Ночной взрыв сотряс стены дома Малкольма Икса. Холодный воздух ворвался внутрь через разбитое окно, распространяя огонь по полу гостиной. Малкольм вместе с женой и детьми бросились через дым к задней двери. Часы показывали 2:45 утра, это был День святого Валентина 1965 года. Сирены пожарных машин разбудили весь квартал, и соседи высыпали из домов, чтобы посмотреть, что происходит. Малкольм стоял на улице в пижаме, сжав рукоятку пистолета 25-го калибра.

После того как огонь потушили, полиция нашла следы коктейлей Молотова, которые кто-то зашвырнул в окна гостиной одного из самых скромных домов в Куинс. Малкольм был в ярости, но произошедшее не стало для него сюрпризом. Он уже давно говорил, что Элайджа Мухаммад хочет его смерти. Луис Икс писал в «Слове Мухаммада»: «Жребий брошен, и Малкольму некуда бежать… такой человек, как Малкольм, достоин смерти».

Мухаммед Али тоже не скупился на угрозы и сказал одному журналисту: «Малкольма Икса и любого, кто нападет или подумает о нападении на Элайджу Мухаммада, ждет смерть».

В телевизионном интервью чикагскому журналисту Ирву Купчинету Али бросил оскорбление в сторону Малкольма. «Я даже не думаю о нем, – сказал он. – Он всего лишь бывший наркоман, зэк, уголовник, который не получил образования, не умел читать и писать. Он услышал о Достопочтенном Элайдже Мухаммаде, который забрал его с улицы, отмыл его и дал ему достаточно знаний, чтобы тот мог участвовать в спорах… Он больше не Малкольм Икс… Он просто Малкольм Литтл. Пустое место».

Бетти Шабазз, жена Малкольма, умоляла Али о помощи. «Неужели вы не видите, что они делают с моим мужем?» – спросила она во время случайной встречи с боксером в отеле «Тереза». Али развел руками. «Я ничего не сделал, – сказал он. – Я его не трогал».

Но слова Али о его невинности звучали фальшиво. «Нация ислама» прикладывала все усилия, за исключением, пожалуй, объявления награды за голову Малкольма Икса. Будучи самым видным членом организации, Али мог использовать свое влияние, чтобы пресечь покушения на своего бывшего наставника, но решил не делать этого. В действительности он лишь помогал разжечь ненависть.

18 февраля, через четыре дня после пожара в своем доме, Малкольм позвонил в ФБР, чтобы сообщить, что кто-то пытается его убить (будто для агентов это была новость). К коктейлям Молотова добавились случаи автомобильных погонь в Лос-Анджелесе и Чикаго. Вскоре лидеры «Нации ислама» начали прибывать в Нью-Йорк, что наталкивало на мысли об очередной атаке. Луис Икс из Бостона возглавлял собрание мечети № 25 в Ньюарке, Нью-Джерси, а национальный секретарь Джон Али заселился в отель «Американа» в Нью-Йорке в пятницу 19 февраля. Через два дня члены мечети Ньюарка поехали в Нью-Йорк, чтобы принять участие в съезде Малкольма Икса в театре «Одюбон Баллрум» в Гарлеме. Когда Малкольм вышел на сцену, кто-то из прихожан мечети Ньюарка бросил дымовую шашку и прыгнул, якобы задерживая вора. «Держи свои руки подальше от моих карманов!» – крикнул человек с целью отвлечь присутствующих, когда трое вооруженных мужчин подкрались к сцене.

«Стойте! Стойте! Стойте!» – кричал Малкольм. Внезапно выстрел из обреза разорвал его грудь. За ним последовали новые выстрелы. Малкольм повалился назад, рухнув затылком на пол. Смерть наступила почти мгновенно.

