Загрузка...
Книга: Москва рок-н-ролльная. Через песни – об истории страны. Рок-музыка в столице: пароли, явки, традиции, мода
Назад: С чего начиналась «Горбушка»?
Дальше: Москва Анатолия Крупнова

Листопад в Перове

Социологи утверждают, что любители различных музыкальных стилей локализованы в совершенно определённых московских районах. В одних районах столицы большинство молодёжи являются болельщиками тяжёлого металла, в других – поклонниками джаза, в третьих – гребцами «новой волны». Перово всегда славилось своими хеви-метал-традициями. А потому мы сегодня гуляем здесь с лидером популярнейшей московской хеви-метал-группы «Легион» Алексеем Булгаковым, который рассказывает о тайнах своего родного района.

 

Алексей Булгаков и группа «Легион» заняли на «Фестивале Надежд» 2-е место. Наградой для ансамбля стала запись на радио нескольких композиций и последующая трансляция их на страны Скандинавии и Голландию. 1987 г.

 

– Сейчас мы идём по Федеративному проспекту, а потом свернём на улицу Металлургов. Вон в том доме живёт Володя Холстинин, – говорит Алексей Булгаков, указывая на дом-башню, стоящий невдалеке, – он тоже теперь наш, перовский. А вон там, на Братской улице, жили музыканты очень популярной в 1980-х хеви-метал-группы «Консул». Где-то здесь жил Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», а сейчас продюсер фирмы «Снегири». Мы с Нестеровым в 1985 году постоянно сталкивались на одном и том же переходе через шоссе Энтузиастов. Я тогда работал на Московском электродном заводе, а он – в каком-то институте. И видно, мы в одно и то же время вставали, завтракали и шли на работу, к восьми часам. Раньше это было строго: попробуй опоздай!

Когда мы подошли к 70-й больнице, Алексей указал на угол белого здания, за которым виднелся красный кирпичный дом постройки 1950-х годов.

– А там мы репетировали, когда нам было по четырнадцать лет. Это был наш школьный ансамбль, и я в нём начинал как бас-гитарист. В нашу комнатку для репетиций мы пробирались через основной корпус больницы, и зрелище это было удручающее: умирающие старушки прямо в коридоре лежали…

Алексей вдруг резко остановился и указал на другую сторону улицы:

– А там, в соседней школе, через дорогу, играли наши соперники. У них тоже был свой бенд, они тоже пытались делать свои песни. Я помню, что мы друг перед другом так круто носы драли!..

– Вы сразу начали играть тяжёлую музыку?

– Нет, конечно. Мы пытались что-то и от The Beatles, и от Deep Purple брать – развивались, как говорится, потому что в восьмом классе мировоззрение ещё детское, сырое, маленькое ещё. Но уже тогда мы пробовали играть какие-то собственные произведения.

– У нас в стране рок-н-ролл – это музыка для взрослых. Участвуя в жюри различных молодёжных фестивалей, я вижу, что молодые ребята, как правило, ещё не понимают, что они играют.

– Да, это правда, – согласился Алексей, – детей легче научить выступать с песенками в «Утренней звезде», чем рок-н-роллу. И обрати внимание: все более или менее знаменитые рок-музыканты – это люди, которым далеко за тридцать.

– В тяжёлых стилях музыкант – это всегда вождь, всегда трибун, за которым должны пойти люди, а до тридцати лет у человека ещё не сформировалось мировоззрение, не образовалась харизма, которая может увлечь массы.

– Да, все известные рок-музыканты – это уже сформировавшиеся люди, с опытом, со вкусом. Певец в двадцать лет и певец в тридцать лет – это совсем разные люди.

Так разговаривая, мы подошли к дому, где Алексей жил в детстве и юности: белая башня, стоявшая в окружении пятиэтажек. Давно не ремонтированная и слегка замызганная, о чём всё сокрушался Алексей:

 

Лидер «Легиона» Алексей Булгаков на концерте в «Р-клубе». 1998 г.

 

– Ничего не изменилось, как было, так всё и осталось. Даже дома не побелены и не покрашены. Только иномарки вместо «москвичей» и «восьмёрок». Причём иномарок не так уж и много… Там, где я сейчас живу, их больше.

