Когда Али переехал в Филадельфию в 1970 году, он купил дом у одного скользкого типа по имени Майор Бенджамин Коксон. Имя Майор было христианским, но Коксон носил его как королевский титул. «Мейдж», как его называли люди, владел автомойками и автомагазинами, но львиную долю дохода ему приносила нелегальная деятельность. Коксон был экстравагантным модником, подкупал городских чиновников, был замешан в наркобизнесе и служил посредником между итальянскими и черными гангстерами в так называемом Городе братской любви (прозвище Филадельфии). Также ходили слухи, что он служил информатором в ФБР.

Али встретил Коксона в 1968 году, когда боксер посетил акцию по сбору денежных средств в Филадельфии для организации под названием «Черная коалиция», среди членов которой были Коксон и проповедник «Нации ислама» Иеремия Шабазз. В 1969 году одна газета назвала Коксона агентом Мухаммеда Али. Когда Али решил переехать из Чикаго на Восточное побережье, он, возможно, в шутку сказал: «Майор заставил меня переехать в Филадельфию». Коксон предложил боксеру приобрести его жилье: двухуровневый дом в фешенебельном белом районе Овербрук. Жилище уже было богато обставлено, с круглой кроватью в спальне, цветными телевизорами в каждой комнате (включая ванные), двадцатью двумя телефонами и ковровым покрытием в гараже. Али согласился заплатить 92 000 долларов, что превышало оценочную стоимость дома более чем в два раза.

Когда газеты раструбили, что Али переехал в богатый район Филадельфии, населенный белыми, студенты на одной из лекций боксера потребовали от него объяснений, спросив, почему черный человек, выступавший против интеграции, не выбрал дом в черном районе. Али ответил вопросом на вопрос: «Вы хотите, чтобы я купил дом в гетто? Вы хотите, чтобы я жил в выгребной яме, а моего ребенка укусила крыса?»

В 1970 году Майор Коксон был не единственным новым лицом в команде Али. Лишившись свое привычного боксерского окружения, Али как никогда был открыт для новых знакомств. «Али мог зайти в ванную, встретить там парня, и в следующий момент они уже становились лучшими друзьями», – сказал Джин Килрой, белый человек, который стал бизнес-менеджером Али, и один из немногих, кто не пользовался боксером как источником для собственного обогащения. Впервые Килрой познакомился с Али на Олимпиаде в Риме. Позже он работал в Нью-Йорке на кинокомпанию «Метро-Голдвин-Майер». Когда Али был вынужден уйти из бокса, Килрой помог ему организовать лекции, заручился поддержкой бухгалтерской фирмы, чтобы обеспечить выплату налогов боксера, и следил за тем, чтобы Али посылал часть выручки домой родителям. Часть обаяния Али крылась в его привычке видеть полезное знакомство буквально в каждом встречном, и это несмотря на то, что он был мировой знаменитостью. Он, казалось, закрывал глаза на то, что многие из этих незнакомцев открыто пользовались им.

Однажды в 1970 году белый учитель из Филадельфии по имени Марк Саталоф пригласил свою жену взглянуть на новый дом Али. В конце концов, не так много знаменитостей жили с ними по соседству. Найти Али оказалось легко. Все в Овербруке знали, где жил прославленный боксер. Дверь им открыла Белинда и пригласила незнакомцев войти. Али смотрел телевизор в гостиной с друзьями. Саталоф представился и пригласил Али в свою школу «Строберри Мэншн Джуниор-хай», которая располагалась в черном криминальном районе северной Филадельфии. Али согласился без колебаний. Он появился в назначенный день и поговорил с несколькими группами учеников. Когда Али пожаловался, что устал, Саталоф было решил, что боксер вежливо намекает, что ему пора уйти. Но Али не собирался уходить – вместо этого он надеялся немного вздремнуть, а затем вернуться в школу и выступить перед остальными учениками. Али прилег отдохнуть дома у Саталофа рядом со школой. Пока Али дремал, один из обеспокоенных соседей Саталофа постучался в дверь, поскольку ему было непривычно видеть машину учителя у дома в разгар дня. Саталоф попросил соседа быть тише, потому что в соседней комнате спал Мухаммед Али. Сосед лишь засмеялся и заверил Саталофа, что если тот вздумал изменять своей жене, то он никому ничего не скажет. Саталоф продолжал настаивать, что у него в гостях был Мухаммед Али. В этот момент Али, краем уха услышав их разговор, выскочил из спальни и начал молотить кулаками по воздуху, прикинувшись безумцем. Оставив автограф другу Саталофа, Али вернулся в школу и провел там три часа, раздавая автографы всем желающим и выступая до тех пор, пока каждый ученик в школе не получил возможность на него посмотреть.

