Али был на мели. Он столкнулся с уголовными обвинениями в связи с невыплатой алиментов от своей бывшей жены. Он поссорился со своими родителями. Его собственный адвокат предъявил ему иск, утверждая, что Али задолжал ему 284 615 долларов судебных издержек за проведенную работу, благодаря которой он не угодил в тюрьму по обвинениям в уклонении от призыва.

Тем не менее он сохранял спокойствие. В ситуации, когда ему не нужно было участвовать в боях, тренироваться и проводить время со своей командой, он мог уделять все внимание своей новой жене. Белинда поддержала решение Али отказаться от военной службы, даже если это было чревато тюремным заключением для ее мужа и бедностью для них обоих. Молодые люди все еще узнавали друг друга. Они приспосабливались к тому, чтобы делить пространство в одном доме. В Исламском университете Мухаммада Белинду учили, как быть домохозяйкой, и теперь она использовала эти навыки: каждый вечер стряпала, стирала и гладила одежду для своего мужа. «Она была словно легкомысленная маленькая школьница, – сказала Шарлотта Уодделл, двоюродная сестра Али, которая жила в цокольном этаже дома молодоженов. – Они всегда шутили и смеялись, все время смотрели телевизор, ели попкорн».

Мухаммед и Белинда обожали вестерны и порой изображали ковбоев. «Тебе лучше убраться из города, Белинда, – говорил Али, – молись, чтобы твоя лошадь была расторопной». Тогда Белинда смерила своего мужа холодным взглядом, клала руки на бедра, где покоился ее воображаемый пистолет, и отвечала: «Черта с два, потому что сейчас я достану свою пушку!» Одной ночью, когда Белинда заснула на диване, дверь дома открылась, и мужской голос произнес: «Эй, тебе лучше убраться из города до захода солнца». Голос был знакомым, но не принадлежал Али. Белинда вскочила с дивана, включила свет и увидела в своей гостиной актера Хью О’Брайана, который сыграл вестерн-героя Уайетта Эрпа в телесериалах. Али познакомился с О’Брайаном и уговорил его устроить розыгрыш над своей женой.

«Мне кажется, в то время он был для меня самым лучшим человеком на всем белом свете, – сказала Белинда несколько лет спустя. – Я была так счастлива, когда он не занимался зарабатыванием денег. Для меня это были самые счастливые дни».

Али обладал зверским аппетитом к плотским утехам, и вскоре Белинда тоже научилась получать от этого удовольствие. Али был страстным любовником и обладал прекрасным телом, которое мог высечь сам Микеланджело. В спальне у него был лишь один недостаток, хотя Белинда о нем не догадывалась, пока у нее не появился опыт с другими мужчинами через несколько лет: в вопросах любви Али был эгоистичен, мало заботясь об удовольствии партнерши. Тем не менее семнадцатилетняя девушка не жаловалась и забеременела примерно через месяц после свадьбы.

Отчасти они смахивали на типичных молодоженов. Денег было мало, будущее казалось туманным, а мечты – грандиозными. Белинда беспокоилась, что родственники мужа не очень любили ее – отчасти потому, что она была мусульманкой, а отчасти потому, что Одесса и Кэш все еще скучали по Сонджи. Но Белинде не потребовалось много времени, чтобы подружиться с Одессой. Одесса ладила со всеми. Одесса была единственной, кто мог безнаказанно поставить Мухаммеда Али на место. «Милый, ты симпатяга, но Рок такой красавец, – говорила Одесса, имея в виду своего второго сына Рахмана. – Рок даже сильнее тебя!» Это сводило Али с ума, но любое слово Одессы обращалось в сахар. Другое дело Кэш. Таких, как он, Белинда еще не встречала. Она была шокирована, услышав, что Кэш называет себя «бабником». Как можно таким хвастаться? Кэш сказал Белинде, что ему нравятся женщины с большими ногами и мощной грудью – таких он называл «кобылами». «Но я не оставляю свою жену ради этого дерьма, – сказал он, как будто такая верность должна была произвести впечатление на его невестку. – Моя жена прекрасно это знает».

