Его главным врагом было одиночество. Так было всегда, но сейчас Али съедала смертная тоска, когда не с кем было боксировать, когда пропал смысл тренировок, когда его адвокаты боролись с правительством и не было слышно выкриков болельщиков.

18 мая 1967 года он был задержан полицией Майами и арестован за вождение без прав и за неявку в суд из-за более раннего нарушения правил дорожного движения. Он провел около десяти минут в тюрьме, прежде чем за него внесли залог.

Вскоре он вернулся в Чикаго и посетил ресторан «Шабазз» на 71-й улице, где подавали фасолевый суп и пирожки с фасолью по особому рецепту Клары Мухаммад, жены Элайджи Мухаммада. Али приметил знакомое лицо за прилавком, семнадцатилетнюю девочку по имени Белинда Бойд, с которой он встречался раньше во время посещения Исламского университета Мухаммада, и видел за работой в одной из пекарен «Нации ислама». Шарф покрывал ее голову, а длинное платье скрывало ее тело. Герберт Мухаммад предложил Али навестить Белинду в ресторане, предполагая, что она могла бы стать хорошей женой.

Мухаммед Али был прекрасным принцем «Нации ислама». Каждая девочка в школе Белинды была влюблена в него, но она любила его сильнее всех. Ее любовь «росла в геометрической прогрессии», как вспоминала Сафийя Мухаммад-Рахма, одноклассница Белинды и дочь Герберта Мухаммада. Она вынашивала эту любовь годами. «Она просто знала, что выйдет за него замуж», – сказала Сафийя.

Но колени Белинды не задрожали, когда принц вошел в ресторан.

«Ты знаешь, кто я такой?» – спросил Али.

Белинда не улыбалась и не хлопала ресницами. Она была высокой и стройной, но не худышкой. Белинда занималась карате. Она держалась уверенно и прямо. Краем глаза она заметила, как Али улыбнулся и прошел мимо ожидающих клиентов, чтобы заказать тарелку супа. Когда он добрался до стойки, Белинда резко обратилась к нему: «Вы решили вклиниться в очередь?»

Али застыл, прошел в конец очереди и дождался своего череда.

Белинда была дочерью Раймонда и Амины Бойд из Блю-Айленда, Иллинойс, пригорода чикагского Саут-Сайда, который населял рабочий класс. Завершив свое обучение в школе Элайджи Мухаммада для мусульманских мальчиков и девочек, она устроилась на работу в пекарню и в ресторан. Она любила работу, любила общаться с клиентами, любила зарабатывать деньги и откладывать на колледж. Она давно была влюблена в Али и ревновала, когда узнала, что боксер женился на Сонджи Рой. Белинда не видела никого красивее Сонджи, она была словно чернокожей Элизабет Тейлор, а Али был ее Ричардом Бертоном.

По словам Белинды, если бы брак Сонджи и Али не распался, она бы довольствовалась усердной работой, помогала бы родителям по дому и вела бы тихую религиозную жизнь, следуя указаниям своего принца на страницах «Слова Мухаммада» и по телевидению. «Меня не интересовали парни, – сказала она несколько лет спустя. – Я не думала о том, чтобы выйти замуж». Но после развода Али и по достижению семнадцати лет весной 1967 года мысли Белинды вернулись к мужчине ее мечты. Она призналась, что ее привлекали не его слава или внешность, а его мусульманский потенциал. Несколько недель Али навещал ее на работе и звонил ей по телефону. Однажды после работы, когда она под дождем дожидалась автобуса, Али предложил Белинде подбросить ее до дома в своем длинном серебряном «Эльдорадо». Она отказалась, сказав, что девушке не следует одной садиться в машину к мужчине. Али в своем «Эльдорадо» следовал за автобусом Белинды до 150-й улицы на Блю-Айленде. Когда Белинда вышла из автобуса, Али снова предложил ей прокатиться. Она сказала, что предпочитает идти пешком. Али включил проблесковый маячок и поехал рядом, высунув голову из окна и болтая с ней, пока она не преодолела последние три мили пути до дома.