Через несколько часов в квартире Мухаммеда Али по адресу 7036 Саут-Крейджер-авеню произошел пожар. Али с женой обедали в ресторане, когда Джон Али позвонил им и рассказал о происшествии. Как Джон Али мог знать, где они находились, только если за парой не велась слежка? У Сонджи возникли подозрения: был ли пожар предупреждением ее мужу, чтобы тот не вздумал покинуть ряды организации?

«Это был странный пожар. Очень странный, – сказал Мухаммед Али годы спустя. – Я до сих пор уверен, что это был поджог».

Через два дня бомба едва не стерла с лица земли мечеть «Нации ислама» в Нью-Йорке. Вскоре после этого один из бывших телохранителей Али, Леон 4X Амир, покинувший «Нацию ислама», скончался в гостиничном номере от травмы, полученной во время избиения. До этого инцидента Амир, ранее известный как Леон Лайонел Филлипс-младший, вел переговоры с ФБР. В одной из бесед с агентом ФБР Амир сказал, что грыжа Али появилась во время полового акта с Сонджи, и менеджеры Али были смущены, потому что не смогли «предотвратить ночное сожительство» Али с его женой в дни, предшествовавшие второму бою с Листоном. Амир также рассказал агентам ФБР, что боксер устал от «многочисленных пожертвований», которые ожидала от него «Нация ислама». Согласно одной записке ФБР, Амир сказал Али, что с его стороны «было глупо позволять НИ [“Нации ислама”] доить себя».

Однако ничто не могло заставить Али публично подвергнуть сомнению авторитет Элайджи Мухаммада. «Малкольм Икс был моим другом, – сказал он, – он был всеобщим другом, пока был членом «Ислама». Теперь я не хочу говорить о нем. Все мы были потрясены его убийством. Элайджа Мухаммад отрицает причастность к этому мусульман. Мы не жестокие люди».

Годы спустя в ходе интервью за обедом в чикагском ресторане Джон Али сказал, что «Нация ислама» не имеет никакого отношения к убийству. «Меня никогда не допрашивали, – сказал он. – Мне не предъявляли обвинений. Люди знают, мы не могли сделать этого, даже если бы хотели. – Он сделал паузу. – Мы этого не делали».

Сэм Саксон согласился. «Я хотел убить Малкольма, – сказал он в интервью несколько лет спустя, сменив имя на Абдул Рахман. – Но достопочтенный Элайджа Мухаммад велел нам не трогать его, поэтому мы его не беспокоили». По мнению Саксона, ФБР организовало убийство, чтобы посеять раздор в «Нации ислама» и устранить человека, который мог бы стать влиятельным лидером сопротивления.

Десятилетия спустя Али скажет, что отвернуться от Малкольма было одним из самых больших сожалений в его жизни. Но на тот момент молодой человек не проявлял раскаяния. После операции на грыже Али наслаждался долгим перерывом в боксе. Утром Сонджи готовила завтрак, пока Али бездельничал в их чикагской квартире. Он ходил гулять, часто навещая Герберта Мухаммада в офисе газеты «Слово Мухаммада», а затем приходил домой и смотрел телевизор, в то время как Сонджи готовила ужин. Когда они выходили ночью в кино или в ресторан, фанаты окружали Али со всех сторон, но Сонджи не возражала. Она отступала на несколько шагов и позволяла мужу купаться в лучах славы, пока он не вспоминал о ней и не представлял ее поклонникам: «Эй, вы все, это моя жена».

То были самые беззаботные и счастливые времена в жизни Али, но и в этой бочке меда не обошлось без ложки дегтя. Сонджи была скептиком, «той, кто не привыкла слепо верить даже в Бога», как она сама говорила, поэтому она задавала мужу вопросы о его религии. Почему женщины не могут носить короткие платья? Почему он называл белых людей «дьяволами», когда у него было так много белых друзей? Почему они не могут ходить в ночные клубы, чтобы посмотреть на белых артистов? Десять лет спустя, после того как они развелись, Сонджи и Али обсуждали эти и другие вопросы вместе с писателем Ричардом Даремом. «Ты никогда не отвечал мне, – жаловалась Сонджи. – Ты думал, что мужчина должен быть единственным в доме, кто знает, о чем говорит, поэтому спрашивал совета у мусульманских мудрецов… Ты не мог понять, почему я, такая маленькая и ничтожная, не могла согласиться с правилами и посмела задавать вопросы».