Разумеется, Одесса знала. В мае похождения Кэша попали на первые полосы луисвиллских газет. Он прохлаждался с двумя друзьями в забегаловке «Курятник Билли Лимпа», когда порог переступила женщина. «Ну, держите меня семеро», – сказал Клей своим друзьям, приметив незнакомку. Согласно «Louisville Courier-Journal», когда Кэш вышел наружу, женщина ударила его ножом в грудь.

Первый год совместной жизни Белинда и Мухаммед Али по большей части провели в Саут-Сайде Чикаго, в кирпичном доме площадью 400 квадратных метров на углу 85-й улицы и бульвара Джеффри. Рахман, который, как всегда, по пятам следовал за своим старшим братом, снял квартиру в нескольких кварталах неподалеку. Дом Белинды и Мухаммеда принадлежал Герберту Мухаммаду или был им арендован, но Элайджа Мухаммад приказал Герберту передать его Али. В нем были две спальни, одна ванная, ковровое покрытие от стены до стены, синий бархатный диван и цветной телевизор, который располагался внутри мраморного камина напротив дивана.

Однажды утром к нему наведался репортер из журнала Esquire. Али с голым торсом развалился на диване, поглаживая свой проклюнувшийся животик. По телевизору показывали телевикторину, которая полностью захватила внимание Али. Боксер похвастался своими новыми гаджетами: маленький пульт дистанционного управления, который позволял ему изменять громкость телевизора, не вставая с места. Идеально для тех случаев, когда брата или Бундини Брауна не было поблизости. Али не сводил глаз с экрана, попутно пытаясь убедить своего посетителя, что даже в изгнании у него много дел. «Сегодня вечером, – сказал Али, – устраивают большой мюзикл и хотят, чтобы я сказал пару слов. Еще мне позвонили из одного колледжа в Хартфорде, я забыл его название, хотят, чтобы я приехал… Всегда что-то, да есть… Я нарасхват». Создавалось впечатление, что Али без вопросов принял бы любое формальное приглашение, даже если от него потребовалось бы просто открыть конверт, стоя на сцене.

Позади камина находилась зеркальная стенка, и время от времени Али поглядывал на нее, чтобы проверить, производят ли его слова должный эффект на собеседника. «Я просто не могу прохлаждаться без дела. Ведь я не представляю бокс – я борюсь за свои убеждения и всецело поддерживаю свободу черных людей. Естественно, что ко мне приходят единомышленники, которые борются с тем же врагом, но в меньших масштабах. – Затем он перешел на шепот, цитируя среднего темнокожего: – Ты говоришь за меня, брат, ты говоришь за меня. Я работаю на белого человека, но ты говоришь за меня. – Он опять повысил голос. – Поэтому я выступаю на сотне разных мероприятий и никогда не откажусь от приглашения, пока я говорю во имя свободы».

Около 12:30 дня, надев полосатую рубашку и черную кожаную куртку, Али пригласил репортера в машину и сообщил, что едет забирать Белинду из центра города, где она посещала школу секретарей в Чикаго-Луп, чтобы научиться выполнять письменную работу для Али. Али отвозил ее в школу каждое утро и забирал оттуда каждый день. Его «Эльдорадо» ждал у обочины. Когда он ехал на север по Лейк-Шор-Драйв, стараясь не превышать ограничение скорости в сорок пять миль в час, он установил небольшой проигрыватель под приборной панелью и продолжил рассказывать, что на фоне своей чрезвычайной занятости едва находил время для религиозных занятий. «Видите ли, я проповедник, поэтому должен разбираться в этих вещах из-за вопросов, которые мне задают», – сказал он.

Когда Али доехал до Чикаго-Луп, Белинда, на третьем месяце беременности, забралась на заднее сиденье автомобиля. Али высадил ее у дома и попросил приготовить стейк и овощи на обед, а затем отчалил, добавив: «Нас ждут важные дела». После этого он направил свой и без того блестящий «Эльдорадо» на автомойку. Когда автомойка оказалась закрытой, он вернулся домой, чтобы посмотреть телевизор. Репортер Леонард Шектер иногда с трудом мог понять Али. С одной стороны, Али жаловался на то, что дядя Сэм пытался заморить его голодом и унизить. С другой стороны, он был благодарен правительству за то, что его освободили под залог и позволили путешествовать по стране, и говорил, что должен соблюдать осторожность, чтобы не ляпнуть или не сделать что-то лишнее, что заставило бы федералов изменить свое мнение.