Позже, когда Али посетил дом на Блю-Айленде, где проживала Белинда со своими родителями, это выглядело так, словно к ним заглянул сам Сидни Пуатье. Соседи высыпали из своих домов, чтобы увидеть его. И вот она, девочка семнадцати лет, девочка, которая никогда не путешествовала, девочка, у которой не было особого образования помимо того, что она получила в школе «Нации ислама», внезапно попала под покровительство одного из самых красивых и знаменитых спортсменов в мире, настоящего героя, взрослого мужчины, который уже видел мир, уже был женат, который знал важных людей. Он был невообразимо сильным и красивым. Как она призналась, рядом с ним ее голова шла кругом. Но она решила не показывать этого. У нее было чувство, что под ширмой хвастовства Али был неуверенным маленьким мальчиком, который хотел, чтобы им командовали. Она ощущала, что ей следует показать ему силу.

Белинда была девственницей. В процессе ухаживаний Али никогда не настаивал на сексе, даже когда они начали обсуждать брак. Но однажды, заглянув к ней домой, Али спросил у Белинды разрешения взглянуть на ее ноги. «Я хочу посмотреть, что меня ждет», – сказал он. Это было сказано в шутку, без доли угрозы, но Белинда ответила с каменным лицом: «Ты ничего не увидишь. Ни одним глазком, ни на секундочку, ни самую капельку».

Строить отношения с таким человеком, как Али, с его непомерным самолюбием и не менее сильным либидо было непросто, особенно для такой молодой девушки. Но Белинда была не из робкого десятка. Ей казалось, что Али только начинал ценить силу и красоту ислама. Он только-только начинал вести себя так, как подобает истинному мусульманину. «Я хотела направить его, – сказала она, – чтобы он мог стать, как мой отец».

Ее подруга Сафийя была другого мнения и сказала, что это Белинда хотела, чтобы ее воспитывали. Белинда знала об Али все. Она цитировала Али. Она подражала Али. Возможно, именно поэтому вместо бокса она занималась карате. «Она очень любила Али, – сказала Сафийя, – она хотела быть Али».

Они поженились 18 августа 1967 года на церемонии, которую провел баптистский священник доктор Моррис Тайнс в доме Али на 850 °Cаут-Джеффри-бульвар в Чикаго. Родители Али вылетели в Чикаго на службу, но приехали слишком поздно и успели только на банкет. Герберт Мухаммад стоял рядом с Али на правах его свидетеля. В Chicago Defender отметили, что свадьба, как ни странно, была христианской, потому что «у мусульман нет собственной церемонии бракосочетания», хотя Тайнс в своих речах упоминал об исламе.

Свой медовый месяц пара провела в Нью-Йорке. Поездка была свадебным подарком от исламского проповедника Луиса Икса, который недавно взял себе имя Луис Фаррахан.

Белинда была в восторге, но вместе с тем она начинала понимать, что они не будут жить подобно королевским особам.

Лишь спустя время до нее дошло: «Я вышла за безработного мужчину».

В то время как Али ожидал, пока суд рассмотрит выдвигаемые против него обвинения в уклонении от службы, мир бокса начал готовиться к турнирам и трансляциям боев, которые выявят следующего чемпиона-тяжеловеса. Даже белые журналисты, которые были не лучшего мнения об Али, признали, что никто из претендентов – Оскар Бонавена, Джимми Эллис, Леотис Мартин, Карл Милденбергер, Флойд Паттерсон, Джерри Куорри, Тэд Спенсер и Эрни Террелл – даже близко не мог сравниться с Али. Победитель турнира, скорее всего, встретится с Сонни Листоном, угасающей звездой, или Джо Фрейзером, восходящей звездой.

С учетом не самого впечатляющего списка претендентов некоторые из руководителей боксерского бизнеса начали подумывать о том, чтобы убедить Али заступить на символическую службу в армию США. Если бы он согласился проводить показательные бои для солдат, как это делал Джо Луис во время Второй мировой, то мог бы избежать тюрьмы и вернулся бы в бокс через пару лет. С другой стороны, если бы он продолжил уклоняться от призыва, то дорога на ринг могла бы закрыться для него навсегда.