Алексей указал на окна под небесами:

– Вон там мы жили, на двенадцатом этаже, почти на самом верху! Оттуда были видны и Останкинская башня, и Кремль, и солнце попадало прямо в окна!

Я задрал голову: белые стены, отражающее солнце, и синее небо. Выше были только облака.

Алексей, глядя в своё детство, начал вспоминать обитателей родного дома:

– На нашей лестничной клетке было ещё три квартиры. С соседями из первых двух мы дружили, а в третьей квартире жила странная семья, в которой муж и жена (его звали Саша, а её – Марина) изрядно поддавали. Когда Марина наклюкивалась, то Саша выставлял её за дверь. Марина ломилась в закрытые двери и орала: «Саша, открой мне дверь! Иначе я позову мужиков, и мы высадим её!» А когда напивался Саша, то Марина, в свою очередь, тоже выставляла его из дому. Тогда начинался прикольный диалог. Саша кричал: «Маринка! Открой мне дверь!» Марина отвечала: «Я тебе не открою, пока ты не проспишься!» – «Мне надо проспаться дома!» – «Не открою!» – «Тогда я тебя взорву!» – «Хорошо! Взрывай!» – «А знаешь чё? Я тебя взрывать не буду. Я тебя сожгу!» Как в цирке! И мы всё это слушали. Двери-то были не как сейчас, бронированные, а из ДСП, и из-за них было всё слышно! Но как-то я поутру иду в школу, выхожу на лестничную площадку, а там половина двери сожжена. И я понял тогда, что всё это были не шутки. У нас был, к сожалению, маргинальный район. Все дома, стоящие здесь, давались от завода «Серп и молот» людям, которые на том заводе работали. А «Серп и молот» – это не какое-нибудь маленькое КБ, это огромный завод, на котором были собраны люди не только из Москвы, но и из других городов, из других областей. Им тоже давали квартиры тут, в Перове. Родители детей, которые здесь родились, по сменам вкалывали на заводе, в «горячих» цехах, с 9 утра до 9 вечера, а дети были предоставлены сами себе. Нередко здесь и поножовщина, и драки бывали. И мне тоже не раз доставалось…

– Били?

– И старшие гоняли, и между младшими разборки были, и даже взрослые мужики детям подзатыльники раздавали.

– И мужики? Обычно они ведь стараются детей не обижать!..

– Здесь обижали, и не раз. Винных магазинов поблизости было много, и как мужики нажрутся, так и начинались проблемы: где бы и у кого денег стрельнуть? Они отнимали деньги и у женщин, и у детей.

– С кем ты дрался и где?

– Да вот прямо здесь разборки и происходили. – Алексей остановился на углу улицы и огляделся вокруг. – Это как раз 10-й проспект. Здесь невозможно было не драться, потому что на 10-м проспекте была своя банда, на улице Металлургов – своя, и у нас – тоже своя, и, например, у кинотеатра «Берёзка», это дальше, по Новогиреевской улице, там другие ребята жили. И что мы делали? Ходили ночью друг у друга деньги сшибать. Естественно, многие друг друга знали в лицо и потом приходили разбираться: кто у кого с Новогиреевской или с Федеративного отнял деньги. Ну и дрались. Бывало, что сильно дрались, а бывало, не очень…

Я оглянулся. Вполне будничный перекрёсток, перечерченный с двух сторон пешеходными «зебрами», а с третьей – «лежачим полицейским». Кусты сирени окружали его по двум ближним сторонам. Серенькие пятиэтажки выстроили в ряд. Жирафовидные тополя тянули свои шеи выше домов. Ничего запоминающегося, никаких ярких ориентиров, в другой раз пройду мимо – и взглядом не задержусь. Но оказывается, именно здесь в боях с окрестными мальчишками Алексей Булгаков воспитывал в себе право на свой собственный рок, свой голос, свою биографию. В сражениях, разъярившихся когда-то на этом сиреневом перекрёстке, закалялся «металл». Уверен, не будь тех драк, не было бы и обкатки стали…

Алексей тем временем уже тащил меня дальше:

– Сейчас, как пройдём мимо, ещё покажу, где драки у нас происходили…

– А кто твои родители? – спросил я, когда мы закончили осматривать места юношеских боёв.

