Мухаммед Али вытянул свои длинные ноги и откинулся на спинку стула, пропев строчку из песни Боба Дилана: «Ответ знает лишь ветер». 17 февраля 1966 года Али волновал лишь один вопрос: почему призывная комиссия Луисвилла изменила его категорию годности на высшую, внезапно сделав его годным к военной службе?

«Почему я? – спрашивал он, откинувшись перед своим серым домом в Майами, болтая с журналистами, соседями и друзьями. – Я не могу этого понять. Как они могут поступить так со мной, чемпионом мира в тяжелом весе?»

Двумя годами ранее, когда он еще называл себя Кассиусом Клеем, Али провалил предварительный психологический экзамен. Но с тех пор ситуация во Вьетнаме обострились. С 1964-го по 1965 год число американских солдат, погибших во Вьетнаме, увеличилось в девять раз – с 200 до 1 900 человек. В 1966 году число погибших возросло до более чем 6 000 человек. Все больше американских солдат призывались на службу, и категории многие из тех, кто первоначально не был годен к службе, переоценивались. По мере того как количество смертей росло, усугублялись разногласия между американцами. Многие полагали, что, если Южный Вьетнам станет коммунистической державой, за ним последует остальная часть Юго-Восточной Азии, в то время как другие утверждали, что у Америки нет оснований воевать в стране, которую даже новый президент Линдон Джонсон в частном порядке называл «грязной страной четвертого мира».

Али повторял свои жалобы одному телерепортеру за другим. Он обратил внимание на общеизвестный факт, что призывная комиссия помогала «откосить» от службы состоятельным белым мужчинам, в то время как бедные и темнокожие призывались в непропорционально высоких количествах. Члены «Нации ислама» предупредили Али, что его тут же отправят на передовую, где он подвергнется пыткам и унижениям со стороны обезумевших сержантов.

«Как они могли изменить мою категорию на “А”? – спрашивал Али. – Как они могли сделать это, не проведя еще один тест, чтобы понять, стал ли я лучше или хуже с прошлого раза?»

Репортер Боб Халлоран из «Вечерних новостей» CBS пришел к Али с оператором. Халлоран вошел в дом, незаметно для Али отключил его телефон, чтобы им никто не помешал, а затем начал свое интервью, попросив боксера поделиться своим мнением касательно решения призывной комиссии. Реакция Али была эмоциональной:

«Да, сэр, для меня это было большим сюрпризом, – сказал он. – Не я сам себе присвоил категорию “В” в прошлый раз – это сделало правительство. Именно оно заявило, что я не годен для военных действий. Теперь мне присвоили категорию “A”, и я не помню, чтобы меня куда-нибудь для этого вызывали. Двое парней собрались вместе и решили, что я годен, не зная, стал ли я лучше или хуже с прошлого теста. У них на выбор было 30 человек призывников из Луисвилла, штат Кентукки… Но выбрали чемпиона в тяжелом весе… В бейсболе достаточно мужчин, которых они могли бы забрать. В футболе достаточно парней, которых они могли бы забрать. Вообще полно молодых людей… которые прошли тест и получили категорию “A”. Когда меня проверяли в последний раз, мне не присвоили категорию “A”. Ни с того ни с сего они, похоже, решили отправить меня в армию, присвоив мне высшую категорию, выбирая из тридцати или сорока кандидатов. И еще один момент, который я решительно не понимаю: почему это должен быть я, человек, который своими налогами оплачивает зарплату по крайней мере 50 000 человек во Вьетнаме, человек, который в год выплачивает правительству шесть миллионов долларов, человек, который за два боя дает правительству денег на три самолета-бомбардировщика».

В тот вечер Али и его друзья собрались перед телевизором, чтобы посмотреть, как Уолтер Кронкайт рассказывает вечерние новости на CBS. После сообщения о беспорядках в пенитенциарном учреждении для девушек в Индианаполисе («Конец времен близок!» – крикнул кто-то в комнате) Кронкайт представил сюжет, который ждал Али.

– Сегодня в Луисвилле… – начал Кронкайт.

– Тихо! – сказал Али.

Кронкайт продолжил: «…призывная комиссия изменила категорию чемпиона-тяжеловеса Кассиуса Клея на “А”, тем самым сделав его годным для прохождения военной службы».

В следующий момент на экране появился Али, который приводил свои огненные доводы, жалуясь на присвоение высшей категории годности. После этого на черно-белом телеэкране снова возник Кронкайт, который сказал, что нет никакой информации о том, когда Клея заберут в армию и отменят ли его бой 29 марта против Эрни Террелла.

