На следующий день после боя Али был на седьмом небе от счастья. Его жизнь складывалась именно так, как он мечтал, и едва ли его мечты были скромными. Он только что снова победил Сонни Листона на глазах у своей матери, отца, брата, сотен репортеров и миллионов зрителей по всему миру. Ему принадлежали богатство и слава. Он без устали напоминал всем вокруг, что все еще обладал самым красивым личиком, которое когда-либо видел мир бокса. Только одна вещь складывалась не как он хотел и не переставала беспокоить боксера.

Али все еще любил Сонджи. Он все еще хотел завести с ней детей, хотя был удивлен, что она еще не забеременела, учитывая активность их сексуальной жизни. Проблема с Сонджи заключалась в ее поведении в кругу мусульманских друзей Али, в частности, в ее отказе носить длинные платья и платки, которые полагалось носить женщинам «Нации ислама». Али втолковывал ей, что мусульманские женщины должны проявлять почтение и относиться к своим мужчинам с уважением, но Сонджи, прямая и резкая по своей природе, отказывалась подчиняться Али или любому другому мужчине. Она всегда озвучивала свое мнение мужу, когда чувствовала, что его друзья, в том числе из «Нации», использовали или обманывали его. Она подвергала сомнению все, начиная с авторитета Элайджи Мухаммада и заканчивая самым значением религии.

«Как я могла мириться с тем, что на ринге ты ведешь себя словно тигр, а за его пределами у тебя трясутся коленки перед каким-то религиозными суевериями, как у человека, который верит в призраков?» – спросила она своего мужа. Она мечтала о герое, который спас бы ее от тяжкой, бедной жизни, но вместо этого перед ней оказался человек, который даже не был себе хозяином. «Задай себе вопрос, – сказала она. – Просто задай себе вопрос и ответь на него. Можешь даже ничего не говорить. Ответь про себя. Ты – чертов чемпион мира в тяжелом весе».

Но он никогда не ставил под сомнение свою религию, по крайней мере, когда она настаивала на этом, и этот вопрос продолжал оставаться причиной жарких дискуссий между ними. Сонджи кипела от ярости каждый раз, когда видела, как ее муж робел перед лидерам «Нации ислама», а Али охватывал гнев, когда Сонджи проявляла неуважение к его вере. Он пошел на большие жертвы, чтобы присоединиться к «Нации ислама», расстроив своих поклонников, отдалившись от родителей, потеряв ценные контракты и лишившись по крайней мере одного из своих ближайших друзей в лице Малкольма Икса. Сделав свой выбор и присягнув на верность Элайдже Мухаммаду, он ожидал, что его жена сделает то же самое. Конечно, в некоторой степени его разочарование было связано с религией, но другая часть исходила из понятий мужественности и брака.

В штате Мэн, перед боем с Листоном, они остановились в отеле «Холидей Инн» в Оберне, когда Сонджи выглянула с балкона и попросила мужа войти.

«Я сейчас буду», – отозвался Али с улицы, где он разговаривал с журналистом Джерри Айзенбергом и Сэмом Саксоном, мусульманином, с которым Али подружился в Майами. Али собирался подняться по лестнице, но капитан Сэм преградил ему путь.

«Ты мужчина, – сказал Саксон. – Ты не идешь по первому зову женщины».

Али остался.

На следующее утро после боя с Листоном пара выехала из Льюистона в Чикопи, обратно в отель, где Али проживал во время тренировок. Али вспоминает, как в Чикопи «она надела очень-очень короткое облегающее платье без рукавов, без ничего… и в этом платье она вышла в вестибюль и направилась в нем в столовую. Тогда я потащил ее в комнату и спросил: “Зачем ты позоришь меня, вырядившись в эти откровенные тряпки, в которых все твое тело как на ладони?” И она ответила: “Ты выиграл свой бой. Мне больше не нужно притворяться… я никогда не буду мусульманкой”».

Пара поссорилась. Сонджи снова в гневе хлопнула дверью и вернулась в Чикаго.

Али и Сонджи не виделись две недели. Когда они воссоединились в Чикаго, Али настоял на том, чтобы отвезти свою жену к портнихе, чтобы та могла подобрать ей «самые обычные» платья в пол. Однажды он вытащил из шкафа одно из длинных платьев, которые купил ей, и положил на кровать, но Сонджи отказалась надеть его. Точь-в-точь повторялся их конфликт во время вечеринки на Ямайке.