На это Али ответил: «Ты не давала мне то, что я ожидал от мусульманской женщины».

Однажды Али разозлился, когда застал свою жену за нанесением теней для век.

«Ты схватил мокрое полотенце и начал со всей силы оттирать мое лицо», – вспоминала Сонджи.

«Я правда сделал это? – сказал он. – Мне жаль. Если бы я знал тогда то, что знаю сейчас, мы бы до сих пор были женаты. Видишь, поначалу я был словно религиозный фанатик… Я вел себя так, будто любой шаг в сторону от правил представлял опасность».

В начале марта, когда Али все еще восстанавливался после операции по удалению грыжи, он отправился в Кингстон, Ямайка, чтобы посмотреть бой Шугара Рэя Робинсона против Джимми Бичема на «Национальном стадионе». Несмотря на то что Робинсону было почти сорок четыре года, он оставался действующим спортсменом и в 1965 году четырнадцать раз выходил на ринг. На вечеринке перед боем Али взъелся на Сонджи из-за ее оранжевого вязаного платья. Прямо на глазах у гостей он встал перед своей женой и попытался одернуть подол платья, чтобы прикрыть ее колени. Сначала Сонджи подумала, что это шутка. В конце концов, вокруг не было мусульман, и Али не только купил для нее это платье, но и ранее тем же вечером помог ей надеть его. Но когда Али не оставил своих попыток, Сонджи поняла, что он серьезен, и почувствовала себя неловко. Она вышла на балкон и заплакала. Выйдя вслед за ней, Али увидел белого мужчину, который уставился на его жену в коротком платье, и это окончательно вывело его из себя.

«Меня возмутило это платье», – сказал он ей несколько лет спустя перед Даремом.

«Но ты сам купил это чертово платье! – вскрикнула она – Ты выбрал его! А затем ты схватил меня и вывел с балкона, протащил прямо через гостиную, мимо гостей, мимо кинозвезд, мимо президента банка, оперной звезды, мимо Рэя Робинсона и всех остальных. Я плакала и вырывалась, ты тряс меня и кричал, позабыв о том, что все на нас смотрят. А ты знай себе кричал! Ты швырнул меня в ванную, вошел и захлопнул дверь. Я кричала и плакала, а ты пытался растянуть мое платье. В попытках сделать мое платье длинным ты сильно порвал его, оставив меня почти голой. Я пыталась вырываться, а ты боролся со мной, натягивал мою одежду, хлопал меня. Шугар Рэй подошел к двери ванной и начал стучать в нее. “Впусти меня, мужик! Впусти меня!..” – кричал он через дверь, решив, что ты меня убиваешь».

Когда они вернулись в Майами, Сонджи написала прощальную записку и оставила ее на подушке мужа. Когда он вернулся из спортзала, жены и след простыл.

В конце концов Али выследил ее в Чикаго, они наговорили по телефону «на восемьдесят пять долларов», как сказала Сонджи, имея в виду стоимость междугородного звонка, пока она не согласилась дать ему еще один шанс. Она вернулась во Флориду, пока Али продолжил готовиться к бою с Листоном. Но их ссоры не утихали, а гардероб Сонджи так и остался одним из главных камней преткновения в их отношениях.

Первого апреля 1965 года Али и Сонджи снова разъехались, но на этот раз по профессиональным причинам. Али сел в свой разукрашенный отцом автобус «Красный малыш», чтобы выехать из Майами в Чикопи-Фолс, штат Массачусетс, где он будет готовиться к матчу-реваншу с Листоном, который был перенесен на 25 мая. В поездке его сопровождали несколько спарринг-партнеров, его повара и четыре белых журналиста. Рахман Али ехал следом на томатно-красном «Кадиллаке» своего брата.