Примерно в то же время один фанат по имени Реджи Барретт пригласил Али поучаствовать в благотворительной акции по сбору средств для любительской команды по боксу в Чарлстоне, штат Южная Каролина. Джо Фрейзер был первым кандидатом Барретта, но Фрейзер отклонил запрос, поэтому Барретт позвонил Бобу Аруму, который велел связаться с Чонси Эскриджем, который, в свою очередь, сказал, что Али может приехать, если штат Южная Каролина одобрит показательный бой. Следующим шагом Барретта было связаться с ABC, чтобы узнать, захотят ли они транслировать показательный бой Али в Южной Каролине. Когда руководители ABC дали свое добро, Барретт подписал контракт на аренду «Зала заседаний» на четыре тысячи мест в Чарльстоне.

Али приехал за два дня до показательного боя, билеты на который были уже распроданы. «Братец, ты из ума выжил, раз решил провернуть это в Чарльстоне, Южная Каролина, – сказал боксер, приобнимая Барретта за плечо. – Ты сошел с ума?»

Дело Али об уклонении от военной службы все еще находилось на рассмотрении. Вот уже как два года он не появлялся на боксерском ринге. Он оставался крайне непопулярным среди белых американцев, особенно на Юге. Когда стало известно о его планах выступить в Южной Каролине, политические силы были брошены на отмену мероприятия. В день, когда Али прибыл в Чарльстон, местные власти отозвали разрешение Барретта на аренду зала. Барретт попытался найти другое место, но безуспешно. Когда Али собирался уходить, Барретт предложил выплатить Али компенсацию, но Али отказался от денег. Он дал ему свой номер телефона и сказал позвонить, если когда-нибудь сможет быть полезен. Такие предложения поступали от Али постоянно. «Позвони мне. Загляни ко мне. Приходи работать на меня. Я буду читать лекции в колледже на следующей неделе. Встретимся там. Приходи посмотреть мой следующий бой». Неудивительно, что многие принимали его приглашения, ведь с суперзвездой Али было очень весело. Вдобавок он казался искренним, когда делал приглашения, и был рад видеть незнакомцев, когда они вновь встречались ему на пути, словно по волшебству.

Барретт вскоре позвонил Али и начал работать над тем, чтобы устроить боксеру еще один бой. Он быстро стал одним из бизнес-консультантов Мухаммеда, не заменяя Герберта Мухаммеда или Джина Килроя, но дополняя их, потому что в команде Али всегда находилось местечко для еще одного человека. Спустя годы, когда Баррет был осужден по обвинению в торговле кокаином, Али дал показания в качестве свидетеля. «У меня сразу возникло ощущение, что он хороший друг», – Али сказал судье слова, которыми мог бы описать любого человека из своей компании. – Будь я Одиноким Рейнджером, он был бы моим Тонто».

У Али были и другие Тонто. Гарольд Конрад, промоутер, который рекламировал первый бой Сонни Листона, связался с двадцатью двумя штатами от имени Али, проверяя, хватит ли смелости у какого-нибудь губернатора или председателя спортивной комиссии, чтобы дать Али возможность выступать. В свою очередь, Килрой тоже писал письма и совершал звонки. Казалось, что спортивная комиссия Калифорнии была открыта для этой идеи, но губернатор Рональд Рейган перечеркнул все планы. Власти Невады согласились разрешить Али драться, но криминальные фигуры, управлявшие крупными отелями Лас-Вегаса, сорвали сделку. Конрад разработал план боя Али с Фрейзером на арене в мексиканском городе Тихуана, пообещав Министерству юстиции США, что Али проведет не более шести часов за пределами американских границ. Но и этот план не сработал. Рассматривались другие места: Детройт, Майами, даже Болей, полностью черный город в Оклахоме с населением 720 человек. Джин Килрой и бывший профессиональный футболист Эд Хаят лоббировали чиновников в Миссисипи, чтобы получить право на бой. В какой-то момент известный адвокат Мелвин Белли призвал Али подать в суд на штаты, которые отказывали ему в праве зарабатывать на жизнь, но Али отказался.