«Это был переломный момент для Али», – сказала Сафийя Мухаммад-Рахман, дочь Герберта Мухаммада.

В ситуацию попробовал вмешаться Капитан Сэм. Он верил, что между Али и Сонджи была настоящая любовь. По его словам, Сонджи надо было дать больше времени, и тогда она примкнула бы к «Нации ислама». Он обратился к ее прагматичной стороне. «Твой мужчина в течение десяти лет будет на вершине, – сказал ей Саксон. – Все, что тебе нужно сделать, это носить платье ниже колен».

Ровно так же, как Герберт Мухаммад ранее сблизил пару, теперь он способствовал их расколу. Информатор ФБР сообщил, что Герберт относился к Али «таким же образом, как сутенер обращается с проституткой… пытаясь как можно сильнее принизить [его], чтобы полностью держать под контролем». По словам Рахмана, брата Мухаммеда Али, Герберт пытался переспать с Сонджи даже после того, как она стала женой Али. Рахман добавил, что он был не единственным членом «Нации ислама», который ухлестывал за Сонджи. Когда та отказывалась, Герберт начал строить козни, чтобы избавиться от нее, распространяя о ней грязные слухи и объявляя ее непригодной для ислама.

По словам Роуз Дженнингс, которая работала с Гербертом Мухаммадом и Сонджи в «Слове Мухаммада», она не знала, сыграл ли секс роль в плохом отношении Герберта к Сонджи, но Дженнингс с уверенностью сказала, что Герберт чувствовал угрозу со стороны новой жены Али и способствовал их расставанию. «Герберт не мог ее контролировать, – сказала Дженнингс. – Она начала открывать Али глаза на то, что на самом деле происходит. Она стала влиятельной фигурой в его делах. Герберт не мог этого допустить. Поэтому он сказал Али, что Сонджи изменяет ему с белым парнем. Это было ложью, он пытался разлучить их».

Его план сработал. 23 июня Али подал жалобу в окружной суд округа Дейд, штат Флорида, с просьбой аннулировать его брак. Выбрав аннулирование, а не развод, он надеялся избежать выплаты алиментов. Но Сонджи сообщила журналистам, что она все еще надеется спасти свой брак.

«Я просто люблю своего мужа и хочу быть с ним, – сказала она. – Это просто религия. Он знает, что я пытаюсь принять ее, но я просто не понимаю. Мне очень трудно стать той, кем он хочет меня видеть».

Неделю спустя Сонджи рассказала журналистам, что она путешествовала по стране в поисках своего мужа, чтобы поговорить с ним и попытаться восстановить их брак. «Если он будет избегать меня, – сказала она, – я узнаю, где он, и пойду туда. Станет убегать – я последую за ним».

На предварительном слушании судья спросил Али, любил ли он когда-нибудь Сонджи. Тот ответил: «Я хочу сказать, что полюблю ее только в том случае, если она поддержит мой образ жизни, примет мое имя и все остальное, что я могу ей дать, и станет тем, кем я хотел, чтобы она стала. Это единственная причина, по которой я бы полюбил ее». Судья, вероятно не особо впечатлившись ответом Али, не нашел оснований аннулировать брак. Али и его адвокаты разработали соглашение, и Сонджи согласилась на развод, по условиям которого ей выплачивалось 22 500 долларов за судебные издержки и 15 000 долларов в год в течение десяти лет.

Когда все закончилось, Сонджи озвучила свой вердикт: «Они похитили рассудок моего мужчины».

Али, со своей стороны, сказал, что намерен снова жениться: «У меня нет никого на примете, но могу смело сказать вам: в следующий раз это будет девушка семнадцати или восемнадцати лет, которую я могу воспитать по-своему».

Неясно, хотел ли Али женщину, которую мог воспитать по-своему, или просто ту, которая придерживалась бы пути «Нации ислама». В любом случае его первый брак вызывал неудобные вопросы. Для многих молодых мужчин брак знаменуется пробуждением, толчком, который заставляет забыть об эгоизме и поставить на первое место потребности своих жен, а затем и детей. Но для Али это было не так. Когда «Нация ислама» и Герберт Мухаммад надавили на него, он бросил свою жену так же легко, как бросил своего друга Малкольма Икса.