Автобус был припаркован перед домом Али, и все уже были готовы выехать, когда Сонджи выкрикнула с порога: «Али, что там с химчисткой?»

– Все доставлено, – сказал чемпион-тяжеловес своей жене.

– Что по поводу моих туфель из магазина?

– Все сделано.

– Тогда вынеси мусор.

Али приложил палец к ее губам: «Ш-ш-ш. Чемпионы не выносят мусор». Сонджи повысила голос: «Я повторяю тебе, Али…» Али вынес мусор и сел в автобус.

«Красный малыш» был автобусом фирмы Flexible 1955 года. От него пахло сигаретным дымом, пирогами с начинкой из белой фасоли и жареной курицей (последняя была приготовлена и упакована Сонджи в промышленных количествах, чтобы Али и его попутчикам не пришлось останавливаться и проверять расовую терпимость владельцев ресторанов во Флориде и Джорджии). Али вел одной рукой, не заботясь о трафике в Майами, и оглянулся через плечо, чтобы сообщить своим попутчикам, как сильно им повезло: «Просто подумайте, весь мир хотел бы сидеть в этом автобусе со мной, но повезло только вам. Мы будем дышать свежим воздухом, смотреть на красивые деревья и есть эту курицу, и вы можете взять у меня интервью, пока я буду вести свой красивый автобус со скоростью в восемьдесят пять миль в час».

Неожиданно он задал вопрос:

– Кто-нибудь одолжит мне на бензин? – Он указал на репортера в очках. – Как тебя зовут?

– Поуп, – сказал Эдвин Поуп из Miami Herald.

– Поуп, одолжи мне сотню долларов.

Поуп и другие пассажиры автобуса все еще не знали, как обращаться к Али. «Мухаммед» звучало глупо. Боксер настаивал, что Клей – больше не его имя. Если он был в хорошем настроении, то он мог отзываться на Кассиуса, но большинство мужчин осторожно обращались к нему просто как «чемпион». Белым пассажирам было трудно представить себе, что капитаном их корабля в этом путешествии был человек из жестокого мира Малкольма Икса и Элайджи Мухаммада. Али шутил без устали, в том числе позволяя себе остроты о расовых беспорядках в стране.

«Следующая остановка Бостон, – сказал он. – Но сначала мы остановимся в Сельме и Богалусе». Он шутил о передрягах, с которыми им пришлось бы столкнуться, если бы их маршрут лежал через Глубокий Юг: «Не волнуйтесь, если мы присвистываем вслед девушкам, это цветные девчонки, поэтому никого не повесят».

Лучшего источника материала для статей репортеры и представить себе не могли. Каждое слово, каждое действие Али просилось в печать. Поуп печатал свои истории на портативной машинке «Смит-Корона», пока автобус подбрасывало на кочках. Когда Али покидал место водителя, он протискивался рядом с Поупом, чтобы посмотреть, что он печатает, и давал ему замечания и дополнительные комментарии. Во время остановок журналист находил таксофон, звонил своему редактору и диктовал колонку. К счастью для Поупа и его читателей, останавливались они часто, ведь Али не мог просто так проехать мимо города, не позволив тамошним жителям выразить свою признательность за его визит.

К ужину первого дня поездки они даже не покинули Флориду, а запас жареной курицы Сонджи уже подходил к концу. В Юли, к югу от границ Джорджии, автобус остановился у придорожного кафе. Огромные бензозаправочные насосы блестели, как надгробия, под освещением заправки, а грузовики заполонили щебеночную стоянку. Бундини Браун и несколько белых репортеров вышли из автобуса и направились в закусочную.

«Тебе там не рады, – Али предупредил Бундини. – Даже не пытайся».