Когда Али отправили в изгнание, Боб Арум основал новую боксерскую компанию под названием Sports Action. Поскольку Али вынудили завязать с боксом, у Арума не оставалось причин делиться прибылью от ТВ-трансляций с Гербертом Мухаммадом и Джоном Али. Основав «Sports Action», он избавился от них. Арум попросил одного из своих новых деловых партнеров, Боба Касселя, выяснить, может ли он найти способ устроить бой Али против Фрейзера. Кассель позвонил своему тестю, который жил в Атланте, и через него связался с одним из самых влиятельных чернокожих политиков Джорджии, государственным сенатором Лероем Джонсоном, который не только был любимцем чернокожих избирателей, но также пользовался уважением за свои политические таланты среди многих белых законодателей Джорджии.

Джонсон изучил закон и обнаружил, что в штате Джорджия нет государственной комиссии по боксу и отсутствуют правила, регулирующие бокс. Это означало, что бой мог состояться в Атланте, если мэр и управление муниципальной корпорации его одобрят. Поскольку Джонсон помог мэру и нескольким членам совета избраться на свои посты, он был уверен, что сможет добиться их поддержки. Кассель и Арум предложили Джонсону все деньги от продажи билетов, а Sports Action отходила выручка от куда более прибыльных трансляций. Политическим лидерами Джонсон представил это событие как шанс показать миру, что Атланта стала одним из самых социально развитых и наименее расистских из всех крупных американских городов. Как сказал один из спонсоров матча, этот город был «слишком занят, чтобы тратить время на ненависть». Мэр Атланты Сэм Масселл был готов дать согласие при условии, что команда Али пожертвует пятьдесят тысяч долларов на одну из городских программ борьбы с преступностью. Чтобы не допустить вмешательства со стороны штата, Джонсон встретился с Лестером Мэддоксом, губернатором штата Джорджия, прославившимся как владелец ресторана, в котором демонстративно отказались обслуживать темнокожих клиентов после принятия Закона о гражданских правах в 1964 году. На посту губернатора Мэддокс удивил своих сторонников и противников, нанимая и продвигая по службе темнокожих чиновников и инициировав программу досрочного освобождения для государственной тюремной системы. Джонсон, памятуя о том, что Мэддокс ненавидел программы социального обеспечения для бедных, сказал губернатору, что бокс был единственным способом заработка для Али и боксер может оказаться на пособии по безработице, если не сможет выступать.

«Бою быть!» – объявил Мэддокс.

Чтобы доказать, что он может организовать бой Али на Дальнем Юге, не вызывая беспорядков или атак Ку-клукс-клана, Джонсон организовал показательный бой в колледже «Морхауз», где 2 сентября 1970 года три тысячи человек собрались в спортзале, чтобы посмотреть, как Али проведет восемь спарринг-раундов с тремя противниками. «Крыша не обрушилась, – сообщает Sports Illustrated. – Никто не взорвал бомбу, с неба не посыпался дождь из огня и серы, и никого не обратили в соляной столб. Даже пикета – и того не было».

Старая команда Али снова была в сборе. В его углу снова стояли Анджело Данди и Бундини Браун (последнего боксер в очередной раз простил после того, как тот заложил украшенный драгоценными камнями чемпионский пояс Али одной парикмахерской в Гарлеме за пятьсот долларов («Я ведь заложил его не в ломбард какой-нибудь, – сказал Бундини в свою защиту. – Я заложил его другу»).

Когда Али снял халат и начал прыгать по рингу, было видно, что на его талии отложился слой жира. Он носился, выбрасывал джебы, показывал работу ног, которая оставалась на хорошем уровне, и время от времени останавливался, чтобы позволить противникам ударить себя по рукам и макушке, словно хотел вспомнить, каково это. Под конец показательного боя Али сидел в раздевалке и признался журналистам, что пока еще не готов к Фрейзеру, но это лишь вопрос времени.