Много лет спустя, когда Рахману Али было за семьдесят, его попросили назвать величайшее испытание в жизни его брата. Рахман, лишившись местечка в тени славы великого боксера, скромно жил в крошечной социальной квартире в Луисвилле. Кратковременная память брата Али угасла, но долговременная сохранила ясность. Был ли это один из боев Али? Болезнь? Травма? Смерть одного из родителей? Рахман ответил без колебаний: величайшим испытанием для Али было потерять Сонджи.

«Он прошел через ад, – сказал Рахман. – Ему было очень больно без ее любви и прикосновений. Она была единственной, кого он действительно любил. Его единственная настоящая любовь».

Герберт Мухаммад почти ничего не знал о боксе. Это был тридцатишестилетний мужчина с мягким округлым телом, которое, как сказал один журналист, свидетельствовало «о любви к долгой и сытной трапезе». Одесса Клей называла его «толстым поросенком». Кэш Клей высказывался еще резче: «Он грязный. Грязный Мухаммад».

До того как связаться с чемпионом по боксу, Герберт Мухаммад уже однажды попадал в заголовки газет в 1962 году, когда против него были выдвинуты обвинения в том, что он сломал челюсть своей бывшей любовницы в четырех местах. Эта женщина сказала, что порвала с Гербертом, когда узнала, что он женат и имел детей. Но Герберт ворвался в ее квартиру, избил ее и угрожал убийством, если она уйдет от него. Вскоре после этого ФБР установило за ним слежку. Отчеты правительственных агентов не всегда были точными и зачастую базировались на предвзятом отношении к меньшинствам и другим лицам, в которых директор ФБР Джон Эдгар Гувер видел угрозу. Тем не менее Герберт не давал сотрудникам агентства заскучать. По их сообщениям, сын Элайджи Мухаммада получал откаты от адвокатов отца, а также от издательской компании, которая выпускала «Слово Мухаммада». Помимо этого он снимал обнаженных девушек и порнографические фильмы и зачал как минимум одного ребенка вне брака. «Он жаден до денег, – говорилось в одном из отчетов бюро, – и ради денег готов на все, даже если это противоречит принципам НИ».

Герберт носил мешковатые, невзрачные костюмы с галстуками, которые редко сочетались друг с другом, и смахивал на человека, который хотел остаться незамеченным. Несмотря на свои многочисленные грехи, он не курил и не пил. Он следовал учениям своего отца до тех пор, пока они не препятствовали его страсти к внебрачному сексу, обильным трапезам и дорогому домашнему убранству. «Многоженство было той частью ислама, которую он с радостью принимал», – сказал Боб Арум, промоутер боксерских боев, тесно сотрудничавший с Гербертом.

Достопочтенный Элайджа Мухаммад не разрешал своим детям и внукам посещать светские школы, поэтому образование они получали дома, в первую очередь от их матери Клары Мухаммад. «Герберт Мухаммад не умел читать», – сказала Роза Дженнингс, но это не помешало ему получить образование и стать одним из главных редакторов газеты. В молодости Герберт посещал занятия по гипнозу и заочный курс Дейла Карнеги. Он также выучился на дипломированного мастера по ремонту телевизоров. Больше всего ему полюбилось искусство фотографии, отчасти потому, что оно подходило человеку, который умел читать только цифры, боялся внимания и страдал от нехватки физической уверенности. С камерой в руках он мог подойти к красивым девушкам на пляже и попросить их попозировать, а затем пригласить их в студию, чтобы посмотреть на готовые снимки, продать им копии и, возможно, пригласить их на стейк.

Когда Али сообщил членам спонсорской группы Луисвилла, что Герберт Мухаммад займет новую должность его управляющего делами, никто точно не знал, что именно войдет в его обязанности. Однако вскоре за Гербертом «было решающее слово во всем», как сказал Арум, «потому что у него был контакт с главным». Конечно же, главным был достопочтенный Элайджа Мухаммад, отец Герберта. Но Али любил сына Элайджи не только потому, что восхищался его отцом. Между ним и Гербертом складывались глубокие отношения. Частично они были основаны на их взаимной любви к озорству и легким деньгам. Али нравились легкий смех Герберта, его оптимизм и душевность. Герберт стал менеджером Али, а также одним из его самых дорогих и доверенных друзей.