Бундини, одетый в джинсовую куртку с надписью «Охота на медведя», такую же, как Али носил перед боем с Листоном, все равно вошел. Чемпион и некоторые из его спарринг-партнеров остановились возле заправок, глядя ему в спину. Бундини был одним из немногих людей в окружении Али, который осмеливался спорить с чемпионом. Он сказал ему, что «Нация ислама» ведет его по ложному пути, что черные и белые люди ничем не отличаются и что это лишь вопрос времени, когда расовые предрассудки останутся в прошлом. В какой-то момент Элайджа Мухаммад предложил Бундини пятьдесят тысяч долларов в год, чтобы он стал мусульманином. Главным образом это было сделано для того, чтобы он перестал сеять опасные идеи в сознании Али. По словам сына Бундини, тот посмеялся над этим предложением: «Что за религия у вас такая, если вы платите людям за то, чтобы примкнуть к ней?»

За эти годы Али бесчисленное количество раз увольнял и нанимал Бундини. По правде говоря, создавалось впечатление, что ему нравилось спорить со своим главным мотиватором. Большинство людей из его окружения говорили только то, что желал услышать чемпион, но не Бундини – тот бросал ему вызов.

«Хорошо, Джеки Робинсон, – сказал Али. – Будешь моим переговорщиком. Если ты вернешься обратно без головы, то я буду знать, что нам не рады».

Бундини зашел через входную дверь, миновал шесть-семь белых парочек и сел в углу. Репортеры присоединились к нему.

«Мне очень жаль, – сказал менеджер, выйдя из-за прилавка. – Для черных заведены отдельные места».

Из кухни выглянули два черных повара. Бундини и репортеры пытались спорить, но менеджер, обращаясь к журналистам, а не к Бундини, сказал, что он ничего не может сделать.

Входная дверь открылась, и зашел Али, но не для того, чтобы спасти ситуацию, а чтобы унизить Бундини.

«Ты дурачина! Что с тобой не так? Чертов придурок», – вспоминает слова Али Джордж Плимптон, один из журналистов, который зашел в кафе. Ноздри Али раздулись, а голос яростно гремел: «Убирайся отсюда, ниггер, тебя сюда не звали!» Али схватил Бундини за куртку и выпроводил его за дверь. Бундини пролетел через всю стоянку, «словно им пульнули из рогатки», как писал Плимптон. Чемпион пустился за ним вдогонку со словами: «Я так рад, Бундини! Я рад, что тебя выставили, Бундини! Тебя выставили!»

Бундини опустил взгляд на свои ноги. «Оставь меня в покое, – сказал он. – Я имею право есть здесь! Я свободный человек. Меня создал Господь».

Он вырвался от Али и спрятался в автобусе. Но Али не отставал от него, называя дядюшкой Томом, и велел ему кланяться.

Бундини протестовал. Ведь он служил в армии! Он имел право есть, где ему заблагорассудится. Менеджер закусочной еще обязательно пожалеет о своих действиях.

«Дядюшка Том! Дядюшка Том!» – кричал Али.

«Оставь меня в покое», – едва слышно отозвался Бундини, повесил голову и заплакал.

В пятидесяти милях вверх по дороге, в Брансуике, штат Джорджия, автобус остановился у другого придорожного ресторана. На этот раз без разъяснений Али провел свою команду внутрь, попросил столик и сел. Он был тверд, как диктатор или вождь племени, который однажды может привести своих последователей к невиданным вершинам, а на следующий день приказать им совершить самоубийственную миссию; его приказы загадочны и не обсуждаются.

Он взял кувшин и налил сливки в свою чашку кофе.

«Бундини! – крикнул он. – Посмотри, я уладил расовые разногласия в этой отдельно взятой чашке кофе».

Бундини засмеялся. «Однажды, – сказал он, – мы узнаем, кто из нас сумасшедший. Я думаю, что им окажешься ты».