Спонсорская группа Луисвилла уже пыталась вразумить Али, объяснив, сколько денег он потеряет. Весной 1967 года Боб Арум, адвокат, возглавлявший «Мэйн Баут», планировал повторить попытку. В том году «Мэйн Баут» все еще был сторонним проектом для Арума, который занимался юридической практикой в Нью-Йорке. Один из старших партнеров в его фирме, Артур Крим, был влиятельным юристом в сфере развлечений и главным советником президента Линдона Джонсона. «Крим отправился на встречу с Линдоном Джонсоном, – вспоминает Арум, – и тогда Линдон Джонсон предложил сделку… что ему [Али] не нужно будет воевать и носить форму, он просто должен будет устраивать показательные бои на армейских базах». По словам Арума, если Али заключит сделку, ему, возможно, позволят и дальше профессионально заниматься боксом, даже во время службы своей стране.

Арум попросил Джима Брауна, игрока в американский футбол и одного из его партнеров в «Мэйн Баут», помочь убедить Али заключить сделку. Браун организовал встречу, на которую созвал многих ведущих чернокожих спортсменов страны, включая баскетболистов Билла Рассела и Льюиса Алсиндора (который впоследствии взял имя Карим Абдул-Джаббар), а также Кертиса Макклинтона (из «Канзас-Сити Чифс»), Бобби Митчелла («Вашингтон Редскинз»), Сида Уильямса («Кливленд Браунс»), Джима Шортера («Вашингтон Редскинз»), Уолтер Бича («Кливленд Браунс»), Вилли Дэвиса («Грин-Бей Пэкерс») и Карла Стоукса, известного черного адвоката из Кливленда, который станет первым черным мэром этого крупного американского города. Встреча состоялась в Кливленде, в офисе организации «Индустриально-экономическое объединение чернокожих». Спустя годы Браун и журналисты назовут это собрание испытанием искренности Али и трибуной для его черных товарищей – заявить о поддержке принципиальной позиции боксера. Выслушав страстную речь Али и поставив перед ним сложные вопросы, эта группа выдающихся афроамериканцев согласилась обратиться к средствам массовой информации и оказать свою поддержку. По крайней мере, в таком свете это событие представили впоследствии. В действительности главной темой встречи были деньги, а лишь затем принципы.

Арум, Браун, Герберт Мухаммад и другие партнеры «Мэйн Баут» потеряют хороший источник дохода, если Али больше никогда не сможет заниматься боксом. В основе заработка «Мэйн Баут» лежали ТВ-трансляции, и вряд ли у кинотеатров выстроятся многомиллионные очереди, чтобы посмотреть на бой Джерри Куорри против Тэда Спенсера. Вдобавок не было гарантий того, что другие бойцы подпишут контракт с «Мэйн Баут». Али был предан компании из-за своей благосклонности Герберту Мухаммаду и являлся самым ценным ее активом, но вне ринга был бесполезен. Арум надеялся, что Браун и другие выдающиеся черные спортсмены убедят Али заключить сделку с военными, что позволит ему и дальше заниматься боксом. Арум был готов наградить спортсменов, взяв их в долю «Мэйн Баут». Он предложил им что-то вроде позитивной дискриминации, пообещав, что чернокожие спортсмены получат право на прямые трансляции на некоторых ведущих рынках страны. Если у них получится убедить Али вернуться в бокс, то все они, включая мужчин, которые встретились в Кливленде, заработали бы деньги на боях прославленного боксера.

Согласно Аруму, это было главной целью собрания: «убедить Али согласиться на сделку, потому что она откроет невероятные возможности для темнокожих спортсменов». Средняя зарплата профессионального игрока в футбол в 1967 году составляла 25 000 долларов. Профессиональный баскетболист зарабатывал около 20 000 долларов в год. Благодаря правам на телевизионные показы некоторые спортсмены могли удвоить или утроить свой годовой доход и продолжать зарабатывать на своем имени даже после завершения карьеры.