Тем не менее, даже несмотря на его крепчавшую дружбу с Гербертом и погружение в «Нацию ислама», Али сохранял верность спонсорской группе Луисвилла и зависимость от нее. Контракт с ними длился еще один год, и члены группы продолжали управлять большей частью его дел, в том числе оплачивали аренду его дома, покрывали медицинские счета, выплачивали зарплату тренерам, поварам, спарринг-партнерам, водителям и откладывали деньги для уплаты налогов. Кроме того, Али занимал деньги из будущих доходов – до 5 000 долларов за раз, а перед вторым боем с Листоном его долг насчитывал 43 000 долларов. Он раздавал наличные так же непринужденно, как агенты по недвижимости раздают визитные карточки. Выйдя из отеля с пятью сотнями долларов в кармане, чтобы пообедать, он растрачивал их все, прежде чем сесть за стол. Али с готовностью доставал наличные, стоило ему услышать чью-нибудь слезливую историю. Столкнувшись с предложением инвестировать деньги в любое «верное дело», он редко отказывался. Он не тратил много средств на одежду, но установил телефоны и проигрыватели в своих машинах, и одни только его телефонные счета порой доходили до восьмисот долларов в месяц, поскольку он имел обыкновение позволять репортерам и всем людям в комнате совершать междугородние звонки и висеть на линии сколько душе угодно. Он оплачивал медицинские расходы членов своего окружения. Он купил съемочное оборудование для Говарда Бингема, своего друга-фотографа. У него был потрясающий аппетит, но больше всего Али тратил на транспортные средства: три автомобиля, которые были зарегистрированы на его собственное имя, два на имя его отца и автобус на имя брата. Али выплачивал страховку за каждый из них, и взносы были невероятно высокими из-за его возраста и плохой истории вождения.

Али ценил, что спонсорская группа Луисвилла оплачивала его счета и отслеживала доход. Одному промоутеру он сказал, что после второго боя с Листоном намерен продлить контракт с группой. Ему так полюбились люди в консорциуме, что когда один из них заявил о желании продать свою долю, Али воспринял это как личное оскорбление. Он не мог вынести мысли о том, чтобы кто-то утратил веру в него. В декабре 1964 года Билл Фавершам, лидер группы в Луисвилле и самый близкий менеджер Али, перенес серьезный сердечный приступ. Услышав эту новость, Али сразу же сел в свою машину и всю ночь ехал из Чикаго в Луисвилл, чтобы быть рядом с Фавершамом в больнице.

Несмотря на его теплые чувства к Фавершаму и остальной группе спонсоров Луисвилла, с вмешательством Герберта Мухаммада между ними возникла напряженность. Пару дней спустя после матча с Листоном Али сказал бизнесменам из Луисвилла, что готов погасить свои долги и снова начать выступать на ринге по крайней мере три или четыре раза в год, начав с Флойда Паттерсона или Джорджа Чувало. Но Герберт хотел, чтобы за следующий бой луисвиллские бизнесмены гарантированно выплатили бойцу 150 000 долларов после уплаты налогов. Доля Али в матче с Листоном составила 160 000 долларов до уплаты налогов и около 95 000 долларов после. Он никак не мог получить 150 000 долларов после уплаты налогов, учитывая, что Паттерсон и Чувало были менее убедительными противниками, чем Листон. Но когда бизнесмены сообщили ему об этом, Али сказал, что намерен воздержаться от выплаты долга группе (который к августу 1965 года вырос до 60 000 долларов), пока он не добьется своего.

Адвокат Артур Грэфтон писал в письме луисвиллской группе: «Когда мы указали, что это противоречит нашему установленному прецеденту и что в конечном итоге он не получит этой суммы со следующего боя, он решил, что с ним обращаются несправедливо, указав на нежелание с нашей стороны оказать ему небольшую услугу. В этом прослеживалось влияние и подстрекательство Герберта Мухаммада [sic]». Далее Грэфтон выразил надежду, что Али, который теперь задолжал деньги Сонджи и своим финансовым партнерам, придет в себя и поймет, что быстро разорится, если не будет драться.