Белинда подала ужин. Али поперчил свою вареную бамию и капусту.

– Белинда, принеси мне немного диетической колы, – сказал он.

– Белинда, принеси стейк.

– Белинда, принеси мне немного коричневого сахара.

Он объявил, что стейк был слишком жестким.

– Принеси мне курицу.

– Она холодная, – сказала Белинда.

– Все равно неси ее.

Он быстро поел, вышел из-за стола и направился в свою спальню, чтобы переодеться, напевая песню Ain’t Too Proud to Beg. Когда Белинда присоединилась к нему в спальне, Шектер услышал, как пара заворковала. Али появился в блестящем черном костюме, белой рубашке, черном галстуке и сказал, что собирается показать репортеру, чем он сейчас занимается в отрыве от бокса. Они поехали в салон красоты и парикмахерскую La Tees на Саут-Дрексел-авеню, а затем на 79-ю улицу, где зашли к репортерам и редакторам «Слова Мухаммада». Перемещаясь по городу, Али не обращал внимания на знаки, запрещающие парковку. В поздние годы он говорил друзьям, что бордюр, окрашенный в желтый или красный цвет, стал для него личным приглашением припарковаться. Его друзья до конца не были уверены, шутит Али или нет. В редакции газеты он открыл ящик шкафа с тысячами фотографий своей боксерской карьеры. Он вытащил стопку, некоторое время предавался воспоминаниям и положил их обратно.

Затем они снова сели в машину и направились в ресторан «Шабазз» на 71-й улице за большим куском шоколадного торта, который Али прикончил за пять подходов. По пути он купил кусок бобового пирога и съел его в один присест. Перед тем как сесть в машину, Али каждый раз искал свои ключи. Они всегда оказывались в разных карманах. Бывало так, что он запирал их в самой машине.

Они прибыли в театр, где было запланировано его выступление, но он приехал на два часа раньше, так что двери были заперты. Чтобы скоротать время, он бродил по тротуару, пытаясь привлечь внимание прохожих. «У меня чешутся кулаки! – рявкнул он так, чтобы все вокруг услышали. – Кто здесь самый крутой?»

Поведение Али расстроило Шектера. Боксер казался потерянным. Автор одного из известнейших журналов Америки конспектировал каждое его слово и действие, но этого было недостаточно, чтобы насытить его эго. Али предстояло убить два часа, прежде чем вокруг него соберется аудитория, но боксер не был способен наслаждаться тихим моментом уединения, предаться самопознанию или хотя бы узнать поближе человека, который целый день сопровождал его в поездках по городу. Перед тем как их встреча подошла к концу, репортер спросил Али, боялся ли он попасть в тюрьму. Али превратил свой ответ в хвастливую браваду.

«Кто в здравом уме хочет попасть в тюрьму? – сказал он. – Я привык быть свободным, словно птица в небе. В тюрьме у тебя нет ни жены, ни свободы. Тебя ограничивают в пище… каждый день за решеткой, один… Человек должен серьезно относиться к своим взглядам, чтобы пойти на такое».

В Esquire решили сделать историю Шектера темой номера. За дизайн отвечал Джордж Лоис, арт-директор журнала. Когда Али прибыл в нью-йоркскую студию, чтобы сфотографироваться, Лоис показал боксеру репродукцию картины Боттичини «Святой Себастьян», на которой был изображен христианский мученик, привязанный к дереву, его тело было утыкано стрелами. Лоис попросил Али повторить эту позу.

Али на секунду задумался.

«Эй, Джордж! – ответил он. – Этот парниша христианин!»