«Но я не настраивал атлетов сплотиться вокруг Али, – комментировал Арум встречу в Кливленде. – Кого, черт возьми, это заботило на тот момент?»

Когда Браун встретился с Али вечером перед собранием, тот ясно дал понять, что он был непоколебим. Однако Али предстояло столкнуться с серьезной публикой. Мужчины, которые собрались в Кливленде, были настроены решительно. Некоторые из них были военными ветеранами. Другие верили, что идеология Элайджи Мухаммада была расистской и могла привести к апартеиду. Они собирались по крайней мере хорошенько отчитать Али, если боксера не получится переубедить.

«Моей первой мыслью было, что это непатриотично», – вспоминал Вилли Дэвис, игрок защиты за «Пэкерс». Дэвис намеревался сказать Али, что тот должен отдать долг родине, отслужив в армии.

Но стоило Али зайти в комнату, как все поменялось. Произвести незабываемое первое впечатление Али помогали его размер и сила: когда он входил в комнату, лишь один его вид действовал на людей так же эффективно, как его быстрый джеб, который, в свою очередь, подготавливал почву для сокрушительного удара правой, которым в случае Али была его магнетическая личность. В этот раз почти все присутствовавшие в комнате были большими, сильными и уверенными. Тем не менее Али удалось выделиться, затмив других мужчин своей энергией и нескончаемым потоком быстрой речи. Он не мог долго усидеть на своем месте, перебивал других и шутил. Когда настал его черед выступить с речью, он сделал это быстро и целеустремленно, как проповедник, который расхаживает в проходах своей церкви, устанавливает зрительный контакт с паствой, называет людей по именам и заставляет каждого человека в комнате почувствовать, что он обращается именно к нему. Когда Али пытались поставить в тупик трудными вопросами, он никогда не занимал оборонительную позицию. Мухаммед говорил страстно, уверенно, приправив свою речь хорошим юмором, явно наслаждаясь дебатами.

«Я знаю, что должен делать, – сказал он группе. – Моя судьба в руках Аллаха, и Аллах позаботится обо мне. Если сегодня я выйду из этой комнаты и умру, это будет воля Аллаха, и я приму ее. Я не волнуюсь. В начале обучения мне сказали, что Аллах испытывает нас всех. Возможно, это мой тест».

Джон Вутен подтвердил, что целью встречи был бизнес, а не вопросы морали. Но в то же время, по его словам, собравшиеся хотели услышать от самого Али, почему он отказывался от военной службы.

Кертис Макклинтон, полузащитник «Канзас-Сити Чифс», значился в резерве первой очереди Вооруженных сил США. Он сказал Али, что уважает религию боксера, но призвал его подумать о своей стране: «Дружище, все, что от тебя требуется, это получить форму и заниматься боксом на военных базах по всей стране… присутствие на военных базах зарядит военных мотивацией… покажет, что мы помним о них и относимся к ним с уважением». Казалось, что Али задумался об этом, словно увидел положительную сторону в своей военной службе. «Внутри него бушевал конфликт, – сказал Макклинтон, который сравнил Али с ребенком, которому предстояло принять взрослое судьбоносное решение, и варианты были отнюдь не черно-белыми. – Он очень складно и подробно говорил о своем обращении в ислам. Но кем он был на самом деле?» По словам Макклинтона, Али много смеялся во время встречи, что, возможно, было признаком его неуверенности. По этому поводу Макклинтон заметил: «Если вы знаете Мухаммеда Али, это был его способ выхода из сложных ситуаций».

Непреклонная позиция Али покорила Билла Расселла. По словам Рассела, боксер мог без труда пойти на компромисс. Али мог бы сохранить свою веру, но при этом сыграть на публику. Он мог бы убедить себя и других, что от него не будет проку «Нации ислама» или движению «Власть черным», если ему придется мотать срок в тюрьме. Рассел сказал, что люди, собравшиеся в Кливленде, были готовы помочь Али, если бы он передумал и пошел на компромисс. Мужчинам казалось, что они убедили боксера заключить сделку с правительством, чтобы он мог продолжать борьбу как на ринге, так и за свой народ. Они были готовы принять на себя часть критики со стороны чернокожего сообщества, если Али подвергнется нападкам за перемену своих взглядов. Но, по словам Рассела, в ходе встречи стало ясно, что Али не пойдет на компромисс.