Данди согласился. «Все было на месте, – сказал тренер. – Все. Он не разучился делать обманный маневр бедром, рукой и плечом».

Но не все были того же мнения. Кас Д’Амато, тренер, который считал себя одним из главных авторитетов спорта, сказал, что удары Али не потеряли в скорости, но его защита резко снизилась. «Клей говорит, что разрешает своим спарринг-партнерам добраться до него, – сказал Д’Амато. – Он позволяет им наносить тяжелые удары в голову и корпус. Заявляю вам, что ни один боксер никогда не позволит ударить себя. Это больно. Это выворачивает ваш мозг наизнанку. Клей просто не мог защититься от этих ребят».

Не стоит забывать, что «эти ребята» были спарринг-партнерами, а не настоящими противниками, у которых на кону стояли карьеры и жизни. Д’Амато видел в этом тревожный знак.

Фрейзер не торопился давать свое согласие на бой с Али. В ситуации, когда второго шанса могло не предвидеться, агент по связям с общественностью Гарольд Конрад знал, что нужно делать: натравить белого человека на темнокожего борца за свободу.

Выбор пал на Джерри Куорри, двадцатипятилетнего ирландского симпатягу, который вырос в семье фермера-мигранта. В 1969 году Куорри сразился с Джо Фрейзером в яростной битве, пока разрез над глазом ирландца не вынудил его прекратить бой. Учитывая, что в боксе доминировали черные боксеры, спортивные писатели не преминули окрестить Куорри «Великой белой надеждой». Возможно, Куорри и не был великим, но он был хорош и представлял серьезную опасность для Али. Для его первого боя после перерыва в три с половиной года Али логичнее было бы выступить против какого-нибудь неизвестного бродяги. Но Али был уверен, что справится с Куорри.

Бой был назначен на 26 октября 1970 года. По условиям контракта Али причиталось 200 000 долларов или 42,5 % от общей выручки. Куорри получал 150 000 долларов или 22,5 % выручки. Через месяц после того, как Атланта предоставила Али лицензию на бой, судья Окружного суда США Южного округа Нью-Йорка постановил, что спортивная комиссия штата нарушила права Али своим запретом боксеру заниматься профессиональной деятельностью. Фонд правовой защиты Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения подал иск от имени Али, отметив, что другим осужденным преступникам разрешалось участвовать в боксерских матчах в Нью-Йорке. Судья Уолтер Мэнсфилд согласился с этим, назвав решение комиссии «умышленным, деспотичным и необоснованным».

Перед Али до сих пор маячила угроза тюрьмы из-за уклонения от службы. Но главное, что ему снова разрешили заниматься боксом, по крайней в Атланте и Нью-Йорке.

Али понимал, что стояло на кону: если он проиграет Куорри, все изменится. Он понимал, что безопаснее всего было бы уйти в отставку. Он бы ушел непобедимым, оставаясь на вершине. Он бы завоевал уважение Элайджи Мухаммада. Он бы завершил акт своего жертвоприношения, отказавшись от карьеры. Его бы навсегда запомнили непобедимым чемпионом. Он сохранил бы свою внешность, здоровье и славу. В каком-то смысле он бы застыл во времени как принц бокса и один из самых ярких и влиятельных спортсменов Америки.

Но он не мог уйти. Ему нужно было драться, он нуждался в деньгах и во внимании.

Али остановился в отеле Майами-Бич, оставив Белинду и троих своих детей в Филадельфии, и снова начал тренироваться в «Тренажерном зале на Пятой улице». С последнего визита Али это место слегка подновили, но тут царил все тот же прекрасный хаос, что и прежде.