Лоис, некогда член Греческой православной церкви, объяснил, что Себастьяна казнили за его обращение в христианство, точно так же, как Али подвергся гонениям за обращение в ислам. Арт-директор попросил у Али разрешения позвонить Элайдже Мухаммаду для того, чтобы окончательно уладить вопрос. Али согласился, и Лоис провел следующие десять минут, обсуждая по телефону образы и религиозный символизм с лидером «Нации ислама». Элайджа Мухаммад, который, как никто другой, понимал силу средств массовой информации, благословил этот сюжет.

Стрелы были слишком тяжелыми, чтобы держаться на теле Али с помощью клея, поэтому команда Esquire подвесила их на леске, закрепив ее на перекладине под потолком. Али, одетый лишь в белые боксерские шорты Everlast, белые боксерки и белые носки, должен был стоять на месте, пока фотограф Карл Фишер и его помощники выравнивали стрелы с пятнами бутафорской крови на теле боксера – две раны на груди, одна у сердца, две на животе и одна на бедре. Лоис был поражен терпением Али и его хорошим настроением. В какой-то момент боец указал на стрелы и дал каждой имя: «Линдон Джонсон, генерал Уильям Уэстморленд, министр обороны Роберт Макнамара…»

Разумеется, когда Али позировал для Джорджа Лоиса, никто представить себе не мог, что удачный момент появления этой обложки многократно усилит ее эффект. Четвертого апреля 1968 года, в момент появления журнала на прилавках, Мартин Лютер Кинг находился в Мемфисе, чтобы выступить на митинге бастующих мусорщиков и разрекламировать свою кампанию против бедности. В 18:05 Кинг был убит на балконе мотеля «Лорейн» выстрелом из винтовки. Пуля попала ему в грудь.

Али сказал журналистам: «Доктор Кинг был моим великим Черным братом, и его будут помнить на протяжении тысячелетий». Впоследствии он отзывался о нем не так лестно, называя Кинга «лучшим другом Белой Америки».

Роберт Кеннеди, который недавно объявил о планах баллотироваться в президенты, узнал об убийстве за считаные минуты перед своим выступлением в Индианаполисе. Вместо запланированной речи он произнес импровизированную хвалебную оду: «Мартин Лютер Кинг посвятил свою жизнь тому, чтобы между людьми царили любовь и справедливость. Он погиб на пути к этой цели. В этот трудный день, в это трудное для Соединенных Штатов время, возможно, будет уместно спросить себя, что мы за нация и в каком направлении мы хотим двигаться. Черные люди… в вас могут бурлить горечь, ненависть и жажда мести. Мы можем двигаться в этом направлении, как страна, расколотая на две половины – чернокожие с чернокожими, белые с белыми, переполненные ненавистью друг к другу. Или мы можем приложить усилия, как это сделал Мартин Лютер Кинг, чтобы понять, осмыслить и прекратить это насилие, остановить бойню, которая охватила наши земли, и пытаться понимать, сострадать и любить».

Два месяца спустя Роберт Кеннеди был убит в отеле после своей речи в Лос-Анджелесе.

Это были одни из самых неспокойных периодов в американской истории. Беспорядки вспыхнули на съезде Демократической партии в Чикаго. Даниэль и Филип Берриган возглавили группу католических активистов, которые заполучили в свои руки сотни повесток и подожгли их самодельным напалмом, что вызвало эскалацию антивоенных протестов по всей стране. Женщины, боровшиеся за равные права, выбрасывали свои бюстгальтеры, швабры, сковороды и пояса в мусорные баки в знак протеста на конкурсе красоты «Мисс Америка» в Атлантик-Сити. Ричард Никсон победил на президентских выборах, но сторонник сегрегации губернатор Алабамы Джордж Уоллес, выступая в качестве независимого кандидата, получил почти 10 миллионов голосов. Чернокожие спортсмены Томми Смит и Джон Карлос подняли вверх кулаки в знак протеста против расовой дискриминации во время церемонии награждения Олимпийских игр в Мехико, жест, который был немыслимым до акта неповиновения Али.