«Три, четыре, пять часов – я не знаю, сколько времени мы провели в этой комнате, – вспоминает Джим Браун. – У всех была возможность задать ему любой вопрос. В итоге мы убедились, что его позиция искренне основывалась на религии, и мы решили поддержать его».

Браун отвел группу на пресс-конференцию. Али, Браун, Рассел и Льюис Алсиндор сидели за длинным столом, остальные стояли позади.

«Мне больше нечего вам сказать», – заявил Али, возможно догадываясь, что репортеры рассчитывали на сенсацию и надеялись услышать, что он отступил от своей антивоенной позиции.

«Мы выслушали его доводы и убедились, что он абсолютно искренен в своих убеждениях», – сказал Браун СМИ.

В статье для Sports Illustrated, вышедшей вскоре после встречи, Рассел писал, что завидует Али: «Он обладает чем-то, чего я не смог достичь, чем-то, чем обладают очень немногие люди. Это абсолютная и искренняя вера… Я не беспокоюсь о Мухаммеде Али. Он лучше, чем кто-либо другой, подготовлен к испытаниям, которые ожидают его впереди. Я беспокоюсь лишь обо всех остальных».

Спустя две недели группе жюри, члены которой целиком состояли из белых людей, понадобилось всего двадцать минут, чтобы признать Али виновным в уклонении от призыва. Судья Джо Ингрэхэм вынес максимально строгий приговор: пять лет тюрьмы и штраф в десять тысяч долларов. Али оставался на свободе, пока его адвокаты находились в процессе обжалования решения, но его паспорт изъяли как условие его освобождения под залог. Суровое наказание, без сомнения, было выбрано в назидание растущему числу американцев, которые рассматривали возможность уклонения от призыва. В день принятия решения конгресс подавляющим большинством проголосовал за продление призыва еще на четыре года. По результатам другого голосования, которое прошло на фоне антивоенных протестов, осквернение американского флага объявили федеральным преступлением.

Боксерское сообщество уже лишило Али чемпионского титула. Теперь, когда он подвергся еще более серьезному наказанию, белые журналисты набросились на него с новой силой. Они называли Али трусом и предателем, уличали его в неблагодарности за все, что Америка для него сделала, говорили о том, что страна позволила ему (словно бы для этого требовалось разрешение) подняться из нищеты, чтобы стать одним из самых известных людей своего времени: героем для своего народа и примером для молодежи.

В отличие от своих белых коллег некоторые темнокожие журналисты были более беспристрастными. Пока одни жаловались, что боксер подвел свою страну, другие отмечали, что Али явно был жертвой дискриминации и преследовался правительством за свой цвет кожи и религию. «Клей должен служить в армии так же, как и любой другой типичный здоровый американский парень, – писал Джеймс Хикс в Louisville Defender. – Но кто, как не армия Соединенных Штатов, может поставить нахального негра на место?» Раньше Али считали великим спортсменом и бунтарем с особым отношением к религии; теперь, по крайней мере в глазах некоторых людей, он был мучеником, жертвой расизма, врагом американского милитаризма и борцом за нечто большее, чем деньги или чемпионские титулы.

Через три дня после вынесения приговора Али стоял на мусорном баке и обращался к антивоенным демонстрантам в Лос-Анджелесе. «Я с вами, – сказал он. – Я на сто процентов поддерживаю все, что нацелено на мир и прекращение убийства. Я не лидер. Я здесь не для того, чтобы учить вас. Но я призываю вас не молчать и прекратить эту войну». Вскоре после того, как Али покинул демонстрацию, полиция напала на протестующих. В тот вечер, когда Али увидел по телевизору беспорядки, он поклялся больше не участвовать в демонстрациях.