Он принялся за работу, с головой окунувшись в то, что у него получалось лучше всего. Он поднимался каждый день в пять утра для долгой пробежки, пытаясь растопить лишний жир и подготовить свое тело к тому, чтобы причинять боль и терпеть ее. Он приклеил свою фотографию к зеркалу в спортзале. Этот снимок был сделан пять лет назад, перед вторым боем с Листоном, когда он был подтянутым и мускулистым. «Тогда я был на пике своей формы, – сказал он однажды. – Посмотрите, какая стать, какие мышцы. Может быть, я больше никогда не буду выглядеть так». Он спросил репортеров, как он выглядит. Был ли он подтянутым? Он сказал, что готов к проверке. Али признался, что много бегал и многим жертвовал, но был уверен, что не сделает ошибок при подготовке: «Хотя я схожу с ума от одиночества. На протяжении всех этих лет, проведенных вдали от спорта, я никогда не был одинок. Я отлично проводил время, путешествовал по колледжам, останавливался в гостиницах и встречался со студентами, чернокожими активистами и белыми хиппи». Теперь же бо́льшую часть времени он был один. Подъем в пять, отбой в десять, все время голодный, сторонящийся общества женщин. Он мог думать только об одном: «как я выйду на ринг, и все в зале будут смотреть на меня и говорить “Это чудо! Он тако-о-о-о-о-й красавец!”»

Он сказал, что все на него рассчитывали. «Я получаю письма от черных братьев, которые умоляют меня быть осторожным… Я лучше всех знаю, какой это серьезный бизнес. Я сражаюсь не только с одним человеком. Я бросаю вызов всем, показывая, что есть на свете человек, которого не победить, не одолеть… Если я проиграю, то всю жизнь проведу за решеткой. Если я проиграю, мне не видать свободы. Мне придется выслушивать все эти разговоры о том, что я был ничтожеством, набрал вес, спелся с дурными людьми, которые завели меня в тупик. Поэтому я дерусь за свою свободу».

«Али! Али! Али! Али! Али! Али!»

Это было что-то новенькое. Еще никогда его не встречали с таким радушием: ни в его бытность Кассиусом Клеем, ни когда он начал выступать под именем Мухаммеда Али. Во время прошлых боев он всегда был плохим парнем, задирой, выскочкой, предателем. Зрители мечтали увидеть, как его окровавленного вынесут с ринга на носилках. А что теперь? Али до сих пор грозила тюрьма за уклонение от службы, он все еще был мусульманином и одним из самых презираемых черных людей Америки, который вот-вот должен был сразиться с белым человеком в славном штате Джорджия… И преимущественно белая аудитория была на его стороне! Для Лестера Мэддокса это было кошмарное зрелище, все равно что наблюдать, как чернокожий певец Поль Робсон исполняет роль Ретта Батлера в «Унесенных ветром», с той лишь разницей, что происходящее в Джорджии было реальностью.

Черные фанаты съезжались со всей страны, среди них были звезды спорта и общественные деятели: Сидни Пуатье, Дайана Росс, Хэнк Аарон, Коретта Скотт Кинг, Мэри Уилсон, Джулиан Бонд и Эндрю Янг. Кертис Мэйфилд исполнил гимн под акустическую гитару, а комик Билл Косби сидел у ринга в качестве одного из телевизионных аналитиков, правда, его комментарии нельзя было назвать ни смешными, ни аналитическими. Преподобный Джесси Джексон – его афрошевелюра была почти такой же объемной, как у поп-звезды Дайаны Росс, – зашел в раздевалку Али перед боем и по предложению боксера прочитал молитву. Исследователь бокса Берт Шугар сказал, что это событие объединило под одной крышей небывалое количество черных лидеров и несметные кучи денег. Одни из самых известных чернокожих наркодилеров, сутенеров и уличных пройдох также присутствовали на матче, отчасти благодаря Ричарду «Пи-Ви» Киркланду, легендарному баскетболисту из Нью-Йорка, в будущем осужденному за торговлю наркотиками. Он заявил, что купил пятьсот билетов на бой, «потому что решил, что будет здорово, если люди из Гарлема, с которыми [он] вырос, смогут увидеть Али с первых мест у ринга».

Выходцы из Гарлема восторженно прогуливались вверх и вниз по Пичтри-стрит и заглядывали в лучшие отели города. Все в них говорило, что они ждали этого момента, когда черные мужчины и женщины могут нагло прогуляться по южному городу, одетые, как королевские особы. Сутенеры и торговцы наркотиками наряжались даже роскошнее, чем их спутницы; все смеялись и держались развязно, словно заразившись хвастовством Али. Только Али мог устроить такое шоу. Али был живым феноменом, духом, стилем, вызовом демократии и устоявшимся приличиям. Он был Великим уравнителем. Он бил кулаком в лицо белого человека.