На фоне всех этих событий на обложке журнала Али предстал перед американцами в образе святого Себастьяна – человек, который страдал за свои убеждения, мученик, пронзенный стрелами. Если поначалу некоторые афроамериканцы сочли религию Али уловкой, а белые американцы недоумевали, почему Али поддерживает губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса во взглядах на сегрегацию, то теперь с каждым днем, с каждым новым бунтом и маршем протеста эти вопросы отходили на второй план. Все вокруг утопало в хаосе, насилии и беспорядке. И кровь лилась не только из ран Али.

6 мая 1968 года 5-й окружной апелляционный суд США признал Али виновным за уклонение от призыва, постановив, что деятельность мусульманского проповедника или соображения совести не были законными основаниями для освобождения от призыва на военную службу. Его также отказались призвать жертвой дискриминации. Если он откажется идти в армию, то попадет в тюрьму.

Али оставался на свободе, поскольку его адвокаты готовили апелляцию в Верховный суд США. «Нация ислама» уже одолжила ему 27 000 долларов, чтобы помочь покрыть некоторые юридические и жилищные расходы. Он выплатил этот долг и вскоре одолжил еще 100 000 долларов. Но даже увязнув в долгах, он изо всех сил старался держать под контролем свои счета. Начиная с осени 1967 года главным источником его заработка было чтение лекций в университетских городках, что приносило ему от пятисот до трех тысяч долларов за выступление.

Лекции оказались для Али настоящей нервотрепкой, ведь он не был уверен в своих навыках чтения и письма и не знал, какие вопросы приготовят для него студенты. Он слушал записи проповедей Элайджи Мухаммада и читал книгу Мухаммада «Послание чернокожему в Америке», нерасторопно переписывая строки и мысли из этих источников на карточки, которые хранил в кармане пиджака. Это была кропотливая работа. Для Али это было началом битвы против дислексии и плохих навыков чтения, которые мешали ему с самого детства. В последующие годы он заполнил сотни, если не тысячи, карточек отрывками из писаний Элайджи Мухаммада и цитатами из Корана. Он также читал христианскую Библию, пытаясь выявить противоречия в тексте, и записывал их. Он приглашал репортеров к себе домой или в гостиничные номера, вытаскивал эти карточки и порой читал их часами напролет.

Для организации лекций он нанял агента, который размещал рекламу в крупной газете Variety. В ней Али был изображен в боксерских перчатках, а текст гласил: «Мухаммед Али, чемпион мира в супертяжелом весе (Кассиус Клей), доступен для лекций – лекции по всей стране – выступления на мероприятиях – театры – ярмарки – арены – колледжи – университеты – одноразовые представления».

В своих выступлениях перед студентами в 1967-м и 1968-м Али старался быть кратким. Он клялся в верности Элайдже Мухаммаду, напоминал слушателям, что доказал свою религиозную приверженность, разведясь со своей первой женой и лишившись многомиллионного дохода. Он хвастался, что ему по-прежнему принадлежит титул истинного чемпиона в тяжелом весе и он будет оставаться чемпионом, пока кто-нибудь не победит его на боксерском ринге. Он насмехался над другими бойцами, а для тех, кто при взгляде на его раздобревшее лицо сомневался, сохранил ли боксер былую форму, Али демонстрировал свою скорость и ловкость, молниеносно молотя по воздуху и демонстрируя быструю работу ног под аплодисменты публики. Разумеется, говорил он и о своем неприятии войны.

«Cыты по горло» – этот слоган часто красовался на футболках в ту эпоху. Казалось, что все сошли с ума и кинулись в наступление. Каждый находил свой повод для протеста. Некоторые протестовали в самом широком смысле этого слова. Одни отвергали устоявшийся порядок, уходили из школ, разрывали браки, круто меняли жизни. Другие принимали наркотики и отращивали волосы. Третьи колесили по дорогам и жили в своих машинах с чувством, что никому и ничем не обязаны, кроме самих себя. Кто-то отправлялся в Миссисипи и Алабаму, в сердце борьбы за гражданские права, чтобы принять участие в регистрации избирателей и акциях протеста. Но по мере того, как борьба чернокожих за власть обострялась, а крупные города охватывали беспорядки, многие белые активисты направили свою энергию в антивоенное движение. Чем крупнее становилось движение, тем явственнее протестующие ощущали, что их голоса могут быть услышаны. И если они будут достаточно смелыми, достаточно многочисленными и решительными, то смогут заставить дядю Сэма убраться из Вьетнама.