– А хорошо получилось, не так ли? – Али обратился к присутствующим в комнате.

Сразу же последовали возгласы одобрения на фоне рекламы маргарина «Шиффон».

– Президент Линдон Джонсон услышал, что я сейчас сказал? – спросил Али. – Он смотрел?

– Он точно смотрел это! – выкрикнул кто-то.

– Линдон Джонсон услышал меня? За два боя я оплачиваю три бомбардировщика.

Неизвестно, дошли ли слова Али до Линдона Джонсона, но их услышали миллионы жителей США. Война во Вьетнаме стала предметом горячих споров, но в 1966 году большинство американцев поддерживали борьбу против коммунизма в Юго-Восточной Азии. Когда телезрители и читатели газет узнали, что Али не хочет служить в армии, это прозвучало как еще одно доказательство его эгоизма и презрения к собственной стране. Али никогда не заявлял, что выступает против войны по политическим, философским или религиозным мотивам. Он сказал лишь, что не хочет воевать, что призывная комиссия должна была найти кого-нибудь другого на его место и что он не возражал, если страна закупит бомбардировщиков на его налоги, чтобы убивать врагов во Вьетнаме.

Два дня спустя он уточнил свою позицию, сообщив репортеру Chicago Daily News в телефонном интервью: «Я мусульманин, и мы не участвуем в войнах, только если они не объявлены самим Аллахом. У меня нет личной неприязни к этим вьетконговцам. – Он добавил: – Я знаю лишь то, что их считают азиатскими чернокожими, а я не борюсь с черными людьми. Я никогда там не был и ничего против них не имею». Вероятно, он слышал, что Студенческий координационный комитет ненасильственных действий выступил против войны, заявляя, что было неправильно отправлять чернокожих американцев на борьбу за демократию во Вьетнаме, когда им было отказано в свободе в их собственной стране. Али сказал, что видел белых людей, сжигающих свои повестки, по телевизору, и слышал, что некоторые конгрессмены выступают против войны во Вьетнаме. «Если они против войны… почему мы, мусульмане, должны быть за?» – спросил он.

Теперь Али выдвигал моральный и религиозные аргументы, вероятно, вдохновленный своим учителем Элайджей Мухаммадом, который отбыл четыре года тюрьмы во время Второй мировой войны за свой отказ воевать. Сэм Саксон, теперь носивший имя Абдул Рахман, утверждал, что именно он подкинул Али памятную фразу: «У меня нет личной вражды к этим вьетнамцам». Позже Али будет вставлять ее при каждом удобном случае: «У меня нет проблем с вьетконговцами». Она трансформируется в другую цитату, которая появится на футболках и постерах с изображением Али, став одной из самых сильных цитат, когда-либо приписываемых американскому боксеру: «Ни один вьетконговец никогда не называл меня ниггером». Нет никаких сомнений, что Али принадлежала первая фраза или что-то близкое к ней. Вместе с тем отсутствуют доказательства того, что он когда-либо произносил второй вариант фразы, кроме задокументированного случая на съемочной площадке много лет спустя. Как отметил журналист Стефан Фатсис в эссе 2016 года, антивоенные демонстранты использовали фразу «Ни один вьетконговец никогда не называл меня негром», прежде чем Али высказался по поводу войны.

Тем не менее, отказавшись признавать Вьетнам своим врагом, Али продемонстрировал последовательность своих взглядов. Его враг находился не в Юго-Восточной Азии – его врагом был американский расизм.

В полной степени осознав свой идейный ренессанс, Али начал без конца повторять фразу «у меня нет проблем с вьетнамцами» или «вьетконговцы не сделали мне ничего плохого». Эта фраза станет одной из его самых запоминающихся цитат за всю его жизнь. Это было остроумно. Это было мятежно. Не имело значения, было ли это тщательно продумано, потому что, по сути, это было правдой. В одиночку, почти без поддержки со стороны американской интеллигенции или религиозных лидеров, он занял позицию, которая, по иронии судьбы, была очень американской. Как и Генри Дэвид Торо, который отказывался платить налоги, которые помогали финансировать рабство и Американо-мексиканскую войну, или чернокожие мужчины и женщины, которые отказались покинуть закусочные для белых на Юге, Али выступал за гражданское неповиновение ради свободы.

28 февраля 1966 года, через одиннадцать дней после того, как призывная комиссия присвоила ему категорию «А», Али подал документы в Совет по вопросам воинской повинности с намерением отказаться от военной службы по религиозным соображениям. Он требовал освобождения как от военной, так и от гражданской службы, основываясь на религиозных убеждениях. Своим религиозным авторитетом он назвал Элайджу Мухаммада и сказал, что верит в применение силы «только в спорте и в целях самообороны». В качестве доказательства серьезности своих религиозных взглядов он привел развод со своей женой: «Я её любил, но она не соответствовала моей мусульманской вере».

Бо́льшую часть документа заполнил нью-йоркский адвокат Эдвард Джексон, который сказал, что Али попросил записать под диктовку его ответы. На первой странице, где требовалась подпись, Али написал:

Рабское имя Кассиус Марселлус Клей-младший ПРАВЕДНОЕ ИМЯ Мухаммед Али.

Неудивительно, что отказ Али сражаться за свою страну только повысил градус ненависти к боксеру.

Джим Мюррей из Los Angeles Times ехидно провозгласил Али «величайшим американским патриотом со времен Бенедикта Арнольда, главного кандидата на медаль храбрости в конгрессе». У Мюррея были свои догадки насчет Али, которого он все еще называл Кассиусом Клеем: «Приди к какой-нибудь матери в Айове или, раз пошла такая пляска, в Гарлеме. Она обязательно поймет. Скажи ей, что у тебя есть шанс стать великим. Скажи ей, что у тебя есть два «Кадиллака», бывшая жена, целая религия… Предложи ей вместо тебя отправить своего сына. Ты говоришь, что у тебя нет проблем с вьетконговцами. Железный довод. Зачем идти на войну ради паршивых принципов? Я имею в виду, посмотри на это так: полмиллиона парней погибли в Гражданской войне, сражаясь с рабством. Держу пари, половина из них даже не знала, ради чего все это было… Тупые сукины сыны должны были сжечь свои повестки. Или нанять адвоката, как поступил ты. Ну, в этом есть и хорошая сторона. Подумайте обо всех адвокатах, которые остались бы без работы, если бы они не умерли, чтобы освободить ваших людей. Боже. Сам Элайджа Мухаммад мог бы остаться без гроша в кармане. Ты всего-навсего поддерживаешь индустрию по производству фесок». Другие журналисты подвергли сомнению интеллект Али, сказав, что он не понимает озвученных проблем и принципов. Некоторые предположили, что Али выступил против призыва, чтобы подогреть интерес к его бою с Эрни Терреллом. Другие утверждали, что Али был всего лишь марионеткой в руках Элайджи Мухаммада и пойдет в армию, если Элайджа прикажет ему сделать это.

В Чикаго, где Али должен был схлестнуться с Эрни Терреллом, местные газеты требовали отмены боя. Для редакции Chicago’s American поводом для этого послужили неубедительные оправдания Али, который не желал идти на военную службу. Тем временем в The Tribune не хотели, чтобы выручка с матча пошла «Нации ислама» через «Мэйн Баут». Вскоре группа ветеранов и местных политиков объединились с целью отменить бой. В один момент Али предложил нерешительное извинение. «Знал бы я, что мои слова на тему политики воспримут так серьезно… Я бы никогда не открывал своего рта», – сказал он «Юнайтед Пресс Интернэшнл».

Команда Али попросила провести официальное слушание перед Спортивной комиссией штата Иллинойс. Боб Арум, прилетевший с Али из Майами, полагал, что бой можно спасти, если Али тактично представит свои политические взгляды. Но перед началом слушаний Али посетил Элайджу Мухаммада, который был в ярости, узнав, что боксер рассматривает возможность извинений. По-видимому, Али прислушался к словам своего наставника. Во время выступления перед комитетом Али выразил сожаление по поводу всех, кто понесет убытки от отмены матча, и официальных лиц, которые оказались в неудобном положении. Но когда член комиссии спросил, не сожалеет ли он о своих непатриотичных комментариях, Али ответил: «Мне без надобности извиняться, потому что мне это не нужно». Примерно через полчаса после слушания генеральный прокурор Иллинойса Уильям Кларк, сославшись на технические нюансы процедуры лицензирования, объявил матч незаконным. Как сказал Арум: «Именно тогда они выдворили нас из Чикаго».