Не имело значения, что сам Али руководствовался скорее сиюминутными настроениями, чем конкретной философией. На самом деле это даже играло ему на руку. Али было труднее припереть к стене теперь, когда Элайджа Мухаммад отстранил его от «Нации ислама». В тот момент Али, по словам писателя Бадда Шульберга, «сумел примирить в себе множество идеологических конфликтов и представить их через призму своего черного величия. Каким-то непостижимым образом в нем сплелись черты афроамериканских общественных деятелей Маркуса Гарви и Уильяма Эдуарда Беркхардта Дюбуа, чернокожего певца Поля Робсона, проповедника и одного из первых чернокожих конгрессменов Адама Клейтона Пауэлла, черных мусульман Элайджи Мухаммада и Малкольма Икса, джазового саксофониста Джона Колтрейна, трубача Диззи Гиллеспи и Джимми Брауна, комика Билла Косби и Дика Грегори – все в одном флаконе».

В ночь перед боем то тут, то там стояли лимузины, раскрашенные в психоделические цвета. Куда ни глянь – всюду были люди в пурпурных смокингах с широкими лацканами, словно крылья самолета; шелковые рубашки, расстегнутые до пупка, мужские туфли на платформе высотой четыре дюйма. Были норковые шубы до лодыжек, норковые шляпы и норковые галстуки. Стараясь не отставать от веяний моды, Кэш Клей нарядился в белый двубортный костюм и широкополую шляпу, украшенную красной лентой. Многие из нарядно одетых мужчин дополняли свой гардероб пистолетами, о чем мэр Атланты Сэм Масселл узнал от своего телохранителя только после того, как бой состоялся.

Если Али и волновался, ему отлично удавалось это скрыть. Он энергично шагал среди своих поклонников, хвастался, боксировал с тенью, крутился, одаривал всех своей улыбкой, наслаждался каждой минутой, напоминая всем, что он не растолстел и по-прежнему был человеком из народа и королем мира, в частности – королем черного мира. За время, проведенное вдали от ринга, его эго не уменьшилось ни на йоту. Али был прекрасен и горд собой.

Утро он провел за телефонными разговорами, а затем отправился в «Муниципальную аудиторию Атланты», которая, как выразился один из журналистов, выглядела так, «будто была построена для проведения внушительного родительского собрания». Раздевалка Али была маленькой, чуть шире, чем длина массажного стола у стены. На противоположной стороне стоял туалетный столик с зеркалами, обрамленными лампочками. Преподобный Джесси Джексон, Анджело Данди и Бундини Браун набились в тесную комнату. Журналист Джордж Плимптон присел в углу с блокнотом и ручкой и делал заметки, пока Али спорил с Данди о том, какую раковину надеть. Али решил, что чашка стандартного размера заставляет его выглядеть толстым, но Данди настаивал именно на ней.

Али любовался своим отражением в зеркале раздевалки. Он снова был сильным и стройным, шире в груди и в животе, чем до своей вынужденной отставки. Он расчесал волосы и начал боксировать с тенью, пока его грудь и плечи не заблестели от пота. Затем раздался стук в дверь, и голос сказал: «Время пришло». Али бросил последний взгляд на зеркало и направился к выходу.

Ему впервые предстояло встретиться с соперником моложе себя. Данди, Бундини и Джесси Джексон сопровождали Али, когда тот шел к рингу. Джексон обратился к журналистам, пытаясь перекричать шум: «Если он проиграет сегодня вечером, это будет означать, что слепой патриотизм сильнее несогласия, что протестовать значит ненавидеть свою страну. Это схватка двух философий: “бери или уходи” против “бери и меняй”. Они пытались посадить его за решетку. Они отказались принимать его показания, основанные на религиозных убеждениях. Они забрали его право заниматься своим делом. Они пытались сломать его душу и тело. Мартин Лютер Кинг говорил: “Истина, разрушенная до основания, снова восстанет. Это дух черных. Мы видим его здесь, в Джорджии и повсюду, восставшим против белого человека».