«Мне следовало бы перелететь океан, чтобы помочь свободному народу Южного Вьетнама, – сказал Али на одной из лекций, – и в то же время мои люди подвергаются жестокому обращению здесь, у себя на родине. Как бы не так! Я хотел бы заявить тем из вас, кто считает, что я лишился слишком многого: я получил все. У меня есть душевное спокойствие, у меня чистая свободная совесть, и я горжусь этим». Он сказал, что лучше отправится под расстрел, чем отречется от Элайджи Мухаммада и ислама.

Он подстраивал свои выступления под конкретную аудиторию. Чернокожим слушателям Университета Пенсильвании он заявил, что интеграция никогда не будет работать. «В интеграции негров с белыми нет смысла, – сказал он. – Белые не хотят, чтобы черные цыпы разгуливали по их районам, и мы не хотим, чтобы белые цыпы шастали по нашим». Он сказал, что ни один белый мужчина не захочет сына со странными волосами и светло-коричневой кожей, равно как и черный мужчина не пожелает ребенка кремового цвета.

В Аппалачском государственном университете Северной Каролины он вновь выразил восхищение перед белым сторонником сегрегации Джорджем Уоллесом и повторил свои слова о разных животных и людях мира, которые предпочитали жить среди своих сородичей. «Китайцам нравится жить с китайцами, – сказал он, – потому что они едят палочками, и им нравится эта музыка, динь-пинь-донг. Они не врубаются в Джонни Кэша». В той же лекции он сказал: «Черный человек был лишен своего языка, рабов разводили словно скот… они были лишены своей религии, своего бога, своей культуры. В итоге мы получаем нацию, которую прозвали неграми, чье сознание пребывает в спячке. И этот сон длится 500 долгих лет».

В Лос-Анджелесе он насмехался над движением «Власть черным», заметив, что современные негры-радикалы «носят африканские прически, африканскую одежду и встречаются с белыми девушками». Стрижки имели значение. Лозунг темнокожих активистов «Черный это красиво» стал призывом к сплочению и бросал вызов старым предрассудкам. Для многих молодых мужчин и женщин в 1960-х годах быть черными и красивыми означало отрастить длинную пышную шевелюру. Али в этом вопросе сохранял компромисс: его волосы были длиннее, чем у большинства членов «Нации ислама», но не такими длинными, как у радикально настроенной молодежи.

«Мы не негры, – сказал он в Ричмонде, штат Вирджиния. – Все люди на этой планете называются в честь своей страны. Людей из Мексики называют мексиканцами. Людей из России называют русскими. Людей из Египта называют египтянами… А теперь скажите, какая страна называется “Негры”?» Эта реплика всегда заставляла аудиторию покатываться со смеху, хотя позднее люди чесали в затылке, когда до них доходило, что сравнение Али не имело смысла, ведь раса и национальность были двумя совершенно разными понятиями.

В Спрингфилде, штат Массачусетс, Али сравнил протестующего афроамериканца с быком, который решил бодаться с поездом. «Это очень-очень храбрый бык, – сказал Али. – Но следы копыт это единственное, что он оставит после себя».

В Фениксе он сказал, что завязал с боксом и отныне его единственная цель это «сражаться за свой народ».

Не обходилось и без нарушителей спокойствия, которые публично называли его уклонистом. Порой критики указывали на некоторые изъяны в его логике, возражая, например, что красные и синие птицы принадлежат к разным видам, поэтому едва ли могут зачать общее потомство. Но большинство слушателей Али, которые состояли из либерально настроенных белых студентов, были очарованы его искренностью и добродушным юмором. Али призвал их пересмотреть свои предрассудки, не угрожая расправой, как это делали лидеры «Черных пантер». Под конец своих лекций Али снова и снова призывал людей в аудитории выкрикивать его имя, пока не добивался нужной громкости: «Кто-о-о-о-о величайший? Кто-о-о-о-о чемпион? Кто-о-о-о-о самый величайший из всех?»

