Мартин Лютер Кинг-младший прибыл в Луисвилл 28 марта 1967 года, сразу же по возвращении Али в свой родной город после победы над Зорой Фолли. Согласно сообщению ФБР под грифом «секретно», Али и Кинг тайно встретились в отеле и провели там около 30 минут, «по большей части шутя и валяя дурака».

После этого мужчины встретились с репортерами. «Мы все черные братья, – сказал Али, который был почти на голову выше Кинга. Они оба носили костюмы и галстуки. – Мы используем разные подходы к решению наших каждодневных проблем, но нас с ним кусает одна и та же собака. Когда ты выходишь на улицу, тебя не спрашивают, христианин ты или католик, баптист или мусульманин. Они просто лупят черных по головам».

«Да-да, – подхватил Кинг. – Мы обсудили наши общие проблемы и волнующие темы. Мы жертвы одной системы угнетения. Несмотря на разную веру, мы все равно братья».

Возможно, ФБР резонно подметило, что встреча Али и Кинга по большей части состояла из шуток. Они оба были отличными комиками. Оба знали, как быстро установить эмоциональную связь даже со своими хулителями. Они оба временами источали маниакальную энергию. Но, несмотря на шутки, их встреча имела огромное значение. С одной стороны, она показывала, что Кинг не оставил своего намерения публично выступить против войны во Вьетнаме. Также она напоминала о гибком мировоззрении Али и его противоречивом желании бунтовать и заводить друзей. Наконец, встреча выявила некоторые трения между движением за гражданские права и антивоенным движением.

В день встречи с Кингом Али, одетый в переливающийся сине-зеленый костюм, выступил с протестом против сегрегированного жилья в Луисвилле. Он не полностью поддерживал интеграцию, но тем не менее сказал свое слово и оказал поддержку. Он хотел быть услышанным. Он хотел стоять плечом к плечу с черными людьми. Он хотел, чтобы все знали, что он сражался на стороне перемен.

«Услышьте, что я скажу, – обратился он к протестующим и огорошил их сборной солянкой из речей, услышанных им на митингах “Нации ислама”. – Самая богатая почва – это чернозем. Если вы хотите чашку крепкого кофе, то говорите: “Налейте черный кофе”. Чем чернее ягода, тем слаще сок». Он продолжал говорить, что черный цвет был не только прекрасным, но и хорошо обходился без белого. На это послышались выкрики «Нет!» от митингующих, которые, в конце концов, собрались с целью интеграции жилья Луисвилла. Но Али продолжил: «Давайте перестанем беспокоиться о белых людях и навязываться в их районы, – сказал он. – Давайте сами приведем себя в порядок. Меня называют мусульманином. Я являюсь последователем другого борца за свободу по имени Элайджа Мухаммад». Из толпы снова послышались неодобрительные выкрики. Али сказал, что черных христиан всю жизнь обманывали. «Когда мы ходили в церковь и читали Библию… мы видели Иисуса. Он был белым. Мы видели ангелов. Они были белым. Мы видели картины Последней вечери. Каждый на ней был белым. Президент живет в Белом доме. С другой стороны, – сказал он, – дьявол черный. Черная кошка сулит беду». Он продолжил возмущать зрителей. «Я понимаю, что это маленький город, и вы еще не слишком мудры, чтобы прислушаться к этому учению… я говорю, что решение наших проблем – это объединиться, очиститься и уважать наших женщин. Тогда весь мир будет уважать нас как нацию».

Он продолжил говорить о своем неприятии войны, сделав на тот момент самое прямое свое политическое заявление по этой теме: «Почему они просят меня, еще одного так называемого негра, надеть униформу и отправиться за тысячи миль от дома, чтобы бросать бомбы и стрелять в темнокожих людей во Вьетнаме, пока с так называемыми неграми в Луисвилле обращаются как с собаками и лишают основных человеческих прав?» Затем он сказал, что настоящие враги находились в Соединенных Штатах и что он не станет помогать своей стране порабощать других.

Под конец речи зрители не освистали Али, но и громких аплодисментов не последовало. Очевидно, что они надеялись услышать совсем другое.

После выступления репортер спросил Али о реакции аудитории на его проповедь.

«Ох, им понравилось», – сказал он.

Несколько дней спустя Кинг на выступлении в нью-йоркской церкви «Риверсайд» озвучил свое самое сильное на тот момент заявление о Вьетнаме, назвав Соединенные Штаты «крупнейшим поставщиком насилия в мире», и добавил, что чувствовал обязанным выступить как «брат страдающих людей Вьетнама» и от имени «бедных в Америке, которые платят двойную цену за разбитые надежды обрести дом и сеяли смерть и разрушение во Вьетнаме». Со всех сторон на преподобного посыпались упреки за его слова – Кинга уличили в отсутствии патриотизма и в симпатии к коммунистам, а директор ФБР Эдгар Гувер отозвался о нем так: «инструмент в руках подрывных сил, стремящихся ослабить нашу страну». Тем временем антивоенные демонстрации на территории Штатов становились все масштабнее и громче.