– Моя мать работала рядом, в «Детском мире» на Зелёном проспекте. А отец работал в ЦАГИ, в Центральном авиационном государственном институте, что на улице Радио, там у них основной центр, а филиал – в Жуковском, и я помню, что отца частенько туда посылали на испытания. Отец меня научил разбираться в самолётной технике. Я навскидку могу определить, какой самолёт летит, какого он типа, сказать, какая у него вместимость пассажиров и сколько он может лететь без посадки… Он же мне объяснил, что такое американский «Шаттл», а что – наш «Союз». Ещё он очень хорошо разбирался в морских кораблях: какие бывают торпеды и торпедные катера… С ним очень интересно было разговаривать.

– А как твои родители относились к тому, что ты рок-музыкой занимаешься?

– Нормально. И не отрицательно, но и не положительно. Мать мне гитары покупала, но особо не поддерживала меня. В принципе в плане творчества я был предоставлен сам себе. Мы брали гитары, ходили здесь и пели песни.

– Какие?

– Да разные! И блатные, и какие-то народные. Вон на той детской площадке мы как раз и орали песни, – указал Булгаков в направлении раскрывшегося меж домами уютного дворика. – И девчонки здесь, конечно, к нам присоединялись. То здесь мы посидим, то там. Что это давало? Я развивал свой голос, поскольку я пел громко. И видно, голос здесь я закалил, поскольку мы орали песни и зимой, и летом.

– Зимой-то, наверное, по подъездам?

– Не только. Мы и на улице частенько пели. Пива выпьешь – и ходишь тут, горланишь. Милиции здесь фактически не было, а из взрослых никто замечания не делал. Спел я однажды две свои песни, ко мне подошёл знакомый парень и говорит, что у него тоже есть песни, которые он сам написал, – так я и его песни попробовал спеть, те, которые мне понравились. То есть я тогда уже попробовал петь песни чужого авторства – и это был очень ценный опыт.

– А то, что ты играл музыку, это ничего не значило в здешней социальной иерархии?

– Вначале ничего не значило. Здесь всё у нас начиналось в сыром виде. В первобытном. Отсюда мы вышли, созрели-то мы в другом месте, в ДК Московского локомотиво– и вагоноремонтного завода. Это чуть подальше, в сторону Карачарова. Вот там это уже стало кастой. А здесь только-только мировоззрение формировалось.

Мы подошли к стандартному четырёхэтажному школьному зданию, на пустыре перед которым валялась брошенная хоккейная коробка. Суровое лицо Алексея вдруг посветлело:

– А вот и школа № 423, в которой я учился и ритмы барабанные отстукивал на уроках. Тогда кумиром для нас был Макаревич. Мы не только песни его пели, но и подражали ему в причёске…

– «Легион» здесь появился?

– Нет, «Легион» родился дальше, на 2-й Владимирской улице, куда я позже переехал и где познакомился с Олегом Царёвым, с которым мы и основали нашу группу. Но у нас не было репетиционной базы, и я предложил пойти в мою школу, где у меня оставалось много знакомых. Мы попросили завхоза: «Дайте нам, пожалуйста, актовый зал для репетиций, а мы будем для вас играть всякие вечера». И на таких условиях нас пустили сюда заниматься, но мы недолго тут просидели, потому что… рок-музыка же всегда всем мешала: это было и очень громко. И через два года нас убрали отсюда, но тем не менее именно здесь я и написал «Листопад», свой хит.

– Какой же это был год?

– Осень 1981-го.

– А что тебя побудило написать про листопад?

– Осень – моё любимое время года. Летом всё зелёное, всё немножко монотонное, а ранняя осень – и зелёная, и жёлтая, и красная. Осень мне очень нравится своим обилием красок.

– Как ты пишешь свои песни? Тебе нужно гулять по улицам или ты сидишь дома с гитарой и струны перебираешь?

