. И подталкивать стали парнишку к Ваниному окну, Ваня сверху видел, как тот отшатнулся от оружия, обеими руками стал отбояриваться, я, де, не могу, пацифист, де, я… А там, на улице, в синем небе опять вертолет пролетел! Наш, наш вертолет‑то — конечно, наш!
Простыня с Вани сползла, он один конец в руке держал, а другой до полу свесился, и голову так напекло, что он только об одном думал, как бы с окна не сверзиться.
Всё теперь как в дурном сне происходило. Парень отмахнулся от автомата, а черное‑то отверстие нашло его — и выстрелило. Потом парня мимо Вани в окошко протолкнули. Он с вывернутой рукой лежал, а из‑под него кровь ручейком стекала…
— Он плохой! Мелтвый! — сказал из угла лешачонок. — А Белезай холоший, Белезай живой!
И тут еще два боевика заскочили в палату, глянули на живые окна, оглядели присутствующих, — и вдруг один из чеченцев остановил свой взгляд на Стеше… Пробираться‑то не стал сквозь сидящих, крикнул от двери:
— Эй ты, рыжая, с нами пойдешь!
Стеша побелела, как больничная простыня, голову пригнула — вроде невидимой так станет… И вдруг Березайка рядом поднялся, ровно красный флаг, стоит и головой качает: нет, дескать, нет, не трогайте ее… Ваня, как в бреду, соскочил с окна, да не удержался на застоявшихся ногах, упал плашмя. Сидящие шарахнулись в стороны. И вот, лежа на заплеванном полу, мальчик между широко расставленных ног лешака неожиданно увидел не глухую стену, не тумбочку, не ножки железных кроватей — крапива там разрослась!.. А дальше — зеленый лес… Не веря своим глазам, но, понимая, что другого выхода отсюда всё равно нет, так надо попытаться использовать хоть этот, призрачный, — бросился Ваня к своим, схватил полусогнутую Стешу и изо всех сил вытолкнул в лешачьи ворота. И… пропала Степанида Дымова из палаты!.. И вдруг оттуда — сюда влетела бабочка–адмирал… Лешак нагнулся, поглядел промеж своих ног — и тоже, конечно, крапиву увидел, и лес… А Ваня, не медля ни секунды, кубарем выкатился в эту дверь следом за десантницей… И, учуяв свежий лесной воздух, услышав пенье свободных птиц, на границе между больницей и лесом замер, развернулся, сквозь крапиву сунул руку в палату и выдернул валявшуюся котомку с поникшей Кровохлебкой. Потом схватил лешака, — который всё еще заглядывал себе между ног, — за кисти обеих рук и потянул в дверь, которую полесовый сам из своего тела спроворил. И видно в треугольный проем: на грязном больничном полу сидят отчаявшиеся заложники, обернули в их сторону зеленые лица, дальше стоят боевики с повязками на лбах, рты пораскрывали, автоматы опущены к полу. И влетела в больницу еще одна бабочка — белянка–капустница…
И вот стволы поднимаются… Ваня изо всех сил дернул лешака за руки — раздались выстрелы — но Березай, сделав невероятный кульбит, проскочил уже между своих ног…