17 апреля Верховный суд США отклонил ходатайство адвокатов Али об освобождении боксера от военной службы. Адвокаты утверждали, что Совет по вопросам воинской повинности Кентукки дискриминировал боксера по расовому признаку. Услышав неутешительные новости, Али пообещал, что появится на церемонии принятия воинской присяги 28 апреля, но при этом настоял, что саму присягу не примет. Он поклялся «отстаивать свои религиозные убеждения, даже если это означает, что меня запрут в тюрьме на пятьдесят лет или поставят к стенке».

В Чикаго Али посоветовался с Элайджей и Гербертом Мухаммадом. Элайджа сообщил репортерам, что не давал своему ученику никаких советов. Куда примечательнее были его слова: «Я дал ему не больше советов, чем я дал правоверным, которые последовали за мной в тюрьму в 1942 году».

В окутанном дымкой Хьюстоне стояло прохладное понурое утро. Наутро перед процедурой принесения военной присяги Мухаммед Али сидел в кафе и разглядывал свое отражение в зеркале, попутно тыкая вилкой в тарелку, где покоились четыре яйца, сваренных всмятку. Возможно, тогда в отражении он видел историческую фигуру. По крайней мере, именно в таком образе он предстал в словах репортера Sports Illustrated, который сидел рядом. Выступив против военной службы, Али стал бойцом, чья битва вышла за пределы спорта. Теперь он стоял наравне с такими героями американской истории, как Дэви Крокетт, Джон Генри, Нат Тернер. Он был лидером своего народа, с кулаками отстаивал свои убеждения. Или, как он мог бы выразиться, стал величайшим крестоносцем все-е-е-е-е-е-х време-е-е-е-е-е-е-н!!!

Если правительство Соединенных Штатов посадит его в тюрьму или лишит его права сражаться, «это может стоить мне 10 миллионов долларов заработка, – сказал он репортеру и своему собственному отражению. – Какие еще нужны доказательства, что я серьезно отношусь к своей религии?»

Закончив завтракать, Али вместе с группой своих друзей, адвокатов и журналистов втиснулись в два такси, чтобы доехать до пункта проверки и оформления лиц, зачисляемых на военную службу, на третьем этаже федерального административного здания на улице Сан-Хасинто 701. Стоило Али выйти из машины, как заработали телекамеры, осветив синий костюм боксера. Али остановился и улыбнулся, прежде чем войти в здание, но не дал прессе никаких комментариев.

Али был одним из двадцати шести призывников, которые явились в восемь утра на Призывную комиссию Хьюстона номер 61. Он единственный шел в сопровождении адвоката. Большинство мужчин были с вещевыми мешками и чемоданами, зная, что этим же днем отправятся на военную базу, но Али пришел с пустыми руками.

«Вы все выглядите очень подавленными», – сказал он другим мужчинам, ожидающим призыва на военную службу. Он травил анекдоты и в красках рассказывал о бое с Флойдом Паттерсоном. Али заметил, что в Америке вьетконговцы не причинят ему вреда, в отличие от каких-нибудь деревенщин из Джорджии. Он подписал автограф для призывника из Эскондидо, Калифорния. Один из молодых людей пожалел, что Али не поедет с ними во Вьетнам, потому что в компании боксера было весело и «это оживило бы поездку».

Адвокаты Али планировали передать его дело в гражданский суд, но для этого им было необходимо исчерпать все административные средства защиты и добиться, чтобы Али формально отказался служить. Лейтенант ВМФ вызвал его в свой офис и предупредил, что боксер совершает уголовное преступление, наказуемое тюремным заключением сроком на пять лет и штрафом в десять тысяч долларов. Али снова отказался и подписал документ, подтверждающий его позицию. Сделав это, он стал самым видным американцем, который с законным заявлением выступил против военной службы.

Когда все было кончено, Али в кои-то веки было нечего сказать. Он прочитал заранее подготовленное заявление, вернулся в свою комнату в отеле «Америка» и позвонил своей матери, которая уговаривала его пойти на военную службу. К концу дня Всемирная боксерская ассоциация и Спортивная комиссия штата Нью-Йорк приостановили боксерскую лицензию Али и лишили его звания чемпиона мира. Вскоре после этого, словно в едином порыве, все другие комиссии по боксу последовали их примеру. Никому не было дела, что они долго терпели мафию и профессиональных аферистов в спорте. Не имело значения, что Али еще не был официально осужден за преступление. Не имело значения, что правила бокса не содержали требований, согласно которым чемпион обязан быть христианином, или американцем, или сторонником американских военных кампаний. Ничего из этого не имело значения. Руководствуясь гневом, предрассудками и ура-патриотизмом, воротилы мира бокса решили, что Мухаммед Али не достоин носить чемпионскую корону, потому что он был мусульманином, который отказался воевать за свою страну.

«Действия спортивных функционеров легко могли завершить карьеру Клея», – писали в газете его родного города Louisville Courier-Journal.

«Мама, я в порядке, – сказал Али. – Я сделал то, что должен был сделать. Я с нетерпением жду возвращения домой, чтобы отведать твоей кухни».