18 июня 1968 года Белинда родила на свет первого ребенка. Элайджа Мухаммад посетил больницу и предложил назвать девочку Мариюм.

Али был без ума от Мариюм, но считал, что Белинда должна заботиться о ребенке, и терял самообладание, когда Мариюм капризничала. «Аллах, – сказал он, – сделал мужчин, чтобы они заботились о женщинах, и женщин, чтобы те шли за мужчинами; не имеет значения, находятся они в вертикальной или горизонтальной позиции. Это просто естественно». Он сказал репортеру журнала Ebony, что не планирует никакой особой карьеры для своей дочери: «Все, что я хочу, это чтобы она стала чистым, праведным человеком, хорошей мусульманкой, хорошей сестрой, может быть – учителем черных детей».

Пока Белинда оставалась с ребенком дома в Чикаго, Али продолжал гастролировать по кампусам. Он также согласился стать партнером новой сети ресторанов быстрого питания в Майами под названием «Чампбургер». Три белых человека – биржевой маклер, бухгалтер и юрист – основали корпорацию и пригласили Али за его способность продвигать бренд и привлекать инвесторов. Когда его спросили, как он относится к бизнесу с белыми партнерами, Али сказал: «Мы, мусульмане, каждый день ведем бизнес с белым человеком. Но мы не зависим от него, мы не дядя Том… Они знают, что я считаю, что они дьяволы, и я не отказываюсь от своих слов, когда они спрашивают меня».

Акции «Чампбургера» появились на Нью-Йоркской фондовой бирже по цене пять долларов за штуку, прежде чем первый ресторан сети открыл свои двери. Проект был нацелен на быстрое расширение путем открытия ресторанов в черных кварталах и продажи франшизы преимущественно темнокожим бизнесменам, хотя, согласно прогнозам, рост мог бы сдерживаться, попади Али в тюрьму за уклонение от призыва. Али владел шестью процентами акций, и в обмен на свою долю он должен был рекламировать рестораны и позволять использовать свой имидж в рекламе. С одним репортером он поделился своими ожиданиями, что компания откроет пятьсот ресторанов в течение первого года работы. Первый «Чампбургер» должен был открыться в декабре на 62-й улице и 17-й Северо-западной авеню в Майами. Фирменным блюдом ресторана станет гамбургер «Чампбургер с душевным соусом» за сорок девять центов. В меню также будут хот-доги, жареная курица и жареная рыба.

«Это поможет черным людям начать бизнес и влиться в экономическую систему, – сказал Али. – Каждый работник в этих заведениях будет чернокожим».

16 декабря, когда до открытия первого «Чампбургера» оставались считаные недели, Али был помещен в тюрьму округа Дейд за неуплату автомобильных штрафов.

«Может быть, это время пойдет мне на пользу, – сказал он про свое десятидневное заключение. – Я ведь еще никогда не страдал». Он добавил, что его короткое тюремное заключение может стать хорошей подготовкой, если его приговорят к пяти годам за уклонение от призыва. Али выпустили еще до Рождества, и как раз вовремя, к торжественному открытию «Чампбургера».

Али получил еще один чек, на этот раз номиналом десять тысяч долларов, снявшись в постановочном бое с бывшим чемпионом в тяжелом весе Рокки Марчиано. Предполагалось, что победителя определит компьютер, но продюсеры сняли два финала: в одном Али остановил Роки, нанеся тому порезы, а в другом Марчиано побеждает превосходящего в размерах и скорости противника неубедительным нокаутом. Специально для съемок Марчиано привел себя в форму, сбросив сорок фунтов, но сама идея фильма была нелепой, а вид Али в боксерских шортах наводил лишь на одну мысль: чемпион съел слишком много «Чампбургеров».