В том, как луисвиллская группа обращалась с Али, прослеживалась нотка расизма или, по крайней мере, снисхождения. В переписке он упоминался как «наш мальчик» или «неискушенный ум». Но вместе с тем нельзя сказать, что белые бизнесмены не руководствовались добрыми намерениями помочь. В одном письме член группы высоко оценил желание Али отдать деньги своей церкви, но отметив при этом, что Герберт Мухаммад сообщил руководителям, что «Нация ислама» не может считаться организацией, освобожденной от налогов.

Чтобы уладить разногласия, между Али и его покровителями из Луисвилла была организована встреча. Арчибальд Фостер, один из членов группы спонсоров из Луисвилла, одетый в темно-синий костюм на заказ с кнопками из китового уса и рубашкой в полоску, принимал собрание в своем нью-йоркском офисе. Помимо Фостера, группу представляли Уорт Бингем и Билл Катчинс. К Али присоединились Герберт, Говард Бингем и Анджело Данди. Когда они начали обсуждать бой с Паттерсоном или Чувало, Али заметно оживился. Он хотел снова выйти на ринг. Затем он спросил о деньгах, сказав, что хочет пожертвовать весь доход или часть своего дохода со следующего боя «Нации ислама», чтобы поддержать строительство мечети за 3,5 миллиона долларов в Чикаго. Когда члены группы напомнили ему, что он заработал только 95 000 долларов за последний бой и все еще должен 65 000 долларов своим покровителям, Али вспылил. «Я не понимаю, почему я должен драться, если не могу зарабатывать деньги», – сказал он.

Белые мужчины в комнате заверили Али, что, если он будет продолжать сражаться и мудро вкладывать свои деньги, его богатство будет расти и вскоре у него будет более чем достаточно сбережений, чтобы делать щедрые пожертвования для «Нации ислама». Но Али был нетерпелив. Три или четыре раза Герберт вытаскивал его из кабинета для бесед с глазу на глаз, в то время как Говард Бингем оставался в комнате, чтобы следить за бизнесменами из Луисвилла.

«Чем дольше шли переговоры, тем более жестокими становились Кассиус и Герберт», – писал Уорт Бингем. После очередного приватного разговора с Гербертом Али вернулся к бизнесменам с последним, еще более абсурдным предложением: он согласится бороться, если ему гарантируют 200 000 долларов после уплаты налогов. Когда бизнесмены сказали, что это невозможно, он снизил запросы до 150 000 долларов. Условия все еще были нереальными. Он должен был заработать 500 000 долларов, чтобы получить 150 000 долларов после уплаты налогов. Али также предложил спонсорской группе Луисвилла заплатить ему 150 000 долларов за продление контракта. Когда это предложение было встречено хладнокровно, он спросил, не простят ли они его долг в 65 000 долларов. Бизнесмены предложили ему компромисс: если он заплатит 65 000 долларов, они немедленно одолжили бы ему еще 30 000 долларов.

Чувства Али были задеты. «Ты был прав, – сказал он Герберту. – Мне с трудом верится в это, а я-то думал, они мне доверяют».

По мнению Уорта Бингема, нельзя было позволить Али дальше залезать в долги, потому что так он «всегда будет позади шара номер восемь».

Затем настал черед Герберта возмущаться. «Что он говорит? – спросил Герберт, явно оскорбившись фразой про «шар номер восемь», которая иногда используется для обозначения чернокожих. – Вы слышите, что он говорит? С какой стати вы позволяете себе такое? Вы не должны шутить с такими вещами».

На этом Али и группа поднялись с мест и разошлись.

Позже в тот же день Уорт Бингем и другие члены луисвиллской группы отправились на встречу с Нилонами, которые все еще владели правами на проведение следующего боя Али. Бингем был в ужасе, узнав, что Нилоны подкупили прессу миниатюрными телевизорами Sony и что все репортеры, кроме Реда Смита, Артура Дейли и Ширли Повича, приняли подарки. «Это был утомительный день, – писал Бингем в письме своим коллегам по группе, – полный шокирующих откровений. Мы глубоко повязаны с довольно неприятными персонажами, которые на данный момент делают с нами, что им заблагорассудится. Эти события вызывают вопрос [sic], который вертится на языке у всех: “Что такие люди, как вы, забыли в этом бизнесе?” Как по мне, это хороший вопрос».