Куорри не представлял бы опасности для молодого Али. Он был ниже и медленнее Али (как, впрочем, и любой другой тяжеловес). Он весил меньше Али. Его руки были короче, чем у Али. И он проиграл не только Джо Фрейзеру, но также Джорджу Чувало, Джимми Эллису и Эдди Мэкену. При этом Куорри обладал мощным ударом и хорошей выносливостью. Он утверждал, что для этого боя тренировался усерднее, чем когда-либо. Ирландец понимал: еще одно поражение, и за ним может закрепиться прозвище, которое было худшим кошмаром любого боксера, – джорнимен.

Али пулей вылетел из своего угла, уверенно устремившись на противника и обрушивая на него град джебов и комбинаций, удар за ударом атакуя лицо Куорри. В этот раз он не дразнился и не валял дурака, как во время некоторых своих боев до изгнания. Молодой Али наносил джеб и танцевал, наносил джеб и танцевал, но двадцативосьмилетний Али наносил джеб и довершил его вторым ударом, используя свою быструю левую руку, чтобы проделать молниеносную комбинацию из левого-правого-левого удара. С первой минуты было ясно одно: джеб Али был как никогда хорош, даже если он не использовал его так же часто. Теперь боксер был больше, с массой 213,5 фунтов [≈ 96,5 кг], отчего было еще поразительнее наблюдать за этими резкими джебами, которые напоминали языки пламени, вырывающиеся из пасти дракона.

Оставалось лишь выяснить, сохранил ли Мухаммед быстроту своих ног. Ответом на этот вопрос могло послужить то рвение, с которым Али ринулся в атаку. В первом раунде он нанес шестьдесят один удар, из них двадцать пять достигли цели, включая шестнадцать джебов и девять силовых ударов. Под конец первого раунда Али выглядел измотанным и рухнул на табурет, словно «кит, выброшенный на берег», как сказал репортер Джерри Изенберг.

Во втором раунде Али, не сбавляя бешеного темпа, нанес сорок девять ударов, из которых двадцать достигли цели. В третьем раунде боец замедлился, «будучи на грани истощения», как вспоминает Анджело Данди, но все еще атаковал, совершив тридцать девять ударов, из которых двенадцать попали в цель. К счастью для Али, один из этих двенадцати ударов в третьем раунде открыл порез над левым глазом Куорри. Когда раунд закончился, рефери остановил бой.

Бундини, Данди, Джесси Джексон и художник Лерой Ниман окружили Али на ринге, поздравляя боксера с победой. Но Али не хвастался. Он не благодарил Аллаха или Элайджу Мухаммада. Вместо этого он похвалил Куорри и передал привет: «музыкальным группам The Supremes, The Temptations, Сидни Пуатье, Биллу Косби и всем моим друзьям среди зрителей, а также Гейлу Сэйерсу, игроку в американский футбол из Чикаго».

Позже он признался, что был недоволен своим выступлением и удивился, что его тело не двигалось так же, как четырьмя годами ранее.

Все же он выиграл, и для него было чертовски приятно вернуться на ринг.

А после закатили вечеринку. В распечатанных приглашениях, которые во время боя раздавались самым богато одетым чернокожим мужчинам и женщинам, говорилось, что кто-то по имени «Огненный шар» устраивал пирушку на ранчо по адресу 2819 Хэнди-Драйв, в районе Кольер-Хайтс, где проживали многие видные чернокожие Атланты. Дом принадлежал известному дельцу по имени Гордон «Chicken Man» Уильямс. Среди гостей преобладали наркоторговцы, сутенеры и бандиты. По прибытии их встречали люди в масках и вооруженные дробовиками. Потенциальных дебоширов отводили в подвал, раздевали до нижнего белья, приказывали им выложить свои пистолеты и ценные вещи в кучу и разложить на полу. Когда в подвале больше не осталось места, мужчинам и женщинам было приказано лежать друг на друге, как поленья. К трем часам утра в подвале уже лежали не менее восьмидесяти человек, включая Кэша Клея. Два дня спустя в Atlanta Journal сообщили, что в тот день было украдено 200 000 долларов, при этом только пятеро пострадавших подали заявление в полицию. Большинство, как и Кэш Клей, были слишком смущены, чтобы признать тот факт, что их обманули. Через шесть месяцев после задержания двое из подозреваемых грабителей были застрелены неподалеку от бильярдной в Бронксе.

«Если бы только грабители знали, с кем они связались, – написал детектив полиции Атланты после убийств, – они никогда бы не пошли на это».