Растущее число антивоенных протестов привело в ярость Эдгара Гувера, директора ФБР. Гувер прибегнул к программе контрразведки (COINTELPRO), чтобы нейтрализовать растущее движение темнокожих активистов, которые, как Али и Мартин Лютер Кинг, стремительно расширяли границы своей деятельности. По словам Шарлотты Уодделл, двоюродной сестры Али, агенты ФБР следили за его домом в Чикаго. Она некоторое время проживала в цокольном этаже дома и сказала, что агенты ФБР предлагали ей шпионить за «Нацией ислама» и за Али, но она отказалась.

Возможно, Гувер был параноиком и расистом. Возможно, он вел себя как тиран. Но у него могли быть реальные причины для беспокойства: когда такие влиятельные фигуры, как Али и Кинг, выступали против войны во Вьетнаме, все больше американцев начинали сомневаться в необходимости военной кампании; все больше людей задавались вопросом, почему они должны посылать своих сыновей на гибель в конфликте, суть которого они до конца не понимали. По словам активиста движения за гражданские права Джулиана Бонда, отказ Али воевать запустил цепную реакцию. «Люди начали говорить об этом на улицах, – сказал Бонд писателю Дэйву Зирину. – Это было у всех на устах. Али заставил людей, которые никогда не думали о войне, и черных, и белых, задуматься над этим вопросом. Последствия были ошеломительными». Позиция Али была не единственной причиной, по которой люди стали более критически относиться к войне. Журналисты во Вьетнаме снимали сюжеты и писали статьи об ужасах и бессмысленности конфликта. В то же время все больше молодых людей были призваны на службу. Как выразился Джулиан Бонд, поднялась «волна» вопросов: почему Америка была готова пожертвовать таким количеством жизней своих граждан во Вьетнаме? Почему среди жертв было непропорционально большое число чернокожих? Почему так много состоятельных белых мужчин уклонялись от службы, поступая в колледж или нанимая адвокатов, которые использовали лазейки в законе, в то время как на службу попадали бедные люди? И как гласила листовка «Студентов за демократическое общество»: «Что это за Америка, чей ответ на бедность и угнетение во Вьетнаме – напалм и дефолиация? Чей ответ на бедность и угнетение в Миссисипи – молчание?»

В Ньюарке делегаты Первой национальной конференции «Власть черным» проголосовали за то, чтобы рекомендовать темнокожим спортсменам бойкотировать Олимпийские игры и все боксерские матчи до восстановления чемпионского статуса Мухаммеда Али. «Мы должны бойкотировать весь бокс, все бои, каждого спонсора на национальном уровне, – сказал Дик Грегори. – Где бы они ни сражались. И только это заставит их вернуть ему [Али] титул». Помимо этого, делегаты, многие из которых были в народной африканской одежде, проголосовали за бойкот изданий, в которых размещалась реклама выпрямителей для волос и отбеливающих кремов.

Freedomways, журнал, ориентированный на темнокожих читателей, был одним из немногих изданий, которые зрели в корень протеста Али: «Случай с господином Али поднимает вопросы, которые имеют большое значение для всей страны и особенно для 22 000 000 американцев африканского происхождения. Это дело совершенно не касается вопиющей безнравственности конкретной войны с вьетнамским народом, против которой Мухаммед Али протестует вместе с миллионами других американцев. Не менее далек этот вопрос и от конституционно гарантированного права отказаться от службы по религиозным убеждениям».

«Мы не требуем особых привилегий для афроамериканцев, но мы ставим под вопрос моральное право этой нации, основываясь на ее послужном списке, по первому требованию призывать темнокожего человека на службу и отправлять его за тысячу миль от родных берегов, чтобы он рисковал своей жизнью ради общества, которое исторически угнетало его».

В одном из последних стихотворений, написанных перед своей смертью, чернокожий поэт Лэнгстон Хьюз размышлял о реакции белых расистов на движение за гражданские права и на растущую критику войны во Вьетнаме среди афроамериканцев. В поэме Backlash Blues Хьюз писал, что Америка наградила чернокожих второсортными домами и школами. Он вопрошал: