Из толпы послышались неодобрительные возгласы, когда он появился в проходе; свист стал громче, когда он вышел на ринг, и стал оглушительным, когда ведущий представил чемпиона-тяжеловеса под именем Мухаммеда Али, а не Кассиуса Клея. Али не обращал внимания на шум. Он подошел к своему углу, воздел ладони к небу и произнес про себя короткую молитву, прежде чем повернуться к своему противнику, Флойду Паттерсону.

Это было 22 ноября 1965 года, прошло два года после убийства Джона Кеннеди и более пяти лет с тех пор, как Али, тогда еще олимпийский претендент по имени Кассиус Клей, впервые встретился с Паттерсоном в Риме.

Тело Али блестело в софитах «Конференц-центра» Лас-Вегаса. Битва началась.

К этому моменту Али уже привык к презрению публики. Он знал, что это хорошо для бизнеса, но его также подпитывало чувство праведности. Как он сказал за несколько дней до битвы, религия организации Элайджи Мухаммада была единственной проповедующей «правду, факты и реальность». Он продолжил: «Я нашел в ней инструмент, с помощью которого так называемые негры могли объединяться и делать что-то для себя, вместо того чтобы просить других и навязываться. Объединившись, мы могли бы позаботиться о себе так, как это делают другие страны… я никогда не чувствовал себя свободным, пока не получил знания о себе и об истории нашего народа. Это разбудило во мне гордость и чувство собственного достоинства… Подводя итог, я хотел бы подчеркнуть, что я не специалист по религии и не обладаю достаточной квалификацией для объяснения сложных религиозных вопросов. Я не лидер и не проповедник. Я всего лишь чемпион мира в тяжелом весе, который следует своей религии и которого неправильно понимают». Эти слова звучали так, будто их отполировал интервьюер, журналист Хэнк Каплан, а в записке, приложенной к оригинальной копии интервью Каплана, говорилось, что документ был одобрен Гербертом Мухаммадом.

Тем не менее это были одни из самых лаконичных и вдумчивых слов, которые Али произнес по поводу своего обращения к исламу, и они связывали его с другими молодыми чернокожими мужчинами, которые отходили от основного движения за гражданские права и боролись за «Власть черных», в отличие от более пацифистской цели «равных прав». Но Али не был похож ни на тех, ни на других. Его вера в чуждую западной цивилизации религию смутила многих американцев, а его вера в то, что глобальный союз чернокожих в конечном итоге превзойдет европеоидную расу, многих приводила в ярость. Деталь, которая делала Али столь противоречивым, заключалась в том, что он был спортсменом, а не радикальным политическим активистом. Белым американцам было труднее игнорировать его из-за его боксерской карьеры и известности в СМИ. В матче «Али против Паттерсона» Али выступал на стороне черных радикалов, а Паттерсон представлял сторонников интеграции, по крайней мере, в общем смысле. Али испытывал к Паттерсону реальную вражду, гнев, который назревал по меньшей мере год с тех пор, как Паттерсон сказал, что выиграть чемпионат в тяжелом весе у мусульманина это его моральный долг. «Впервые я буду стремиться развить в себе жестокий убийственный инстинкт», – сказал Али писателю Алексу Хейли. – Я еще никогда не испытывал такой ненависти. Борьба для меня – это просто спорт, игра. Но Паттерсона я хочу раскатать по рингу». Али назвал Паттерсона чемпионом белого человека. Он издевался над бывшим чемпионом за покупку дома в белом районе, из которого он поспешно съехал, когда обнаружил, что белые соседи его не жалуют. По словам Али, Паттерсон был не кем иным, как «дядей Томом».

Паттерсон не отставал. В статье в «Sports Illustrated», соавтором которой был журналист Милтон Гросс, бывший чемпион писал: «Я негр и горжусь этим, но я и американец. Я не настолько глуп, чтобы не понимать, что негры не имеют всех прав и привилегий, которыми должен обладать каждый американец. Я твердо знаю, что когда-нибудь мы их получим. Мы все создания Божьи, и все, что Он создал, – хорошо. Все люди – белые, черные и желтые – являются братьями и сестрами. Когда-нибудь это признают. На это потребуется время, но мы никогда не придем к этому, если будем думать так, как думают черные мусульмане… Клей молод и попал в дурную компанию. Он не понимает, как далеко мы продвинулись и какой вред он нанес, присоединившись к черным мусульманам. С тем же успехом он мог бы присоединиться к Ку-клукс-клану».

Паттерсон был похож на дядю Тома не больше, чем Мартин Лютер Кинг. Он верил, что ненасильственное сопротивление было наиболее практичным и эффективным подходом для черных людей, ищущих справедливости. Радикальные группы, такие как «Нация ислама», создавали много шума, но, по мнению Паттерсона, ничего не добились и, скорее всего, никогда ничего не добьются. Промах Паттерсона был не в споре о политике. Его ошибкой, если ее можно назвать таковой, было то, что он попытался превратить боксерский матч в нечто большее, чем обыкновенный бой. Он объявил свою борьбу против Али «священной войной». Паттерсон сказал, что Али имеет право верить в любую религию, какую захочет, но добавил при этом: «У меня тоже есть права. Я имею право называть черных мусульман угрозой для Соединенных Штатов и негритянской расы. Я имею право говорить, что от черных мусульман дурно пахнет… Помимо того, что я в третий раз выиграю титул чемпиона мира, на моих плечах лежит еще одна ответственность. Бокс должен избавиться от влияния черных мусульман».

Ответ Али был однозначным: Паттерсону не поздоровится.

Разумеется, спортивных журналистов хлебом не корми, только дай изобразить спортивное состязание в самых торжественных тонах. Когда легкоатлет Джесси Оуэнс выиграл золотую медаль на Олимпийских играх 1936 года, в прессе это событие представили как победу над идеями Гитлера об арийском превосходстве. Но если отбросить весь восторг, это было лишь спортивное состязание по бегу. Равно как и бой «Али против Паттерсона», в котором Али, будучи более крупным, сильным, быстрым и молодым боксером, обладал всеми преимуществами.

Начался бой, и никто из зрителей не мог понять, что вытворял Али. Казалось, он наносил удары, не намереваясь задеть Паттерсона. Он метил высоко над головой Паттерсона и мимо его корпуса, отступая, чтобы избежать близкого контакта. Когда Паттерсон прорвался вперед и попытался избить Али, тот схватил Паттерсона за голову, обнял его, затем оттолкнул и начал наносить еще больше этих странных безобидных ударов. В какой-то момент Али поднял обе руки в воздух, как в упражнении «ноги вместе, ноги врозь», а затем начал танцевать, качаясь, кружась и виляя плечами. В следующий момент он начал кружить правой рукой, собираясь нанести удар, словно персонаж мультфильмов Моряк Попай, но затем он опустил кулак и снова ретировался.

«Давай, американец! Давай же, белый американец!» – Али дразнил своего противника.

Должно быть, Паттерсону казалось, что он бьется с призраком. Он не мог ударить Али, но и Али не причинял ему вреда. Возможно, это был первый случай в истории бокса, когда действующий чемпион-тяжеловес был совершенно не заинтересован в нанесении ударов. Когда гонг огласил окончание раунда, Али вернулся в свой угол и с триумфом поднял руки под очередной шквал озлобленных криков толпы.

Куда делось его намерение раскатать Паттерсона по рингу? Или столь странное начало поединка было частью его плана? Маловероятно, что Али намеревался измотать Паттерсона, как он это сделал с Листоном. Мухаммед всегда говорил, что сражался инстинктивно, и по первому раунду против Паттерсона создавалось впечатление, будто у Али было так много энергии и так много гнева, что он открыл в себе новые творческие силы, как великий Майлз Дэвис, который до последнего выжидал перед тем, как сыграть первую ноту своего соло на трубе, заставляя слушателей мучиться в нетерпении, и только добившись полной тишины, он выдувал ее с неслыханной силой. Потрясающее выступление Али искрилось чистым гением или, быть может, безумием.

Во втором раунде соперники обменялись реальными ударами. Первые пять ударов Али были быстры, как выпад кобры, и каждый из них задел левое ухо Паттерсона. Затем Али произвел необходимые калибровки, после чего атаки начали бить Паттерсона по носу, подбородку и лбу. Удары ранили, жалили, но служили другой цели. Размах рук Али был на семь дюймов длиннее, чем у Паттерсона, что было огромным преимуществом для человека, который хотел выйти невредимым из драки. Али понимал, что ему не было нужды причинять Паттерсону урон джебами. Джеб удерживал Паттерсона на расстоянии, вынуждая его потерять равновесие и способность атаковать. Помимо этого у Али было еще одно преимущество, о котором он не догадывался. Ранее на той неделе Паттерсон повредил спину. Он не хотел отменять бой, но травма явно мешала ему. Во втором раунде Али нанес шестьдесят пять ударов, из них четырнадцать достигли цели. Это был скромный результат, но Паттерсон ответил лишь девятнадцатью ударами, из которых только четыре попали в цель. Это была игра в одни ворота: Али кружился, отвешивал джебы, уверенный в своей неуязвимости и способности продолжать так весь вечер, шлепал Паттерсона по лицу, обзывая его дядей Томом. Наконец в двенадцатом из запланированных пятнадцати раундов Али атаковал с той самой дикой яростью, которую он обещал обрушить на своего противника. Он отказался от джебов и мучил противника апперкотам и хуками, вкладывая в них всю силу своего тела, направляя все удары на лицо Паттерсона.

«Меня охватило чувство счастья, – как впоследствии Паттерсон рассказывал писателю Гэю Таизу о двенадцатом раунде. – Я знал, что конец близок… я был хмельным и счастливым… я хотел, чтобы на тот свет меня отправил самый мощный удар».

Но этого не случилось. Рефери остановил бой.

Али уничтожил Паттерсона. Разумеется, толпа освистала его за это. К разъяренным зрителям присоединилась белая пресса, которая раскритиковала Али, сказав, что он пытал своего противника, словно психопат, который издевается над беззащитным животным. Претензия звучала странно, учитывая, что сама цель бокса состоит в том, чтобы причинять боль, мучить и лишить человека сознания. Что Али сделал не так? Неужели яростно колотить человека джебами в течение двенадцати раундов было намного хуже, чем раскроить ему череп и вывести из строя мозг одним могучим ударом? Али знал, что, лишь проиграв, смог бы доставить удовольствие своим критикам.

После боя в отеле «Сэндс» состоялась праздничная вечеринка в честь победы. Сонджи, по-видимому, без приглашения, появилась в облегающем красном платье. Она поболтала с Бундини и уселась на колени Кассиуса Клея-старшего.

Али наблюдал за ней из другого конца комнаты, но не подошел.

«У меня было ощущение, что я родился для какой-то цели, – сказал Али перед боем с Паттерсоном. – Я не знаю, для чего я здесь. Я просто чувствую себя особенным, кем-то иным. Я не знаю, зачем родился, я просто появился в этом мире. Парень, который шумит и бьется. У меня всегда было такое чувство, когда я был маленьким. Возможно, я был рожден, чтобы исполнить библейские пророчества. Я просто чувствую, что могу быть частью чего-то божественного. Мне все кажется странным».

Во многих отношениях Али был уникальным и, конечно же, он гремел и дрался.

После боя Али любил получать деньги наличными. Однажды, незадолго после боя с Паттерсоном, Артур Грэфтон, один из юристов спонсорской группы Луисвилла, сопровождал Али в банк. «Мне кажется, ему причиталось около двадцати семи тысяч долларов, – сказал Грэфтон журналисту Джеку Олсену. – Столько оставалось после того, как он заплатил адвокатам по бракоразводному процессу, плюс тысяча долларов спарринг-партнеру и еще пять тысяч на другие выплаты и на то, что он задолжал нам. Мы зашли в банк, и он попросил двадцать семь тысяч долларовых купюр. У банка их не оказалось, и Кассиус сказал: “Сколько времени вам понадобится, чтобы получить их?” В банке ответили, что доставка из Федерального резерва займет около двадцати минут. Кассиус отказался ждать, вынудив кассиров набирать сумму в двадцать семь тысяч долларов меньшим номиналом. Под конец мы оказались с огромной сумкой, битком набитой деньгами, на боковой стороне которой красовалась надпись большими буквами “Первый Национальный банк”, и мы должны были пронести ее по улицам Луисвилла в его отель. Перед тем как мы ушли, Кассиус сказал кассиру: “Знаете, я пересчитаю эти деньги в своем гостиничном номере, и не сомневайтесь в моей честности, потому что за мной будет присматривать мой адвокат”. Я нервничал по поводу всей этой затеи, а он шутил на обратном пути: “Думаешь, меня задержат? Может быть, нам стоит нанять копа? Сколько будет стоить нанять копа, чтобы он сопровождал нас?” Мы добрались до гостиницы, где он вывалил все деньги на кровать и начал считать, и знаете что? Там не хватало тысячи долларов! Мы пересчитали все пять раз, а затем отнесли сумку обратно в банк. Они уже были в курсе недодачи и ожидали нас. Затем Кассиус с двадцатью семью тысячами долларов улетел в Чикаго».

Али нравилось держать деньги в руках и хвастаться ими перед друзьями. Отчасти ему было важно видеть и чувствовать их, потому что бо́льшая часть его дохода, казалось, исчезала прежде, чем он мог потратить его. Прежде чем Али смог распорядиться своими деньги, львиная их доля отходила Внутренней налоговой службе, Сонджи, спонсорской группе Луисвилла, его адвокатам, членам его окружения и различным автосалонам. Он часто просил членов луисвиллской группы предоставить ему материалы о подоходных налогах. Вряд ли ему требовались доказательства того, что налоги платятся, скорее, Али не мог поверить, сколько денег дядя Сэм отбирал у него, и он любил хвастаться этими квитанциями перед друзьями. Конечно, хранение денег наличными порой выходило ему боком. Однажды в 1965 году водитель его лимузина скрылся в неизвестном направлении с тремя тысячами долларов, которые Али хранил в багажнике своего «Кадиллака», но Али привык к таким потерям.

Когда его контракт с луисвиллской спонсорской группой подходил к концу, боксер заявил своим покровителям, что намерен продлить сделку. Но члены группы столкнулись с некоторыми трудностями. В январе 1966 года Мухаммед Али созвал прессу, чтобы объявить о новом предприятии под названием «Мэйн Баут инкорпорейтед», которое будет распоряжаться дополнительными правами на продвижение всех его боев, включая прямые трансляции и их записи. «Я очень сильно заинтересован в компании, – сказал он, – потому что в ней чернокожие будут использоваться не в качестве рекламы, а как акционеры, должностные лица и агенты по производству и продвижению».

Бой с Паттерсоном двумя месяцами ранее принес 3,5 миллиона долларов, 750 000 из которых отошли Али и спонсорской группе Луисвилла. Безусловно, он был самой известной и хорошо оплачиваемой фигурой в спорте, но заявлением о создании своей собственной рекламной компании Али претендовал на беспрецедентную для черного спортсмена самостоятельность. Этим шагом он лишал спонсорскую группу Луисвилла существенного потока доходов, перенаправив его на себя. Это наглядно показывало, насколько сильно изменился мир за шесть лет. Вернувшись домой с Олимпиады, зеленый боксер считал, что ему очень повезло заручиться поддержкой группы белых благотворителей. Теперь же он говорил о независимости черных и расширении экономических возможностей, что просто невозможно было себе представить в 1960 году.

Неудивительно, что члены луисвиллской группы были ошарашены. В интервью ФБР адвокат Артур Грэфтон сказал, что изо всех сил пытался донести до Али мысль, что «Мэйн Баут» была невыгодной сделкой. Али не понимал его беспокойства. Организаторами «Мэйн Баут» были его друзья и Герберт Мухаммад, сын Элайджи Мухаммада, «который дает мне силу, и, если я смогу помогать мусульманам, это тоже даст мне силы, и неважно, что я заработаю меньше денег». Грэфтон понимал, что не может изменить мнение бойца. В записке членам луисвиллской группы он написал, что Али «очевидно, теперь полностью находится под влиянием мусульман». В ответ по крайней мере один член группы заявил, что хочет разорвать деловые связи с боксером.

Бизнесмены не были одиноки в своем негодовании. «Мусульмане превратили бокс в крестовый поход», – сетовал спортивный обозреватель Джимми Кэннон. «Клей их главный трофей, – писал Даг Гилберт из Chicago’s American. – Если мусульмане завладеют Клеем и будут обладать правами на телевизионный показ всех его боев, то им достанутся все сливки с бокса».

Вместе с тем было что-то ироничное в расистских страхах, связанных со стремлением Али к независимости. Начать с того, что так называемый крестовый поход мусульман за господство в боксерском бизнесе был детищем белого еврея, нью-йоркского адвоката Боба Арума. Он представил эту идею Герберту Мухаммаду, который пригласил Арума в Чикаго, чтобы получить одобрение Элайджи Мухаммада. Арум был вызван на встречу в доме Элайджи, где был почтительно выслушан в кругу большого окружения мусульман. После двадцати или тридцати минут задушевной дискуссии об их общих деловых интересах Элайджа Мухаммад, казалось бы, без всякой на то причины, начал проповедь о «голубоглазых дьяволах» и злодеяниях, совершенных ими над черным человеком. У Арума создалось впечатление, что Элайджа Мухаммад устраивал представление для своего окружения и воспринял это как хитрый ход со стороны лидера «Нации ислама». Когда встреча закончилась, Элайджа Мухаммад был готов благословить сделку, но с одним условием: он хотел, чтобы в дело взяли Джона Али, национального секретаря организации, поскольку он обладал более глубокими познаниями в бизнесе, чем Герберт.

Неужели Элайджа Мухаммад одобрил сделку только потому, что она была выгодной для «Нации ислама»? Арум так не думал. «Это был способ заработать приличные деньги для его сына», – вспоминает Арум. Герберт Мухаммад уже получал около трети боксерского дохода Али – по некоторым данным, 40 процентов. Теперь сверх этого он также получал бы 45 000 долларов в год в виде зарплаты плюс процент от доходов «Мэйн Баут». Согласно записке ФБР, он зарабатывал столько денег, что члены его собственной семьи испытывали зависть. К тому же, согласно ФБР, семейство Герберта не знало, что он получал деньги «из-под полы», подключая партнеров к сделке с «Мэйн Баут» в обмен на аванс наличными.

По словам Арума, через несколько лет он узнал из источника в правоохранительных органах, что Джон Али мог быть одним из тех, кто стоял за убийством Малкольма Икса, и «его наградой были… деньги с бокса». Джон Али все отрицал, говоря, что ни он, ни кто-либо другой из «Нации ислама» не имел отношения к убийству Малкольма.

Арум собрал группу из пяти должностных лиц и акционеров, в которую входил он сам; еще один белый человек по имени Майк Малиц, который контролировал бо́льшую часть национального бизнеса прямых трансляций; футбольная звезда Джим Браун; Герберт Мухаммад и Джон Али. Мухаммед Али не имел доли в компании и не входил в совет директоров. В интервью несколько лет спустя Джон Али сказал, что он и Герберт лично получали прибыль от «Мэйн Баут». Мухаммеду Али выплачивался процент от прибыли за каждый бой, а спонсорская группа Луисвилла получала компенсацию до истечения срока ее контракта с Али. Но, по словам Джона Али, никакая часть из этих денег не попала в «Нацию ислама». «“Нация” не зависела от благотворительности», – сказал он.

«Чем больше я думаю об этой ситуации, – писал член луисвиллской группы спонсоров Арчибальд Фостер, – тем больше я хочу избавиться от связей с чемпионом. Все наши долгосрочные планы были расстроены. Мы надеялись полностью освободиться от связей с криминальным миром, но, похоже, только сильнее вляпались в Чикаго. Разумеется, мне совсем не по душе американофобские обвинения, которые неизбежно поступят в наш адрес. Наконец, денежная выгода настолько мала, что вряд ли кто-нибудь из нас будет в ней заинтересован. Я намереваюсь вернуть Кассиусу его контракт».

16 февраля 1966 года Артур Грэфтон разослал письмо, в котором говорилось, что они удостоверятся, чтобы все их счета были оплачены, а обязательства выполнены, что позволит «отказаться от нашего контракта с Клеем», когда придет подходящее время. Между тем, по словам Грэфтона, он зарезервировал семьдесят пять мест у ринга на бой «Али против Эрни Террелла» в Чикаго, на случай, если кто-нибудь из членов группы пожелает присутствовать. Судя по всему, это был их последний шанс насладиться своим партнерством с чемпионом по боксу в тяжелом весе.

Многие члены группы заявили, что намерены посетить бой, ведь несмотря на все сложности и разочарования, с которыми они столкнулись, большинство бизнесменов все еще обожали Али и желали удачи молодому человеку, чью карьеру они помогли начать.