Вдохновлялся ли Али религией, политикой или своей преданностью Элайдже Мухаммаду, многие американцы недооценивали его непреклонную решимость. Его слова разожгли огонь ненависти в сердцах белых людей, которые верили, что чемпион-тяжеловес должен быть примером для американской молодежи и символом национальной мощи. Менее наглядным было его влияние на общество чернокожих, в особенности на молодых афроамериканцев, для которых Али становился настоящей иконой. Для бунтарской молодежи религия Али не играла роли – важнее, что он противостоял власти белых и решительно выступал против расизма. Он доказал это перед Спортивной комиссией в Иллинойсе и на ринге против Паттерсона. Как писал основатель партии «Черных пантер» Элдридж Кливер в своей автобиографии 1968 года «Душа на льду», «если операцию в заливе Свиней можно рассматривать как метафорический правый в челюсть белой Америки, то [бой Али против Паттерсона] был идеальным левым хуком под дых». Еще один пример растущего влияния Али: в 1965 году Студенческий координационный комитет ненасильственных действий в Лоундесе, штат Алабама, избрал своим логотипом черную пантеру и прикрепил лозунг, вдохновленный чемпионом, – «МЫ Величайшие». Внезапно его непомерное эго стало символом борьбы за права. Хьюи Ньютон, соучредитель «Черных пантер», признался, что он не интересовался Богом или Аллахом, но именно речи Малкольма Икса и Мухаммеда Али сыграли главную роль в его увлечении политикой.

В 1970 году Али описывал свое растущее культурное значение в интервью журналу Black Scholar: «Я хотел стать ниггером, которого не сможет обуздать белый человек. Идите и примкните к кому-нибудь. Если не к мусульманам, то, по крайней мере, присоединитесь к “Черным пантерам”. Присоединитесь к плохим парням».

Бой с Терреллом отменился, и Али в спешке пришлось искать себе нового оппонента. За два года в статусе чемпиона он лишь дважды участвовал в боях. Пришла пора зарабатывать как можно быстрее и как можно больше, учитывая, что армия США в любой момент могла забрать его с ринга и нарядить в форму. Но на сей раз команде Али пришлось изрядно попотеть, чтобы найти контракт. Получив запрет в Иллинойсе и красный свет в других областях США, Али и его менеджеры обратили свой взор на Канаду, объявив 29 марта бой с Джорджем Чувало в «Мейпл Лиф-гарденс» в Торонто.

Али, вынужденный покинуть родную страну, вновь преисполнился чувством собственной важности. «Свободный мир видит, что со мной обращаются несправедливо, – сказал он. – Это делает меня сильнее. Я всегда знал, что у меня есть предназначение. Моя судьба начинает принимать четкие очертания. Чтобы стать великим, ты должен страдать, ты должен заплатить цену».

Члены луисвиллской группы спонсоров пытались убедить Али согласиться на военную службу. Влиятельные люди в правительстве гарантировали им, что в случае, если Али согласится служить своей стране, он будет находиться вдали от боевых действий. Вероятнее всего, он проведет серию показательных боксерских боев для солдат, как это делал Джо Луис во время Второй мировой войны. Адвокат группы Гордон Дэвидсон вылетел в Нью-Йорк, чтобы достучаться до Али. Дэвидсон верил, что Али был хорошим парнем, но очень уж впечатлительным. «Элайджа Мухаммад влил в его уши много яда, – сказал Дэвидсон. – Али не верил всему этому». Адвокат надеялся показать боксеру, сколько тот потеряет, отказавшись от службы. Он нашел Али в номере люкс отеля «Шератон» на Манхэттене, в окружении дюжины мусульман в черных костюмах. «У меня на столе были контракты на сумму более одного миллиона долларов от различных компаний, включая Coca-Cola, – вспоминает Дэвидсон. – Я сказал ему: “Все они отправятся в мусорное ведро”».

Но Али остался непреклонен.

«Разговор продлился два часа, – рассказывает Дэвидсон. – И в конце он сказал: “Я хочу поблагодарить вас, поскольку знаю, что вы от чистого сердца действовали в моих интересах”. Он был очень любезен и благодарен».

Как и Рокки Марчиано, Чувало был одним из тех бойцов, которые всем своим видом источали гордость и мужество, этакий крепкий орешек, который не боялся получить по лицу. Для Арума, который продвигал бой и оплачивал расходы своей личной кредитной картой, было непросто продавать билеты на это событие. Размеры Чувало и его потрепанное лицо заставили бы содрогнуться любого задиру в баре, но канадец был не чета Али. Пытаясь повысить интерес к заурядному поединку, Али окрестил его международным сражением чемпиона Канады против чемпиона Америки и сделал все возможное, чтобы у публики создалось впечатление, что он опасался проиграть. Как сказал Али, будучи «воином за свободу», он был слишком занят в последние месяцы, чтобы правильно тренироваться. Когда один из спарринг-партнеров Али, Джимми Эллис, сбил его с ног во время тренировки, спортивные журналисты пришли к выводу, что чемпион говорил правду.