– Да, я должен гулять.

– И где ты обычно гуляешь?

– Я сейчас живу в Выхине и там же гуляю. В Косине, в лесу, меньше народу и никаких собак. У меня есть такие укромные места, где я могу просто ходить: сто метров вперёд, сто назад, – именно там у меня какие-то мелодии и рождаются. Я смотрю на небо, на деревья… а потом иду домой, беру гитару и начинаю играть. Песни у меня рождаются там, где свобода, где природа, где гуляет ветер. Даже бывало так, что льёт дождь, а я выхожу на улицу, встану где-нибудь под деревом и просто стою и напеваю что-то – кайф! Когда заканчивается зима, приходит апрель, а с ним – слякоть, то состояние противное. И в такое время у меня, как правило, никогда ничего толком не получается. У меня песни в основном рождаются осенью.

– А где ты гулял по Перову, когда писал свой вечнозеленый хит?

– Маршрут был один: дом – училище – репетиция – дом. Сначала я написал слова, потом появилась мелодия.

– Я помню, что в середине 1980-х, когда произошёл взрыв интереса к тяжёлому року, все основные металлические сейшены проходили именно в Перове, в Доме культуры Московского локомотиво– и вагоноремонтного завода.

– Да, это был легендарный ДК МЛВРЗ, железнодорожная станция Перово. Шёл тогда 1986 год. Октябрь. Кстати, именно там я однажды с Володей Холстининым познакомился. Как раз была такая тусовочка: «Чёрный Обелиск», «99 %», «Кросс», мы – полно народу было. Я вышел в фойе и услышал, как стоявший у входа в ДК поэт «Арии» Сашка Елин позвал меня: «Поди сюда!» Подхожу: «Что случилось, Саша?» – «Помоги мне, – говорит, – моего друга из „Арии” провести, Володю Холстинина!» И я помню, что Холстинин стоял у самого входа и толпа все прибывающих зрителей его размазывает по стеклу. Елин пытается как-то его затащить внутрь, дёргает за рукав пальто и кричит: «Лёша, давай вместе с тобой! Давай! Давай!» Мы дёрнули – и Холст влетел внутрь. Отряхнулся и говорит мне: «Здравствуйте, меня зовут Володя Холстинин». И мы с ним под ручку пошли за кулисы. Елин семенил рядом и приговаривал: «Вот тебе спасибо! Вот спасибо! Класс!»

– А народ Холстинина не узнал?

– Тогда «Ария» только-только записала свой первый альбом «Мания величия». В Москве они как «Ария» ещё не выступали, и в лицо их никто тогда не знал. Это был состав, где вместе с Холстининым играли Грановский, Большаков и Львов, ушедшие потом в «Мастер»…

– А почему именно в ДК МЛВРЗ всё это происходило?

– У нас в 1984 году в ДК МЛВРЗ была репетиционная база. Там были две молодые женщины, Люба и Рита, директор Дома культуры и её заместитель, которые приходили на работу как раз в то время, когда мы репетировали. Я думаю, мы их приучили к нашим мелодиям и к нашему стилю музыки. И когда наступила перестройка, они нам сказали: «Ребята, отчего бы нам какой-нибудь крутой сейшен не организовать?!» И мы сделали один сейшен, потом другой, а потом это приобрело грандиозный размах. И получилось, что ДК МЛВРЗ стал оплотом металлической рок-музыки…

 

Вот так, защищаясь от многочисленных внешних угроз, перовские мальчишки создавали свой мир.

Маргинальная молодёжь нашла в этом стиле выход своим комплексам и страхам. Структура хеви-метал имеет не только художественную ценность, но и наполнена языческими культовыми обрядами, позволяющими пережить трудные времена. Поэтому огромная популярность тяжёлых стилей у нас проявилась и как следствие общемировой тенденции, и потому, что у молодых людей накопилось слишком много неуверенности в собственных силах. «Металл» давал возможность людям почувствовать себя сильнее.

Назад: С чего начиналась «Горбушка»?
Дальше: Москва Анатолия Крупнова

Загрузка...