Кажется, что Али не скучал по боксу, по крайней мере, пока мог собирать вокруг себя толпы людей и привлекать внимание журналистов. Однажды он вместе с журналистом New York Times выехал из Нью-Йорка, чтобы прочитать лекцию в Монмут-колледж, недалеко от побережья Нью-Джерси. Репортер заметил, что Али «не беседует, а ведет монолог. Когда мы касаемся темы, о которой его неоднократно спрашивали раньше, он словно запускает ленту в своей голове и выливает поток слов». Когда он добирался до самых лучших частей своего спича, Али протягивал руку и включал верхнее освещение, давая сигнал репортеру, что сказанное им сейчас было чертовски хорошим и это надо записать.

Однажды в Чикаго спортивный журналист Дик Шаап пригласил Али на обед. Том Сивер, звездный питчер «Нью-Йорк Метс», тоже был среди гостей. Сивер только что завершил потрясающий сезон, в котором выиграл двадцать пять игр и сделал «Метс» триумфаторами чемпионата США по бейсболу. Разговор за столом выдался громким, и Али говорил больше всех. В разгар ужина Али остановился посреди одного из своих монологов, повернулся к Сиверу и сказал: «Эй, а ты хороший парень. Ты спортивный журналист?»

Так проходил день за днем. Перед Али появлялась красная дорожка, куда бы он ни шел. Путешествуя по крупным городам и читая лекции преимущественно в студенческих городках, где были популярны антивоенные протесты, Али изолировал себя от американцев, считавших его непатриотичным. Скорее всего, он не читал гневных писем, которые публиковались в газетах, и уж конечно не видел сотен, если не тысяч сообщений, полученных Белым домом и Министерством юстиции США от простых американцев, которые не могли понять, почему человек, осужденный за уклонение от призыва, не был заключен в тюрьму за свое преступление. Одно из таких писем, отправленных в министерство юстиции от семейной пары из Тампы, штат Флорида, выражало мнение многих:

Уважаемые господа,

С уважением спрашиваем, почему этот «суперпатриот» Кассиус Клей, или как он себя сейчас называет, все еще на свободе, в то время как других американских мальчиков убивают и калечат во Вьетнаме. Один из наших сыновей воюет во Вьетнаме, а второй собирается туда поехать. Неужели наше великое Министерство юстиции боится этого болвана Клея и всего негритянского населения в целом? У нас создалось именно такое впечатление.

Чернокожий капрал Билл Барвик написал президенту Джонсону из Вьетнама, сказав, что «Кассиус Клей, простите, Мухаммед Али», был главной темой для обсуждения среди солдат. «Все только о нем и говорят, – писал он в письме от 24 июня 1967 года. – Если Кассиусу Клею сойдет это с рук, то мой брат, или молокосос из центра города, или любой чертов умник попробует сделать то же самое». Для Барвика дело Али служило доказательством, что закон работал иначе для тех, кто, подобно Али, был «более могущественным и финансово успешным, чем люди, которые сейчас служат в вооруженных силах».

Али не изменял себе даже несмотря на ожесточенные споры вокруг его персоны. Однажды в Нью-Йорке он вышел из вестибюля гостиницы и вместо того, чтобы быстро пройти к ожидающей его машине, начал ждать, пока прохожие не узнают его. Большинство знаменитостей предпочитали избегать охотников за автографами и зевак, но не Али. Всякий раз, когда ему предлагали выйти через черный ход или воспользоваться служебным лифтом, чтобы избежать ненужного внимания, он отказывался. Водителю он велел припарковаться на самой оживленной, самой людной улице, которую он только мог найти. У Али всегда находилось время для восхищенной толпы.

«Да, мэм, – говорил он, – это не сон. Перед вами Мухаммед Али собственной персоной, чемпион мира в тяжелом весе».

Толпа перед отелем росла.

«Видите мой новый лимузин? – спросил он. – Купил его буквально на прошлой неделе за 10 000 долларов, за наличные, детка. Они думают, что могут поставить меня на колени, забрав мой титул и запретив мне драться… Черта с два! Я не работал два года и не прогнулся перед белым человеком и при этом покупаю лимузины – не хуже, чем у президента Соединенных Штатов. Просто посмотрите на это! Разве это не мило? Идите и скажите всем, что Мухаммеда Али еще рано списывать со счетов».