В возрасте двадцати восьми лет Чувало обладал рекордом в тридцать четыре победы, одиннадцать поражений и две ничьи. Он был большим, сильным, и еще никому не удавалось отправить его в нокаут. В преддверии драки Чувало пообещал СМИ, что не падет так же легко, как это сделал Листон. «Черт, мой ребенок лучше бы справился с этим ударом», – сказал он, ссылаясь на так называемый призрачный удар Али, нанесенный им в Льюистоне, штат Мэн. Журналист спросил, имел ли Чувало в виду своего старшего сына, которому было шесть лет. «Нет-нет, – поправился он, – я имею в виду Джесси, самого младшего. Ему два года. Для старшего было бы оскорблением, скажи я, что он не сможет вынести более серьезный удар, чем Листон».

Прозвенел гонг. Чувало позволял Али атаковать джебами. Но стоило Али прекратить джебовать, как Чувало сокращал дистанцию и колотил его по ребрам. В первом раунде был момент, когда Чувало нанес четырнадцать последовательных хуков справа по левому боку Али, прежде чем тот отступил и дал сдачи.

«Сильнее! Сильнее!» – кричал Али.

Во втором раунде Али поднял свои руки и замер, приглашая Чувало снова ударить его в живот. Канадца не нужно было долго упрашивать.

«Это шанс всей жизни для Чувало», – сказал комментатор. Чувало опережал Али в первых четырех раундах со счетом 120: 92. Само это было поразительно. Но еще более важным было преимущество Чувало в силовых ударах. Али нанес только 30 таких ударов в первых четырех раундах, в то время как Чувало – 107.

Чувало выявил у Али те же слабые места, которые в свое время подметил легендарный тренер Эдди Фатч. По словам Фатча, чемпион не обладал сокрушительным нокаутирующим ударом и не работал над корпусом противника. Тренер добавил, что защита Али была «однобокой» и почти полностью опиралась на его способность отступать от ударов, а не нырять или отклонять их. Али компенсировал это «своей скоростью, хорошими рефлексами и большим сердцем». На языке бокса «большое сердце» означает способность оставаться в сознании после ударов по голове. И Али, и Чувало обладали большими сердцами.

Больше, чем любой из его соперников, Чувало вынуждал чемпиона сражаться изо всех сил, отбросив в сторону шутки, и на полную использовать свой талант, миксуя джебы и хуки, молотя, пока его руки и кулаки не заныли.

В своем первом бое против Листона Али нанес по сопернику 95 ударов. В матче-реванше ему понадобилось лишь четыре удара для победы. Паттерсона он изрешетил 210 ударами за двенадцать раундов. Теперь же в поединке против Чувало Али поразил своего соперника 474 раза, приняв на себя 335 ударов, 300 из которых были мощными. Это было самое тяжелое избиение, которому доселе подвергался Али. «По-моему, – сказал однажды Чувало, – я был особенным… я всегда говорил себе, что мне невозможно причинить вреда. Какая-то безумная часть меня чувствовала себя неуязвимой». После четвертого раунда Али тоже начал ощущать неуязвимость Чувало или, по крайней мере, его веру в свою неуязвимость. После боя Али признался, что голова Чувало была «самой тяжелой вещью, которую мне когда-либо приходилось бить».

Тщательно рассчитывая свои силы, Али нарезал круги по рингу. Он дрался как боец, который предвкушал долгий изматывающий бой, и чувствовал, что именно судьи, а не порез на лице или нокаутирующий удар, решат исход встречи. Чувало, как никто другой, показал действенную тактику против Али: затяжной бой, близкая дистанция, бесконечные удары по корпусу. Он жестоко избил Али, впервые заставив чемпиона драться на протяжении пятнадцати раундов. Но судьи единогласным решением объявили Али победителем.

Чувало закончил бой с опухшим лицом, но дух канадца не был сломлен. Несколько лет спустя он заметил, что Али после драки пришлось ехать больницу, потому что он «мочился кровью» от такого количества ударов по почкам.

«Ну а я что? – сказал Чувало. – В тот вечер я танцевал со своей женой».